Forgive and Farewell

Себастьян работал в саду миссис Баркли или Барнс, он точно не помнил. У неё был поистине огромный и красивый сад, и сейчас, в конце апреля, в нём вовсю цвели цветы, наполняя воздух приятным сладким ароматом. Себастьяну нравилось работать в саду. Эта работа была не настолько тяжёлой физически, а скорее монотонной и успокаивающей. К тому же, свежий воздух, тёплое солнце и природа вокруг были приятной противоположностью атмосферы дома Соломона, где он проводил слишком много времени. В этом саду росло много цветов, но внимание Себастьяна привлекли крупные сиреневые гроздья глицинии. Плетущееся растение покрывало большую садовую арку, наполняя всё вокруг сильным медовым ароматом. Этот запах заставил грудь Себастьяна сжаться от непонятной ему самому ностальгии, было что-то в нём такое трепетное и светлое. Цветы пахли, словно жасмин и сирень одновременно, словно кружка душистого чая перед сном или прогулка в беззаботном детстве по деревне, когда тебе некуда спешить, а впереди ещё всё лето. Себастьян сразу же подумал, что Оминис будет рад получить букет этих цветов. Вообще Себастьян всегда имел проблемы с тем, чтобы выражать свою любовь словами, и вместо этого он предпочитал дарить подарки тем, о ком он заботится. Он не особо задумывался, это всегда выходило само собой, как что-то совершенно естественное для него. Он помнил, как в самом детстве, когда их родители ещё были живы, он мог сорвать полевой цветок, чтобы аккуратно вплести его в тёмную косу сестры или отдать ей все ягоды дикой земляники, которые нашёл в небольшом лесу рядом с их старым домом. В Хогвартсе он, не колеблясь, отдавал Анне все, даже самые редкие коллекционные карточки шоколадных лягушек, несмотря на то, что ему самому нравилось собирать их. С Оминисом было так же. Ещё когда они были детьми, Себастьян иногда специально пробирался на кухню, где домовые эльфы щедро делились с ним яблочным пирогом, который Оминис обожал, и Себастьян притаскивал ему его прямо в спальню, делая вид, что тайная вылазка на кухню не имела под собой единственную цель – сделать Оминису приятно. Начиная с третьего курса, когда появилась возможность ходить в Хогсмид, Себастьян бывал там в основном в компании сестры и других однокурсников. Оминис редко ходил туда, он чувствовал себя гораздо комфортнее в замке, привыкший к этому пространству и ненавидящий чувствовать себя уязвимым. Себастьян не помнил ни одного раза, когда он возвращался из Хогсмида без небольшого подарка для Оминиса. Чаще всего это были его любимые мятные шоколадки из «Сладкого Королевства», но иногда и что-то другое, что сумело привлечь внимание Себастьяна, как например та музыкальная шкатулка на четвертом курсе. Себастьян никогда не ждал никаких подарков в ответ. Он действительно не рассматривал это как что-то важное и значительное, как что-то стоящее отдельного внимания. Ему нравилась реакция сестры и друга на его небольшие жесты, нравилось заставлять их улыбаться и поднимать им настроение. Это было гораздо проще для него, чем сказать «я люблю тебя» или что-то ещё такое же весомое и ощущающееся слишком непривычно и тяжело на языке. Себастьян просто надеялся, что его действия говорят эти слова за него. Что Анна и Оминис знают. Может быть, ему стоило всё же чаще говорить сестре, как много она для него значит, пока она была жива. Теперь он часто жалел об этом. Себастьян на секунду подумал о том, что он снова собирается сделать что-то деструктивное своими руками, но сейчас у него не было большого выбора или возможностей, чтобы порадовать Оминиса каким-то другим подарком. К тому же, миссис Баркли (или всё-таки Барнс?) точно не заметит, если он сорвет несколько гроздей глицинии – цветов было так много. Себастьян ощущал почти физическую потребность сделать Оминису приятно и показать, насколько тот ему дорог. Себастьян очень много думал о том, что между ними происходит теперь. После того, как Оминис случайно обнаружил своё письмо у него, после того, как Себастьян вынудил его признаться в том, что его чувства никуда не делись (поступок, за который он ощущал себя полнейшим мудаком), после того неловкого пьяного поцелуя. Себастьян был абсолютно потрясён этим открытием, что Оминис хранил в своём сердце чувства к нему столько лет. Он был уверен, что тот давно перерос их, что это была всего лишь подростковая влюблённость, которая угасла от жестоких слов Себастьяна и его попыток отстраниться и создать между ними расстояние. Вместе с привычными ненавистью и отвращением к себе, Себастьян неожиданно ощутил искорку надежды внутри, хотя было глупо думать, что спустя столько лет у них может что-то получиться, что из разрушенного фундамента их старой дружбы могут прорасти побеги новых и прекрасных чувств. Себастьян изменился с его пятнадцати лет. Прошло много времени. Много потерь и разочарований. Когда он учился на пятом курсе, им двигало желание исцелить сестру, и эта цель захватила всё его сознание. Он был одержим этим, не только потому что хотел избавить её от боли, хотя это и было основной мотивацией, но им также двигало эгоистичное желание спасти последнего члена своей семьи, чтобы не остаться одному. Он так сильно боялся остаться совсем один, потерять последнюю нить, связывающую его с тем счастливым детством, когда рядом были родители, сестра и казалось, что это никогда не изменится. Но нить порвалась. Анна умерла, и он не знал, зачем ему жить тоже. Многие годы последовавшие за этим Себастьян был совершенно потерян. Он не знал, как можно жить без цели, просто жить для себя, для того, чтобы находить какие-то маленькие радости каждый день и наслаждаться простыми вещами. Это был забытый для него концепт. Он был погружён в самобичевание и скорбь, его острый и быстрый ум был сосредоточен лишь на том, насколько он облажался, как брат, как племянник, как сын и как друг. Когда Оминис вновь появился в его жизни, это правда ощущалось как глоток свежего воздуха. Как проснуться после бесконечного душного кошмара. Как почувствовать интерес к чему-то снова, спустя много лет. Себастьян столько всего успел разрушить, и может быть это его шанс наконец-то создать что-то? Что-то чистое и прекрасное. Оминис не верил ему. Конечно, он не верил, Себастьян не мог его в этом винить. Когда Себастьян признался ему в ответ, это было самое смелое, что он делал за очень долгое время. Он был трусом тогда, на пятом курсе. Он был трусом позже, когда позволил Оминису исчезнуть из его жизни. В то время, когда Оминис всегда был таким честным и искренним с ним, открывая своё сердце для него. Наверное, Себастьян просто устал бояться, прятаться, закрываться и отталкивать всех от себя. Он действительно изменился с его пятнадцати лет. В основном он стал ещё невыносимее и циничнее. Но может быть, эти годы почти полного одиночества сделали его более сентиментальным. Тоскующим по присутствию чего-то хорошего и реального в его жизни. Кого-то конкретного. Кого-то, кому он теперь хотел доказать, что тоже никогда не переставал его любить. Новая цель Себастьяна всё ещё не была напрямую про него самого, но это, пожалуй, было самым близким к чему-то здоровому, что у него было за последнее время. Показать Оминису искренность своего признания в чувствах, сделать для него что-то хорошее, противоположное боли, которую он дарил ему много лет. Себастьян всё ещё считал, что Оминис заслуживает кого-то лучше. Кого-то надёжного, кого-то, кто не ненавидит себя и у кого внутри не пустота, а много любви, которой он сможет делиться с ним. Но Оминис не впускал никого другого в своё сердце, и что, если это шанс для Себастьяна попытаться заполнить пустоту внутри себя чем-то кроме угрызений совести? Стать лучшим человеком, достойным такого как Оминис. Себастьян сорвал несколько больших сиреневых гроздей цветов, когда закончил свою работу. Цветы были красивыми, но самым главным был их сильный аромат. Без него этот подарок был бы абсолютно бессмысленным для Оминиса, который не мог насладиться внешним видом букета. Себастьян знал, что Оминис всегда любил такие простые вещи, как запах цветов, пение птиц и ощущение мягкой травы под ногами. Оминис обожал летние каникулы в Фелдкрофте – совершенно не похожие на то, с чем он бы столкнулся в поместье Гонтов. Единение с природой воспринималось им как величайший подарок, который он принимал с благодарностью и даже с некоторым благоговением. Оминису точно должны понравиться эти цветы. Себастьян ждал Оминиса сегодня после обеда, тот говорил, что у него будет выходной на работе. Себастьян волновался, но это было непривычное приятное волнение, а не холодное и тошнотворное. Он не позволял себе полноценно надеяться на что-то, сейчас он был сосредоточен лишь на том, чтобы сделать Оминису приятное, как тогда, когда они ещё учились в Хогвартсе. Просто порадовать его, особенно после того, как тот принёс Себастьяну его любимые пирожные из Хогсмида. Себастьян не привык быть тем, кому что-то дарят, даже если это были просто пирожные. Он чувствовал необъяснимую потребность вернуть равновесие, восстановить баланс этой вселенной. Оминис пришёл позже днём, как и обещал. Он наконец-то был без своего пальто, что можно было сделать сильно раньше, но Оминис всегда до последнего носил тёплые вещи, потому что ему было постоянно холодно. Себастьян помнил об этой его особенности ещё со школьных времён. Он не хотел позволить волнению и страху победить его, поэтому он вручил Оминису букет почти сразу же после его прихода, заставляя его растерянно замереть, держа цветы так, будто они могут поломаться даже от самого лёгкого прикосновения. – Это тебе. Я подумал, что тебе понравится запах, – неловко проговорил Себастьян, смутившись. Оминис нежно прижал цветы к груди, немного опуская голову, чтобы вдохнуть сильнее их аромат. Себастьян заметил, что его щеки порозовели, когда тот вновь поднял лицо, до сих пор выглядя удивлённым. – Спасибо. Мне и правда очень нравится, – тихо сказал Оминис, продолжая прижимать к себе цветы. Неловкая тишина окружила их. Это была какая-то совершенно другая неловкость, не похожая на ту, что была между ними до этого. Это была не та неловкость, когда вы не виделись много лет и отвыкли друг от друга. Это была не та неловкость, когда вы не знаете, как общаться после всего, что между вами было в прошлом, после стольких ошибок и недосказанности. Это была неловкость двух людей, которые недавно признались друг другу в чувствах, а теперь понятия не имеют, что с этим делать. И это была та часть человеческой жизни, в которой Себастьян был настолько отвратительно плох, что ему сразу же захотелось провалиться сквозь землю. Да, он отлично умел чувствовать других людей и использовать своё природное обаяние и харизму, чтобы расположить их к себе и даже получить от них то, что хочет. Но, во-первых, это был старый Себастьян, такой, каким он был в прошлом, а не тот, каким он стал за последние пять лет. А во-вторых, сейчас речь шла про Оминиса. Оминиса, которого никогда было не провести всей этой поверхностной мишурой, он обладал удивительной способностью читать Себастьяна как открытую книгу, что делало его практически полностью неуязвимым по отношению к манипуляциям друга. Оминис всегда прощал его просто потому что любил, а не по каким-то другим причинам. Себастьян был безоружен перед ним, он потратил всю свою храбрость на те слова о своих чувствах и извинения, и это и так было слишком прямо и откровенно для него. Он боялся всё испортить окончательно, если снова попробует поцеловать Оминиса, а тот этого не захочет. Он мог только подарить Оминису цветы, чтобы показать ему, как много для него всё это значит. Он был не самым элегантным и опытным мужчиной в романтических делах, и опять же, Оминис действительно заслуживал лучшего. Оминис робко улыбнулся. – На улице такая замечательная погода. Может быть, нам стоит пойти прогуляться? *** Когда они вышли из дома, хранящего прохладу благодаря своим каменным стенам, их сразу же окружило тепло солнца и те самые особые запахи, которыми пахнет воздух только весной. Неуловимое сочетание, которое предвещает перемены, начало чего-то нового и приближение лета. Оминис вдохнул полной грудью, его тело ощущалось неожиданно лёгким, словно невидимый груз испарился с его плеч. Может быть, дело было в погоде. Может быть, в неожиданном и приятном подарке от Себастьяна. Может быть, в его недавнем признании, которое до сих пор казалось попыткой сгладить углы, угодить Оминису – чем угодно только не правдой, но всё равно крепко засевшем в глубине его сознания. Они шли рядом, Оминис позволил себе не слишком концентрироваться на их пути, хотя его палочка и пульсировала привычным гулом эхолокационного заклинания, зажатая в приподнятой руке. В шагах Себастьяна ощущалась уверенность, как будто он знает, куда они идут. Оминису это было совсем не важно. Он прислушивался к пению птиц вокруг, к шелесту листьев в кронах деревьев, когда ветер игрался с ними, к жужжанию насекомых в цветах. Звуки природы всегда действовали на него успокаивающе. Когда он был совсем маленьким и у него ещё не было палочки, и мир казался ему слишком пугающим и необъятным, а пустота и холод стен поместья были противоположностью ощущения дома, он часто прятался в большом саду, разбитом вокруг здания. В этом саду ему нравилось ощущать себя совсем небольшим, в отличие от поместья, где ему всегда казалось, что он у всех на виду, не важно насколько он большой или маленький, не важно, как хорошо он прятался. В саду он был в безопасности, укрытый тенью густых кустов и деревьев, убаюканный шелестом травы и листвы. Запахи земли, растений и цветов стали ассоциироваться у него с домом, в котором он, как и любой ребенок так сильно нуждался. Оминису казалось, что там его никогда не найдёт резкий и жёсткий голос отца; холодная отстранённость матери, которая никогда не вставала на его сторону; бесконечные строгие правила и наказания. Оминис провёл очень много часов своего детства, тихо играя сам с собой в саду, пытаясь мысленно сбежать от суровой реальности жизни и наследия своей семьи. Ему всегда нравилось проводить лето в Фелдкрофте, в первую очередь конечно потому что рядом были близнецы Сэллоу, потому что он мог оставить позади мрачные тени своего детства от которых бежал, потому что это ощущалось как невероятно долгая ночёвка с друзьями. Но ещё потому что здесь они проводили бесконечное время на улице, и он как никогда ощущал это единение с природой. Сейчас же они с Себастьяном шли по деревне, пока твёрдая земля под их ногами не сменилась мягкой травой. Оминис услышал шум кроны огромного дерева, раскидистого дуба, который был здесь как будто бы всегда. Оминис помнил это место, этот дуб, как ощущалась его шершавая кора под подушечками пальцев, когда он был ребёнком. Тогда это дерево было меньше, ниже, шум его листвы звучал заметно ближе к его голове. Они часто проводили здесь время, играли или просто сидели на траве под деревом, прислонившись спинами к широкому стволу. Было приятно вспомнить об этих временах. Оминис приложил ладонь к дубу, ощущая тепло солнца, проникшее глубоко внутрь, и на мгновение ему показалось, что вместе с шелестом молодых весенних листьев он слышит звонкий смех Анны. – Ты помнишь? – Голос Себастьяна неожиданно рассёк фоновый шум, оказываясь рядом. Его рука накрыла руку Оминиса, направляя её до тех пор, пока его пальцы не коснулись засечек на коре. Он не помнил. Он не помнил, пока не дотронулся, пока его пальцы не погладили вырезанные линии, складывающиеся в буквы их имён. Им было тринадцать лет. Они были вдвоём, Анна в тот день убежала помогать соседке по хозяйству, а Себастьян и Оминис сидели под этим дубом и просто болтали. Себастьян увлечённо пересказывал сюжет очередной книги, которую недавно прочитал, Оминис слушал, правда не очень внимательно, одновременно с голосом друга концентрируясь на окружающих их звуках природы и теребя между пальцами травинки. Воспоминание было внезапным и ярким, словно это было вчера. Оминису казалось, что он даже может вновь ощутить эту сладкую сонную беспечность, которая струилась тогда в его теле. В какой-то момент Себастьяну пришла в голову эта идея. Идея такая ребяческая и на самом деле не очень благородная: Оминис помнил, что не хотел соглашаться сначала – ему было жаль дерево, он не хотел, чтобы на нём что-то вырезали. Но Себастьян как всегда уговорил его, эмоционально объясняя, что дереву не будет больно, и что это будет памятью об этом дне, о них, об их дружбе и лете. Оминис помнил, как его охватили непонятные чувства тогда: какая-то светлая тоска, сжимающая грудь, словно ему уже заранее стало невыносимо грустно, что этот момент закончится так же, как и этот день, и это лето. Что может быть их дружба тоже однажды закончится. Что Себастьян, такой громкий, занимающий собой всё пространство вокруг, смешной и очень добрый тоже станет просто воспоминанием для него. Оминис помнил, как потрогал их имена, навсегда увековеченные на коре дерева, когда Себастьян закончил их вырезать. Ствол дуба уже был довольно широким тогда, очень твёрдым, и совсем не было ощущения, что это как-то навредило ему. Это обрадовало Оминиса. Ему очень сильно нравился этот дуб, и тогда идея Себастьяна уже не казалась ему неправильной, скорее наоборот. С того момента прошло почти десять лет. Оминис долго молчал, продолжая касаться пальцами их имён на тёплой коре. Было странно думать о том, что в их жизнях столько всего изменились, а эта надпись всё ещё здесь. Точно такая же, какой была, когда им было тринадцать. – Да, я помню, – наконец ответил он и опустил руку. Себастьян, наверное, тоже думал про тот летний день. Он больше ничего не говорил, просто стоял рядом, и пространство между ними было наполнено шелестом листьев и воспоминаниями. Наконец Себастьян уверенно взял Оминиса за руку и повёл куда-то за собой. Они шли какое-то время, под их ногами только трава, вокруг стрекот кузнечиков и тихий гул шмелей. – Я иногда лежу тут, когда погода позволяет, – Себастьян потянул Оминиса за собой вниз, неожиданно остановившись. – Мы на окраине деревни, тут обычно никого нет. Только трава. Оминис аккуратно опустился на землю, ощущая, как приминается под его весом трава, как рядом ложится Себастьян, почему-то не выпуская его руку. Какое-то время Оминис сидел, привыкая к новому пространству, трогая свободной рукой травинки и какие-то мелкие цветочки, пока не осмелился тоже лечь на спину, доверившись этому месту. Внутри образовавшегося между ними пространства каким-то образом было тише, даже кузнечики шумели где-то в отдалении. Трава была прохладной, но не холодной, солнце ощущалось вечерним и ласковым на лице. Было спокойно и почти также беззаботно, как в детстве. Даже рука Себастьяна была каким-то ностальгическим ощущением. – Небо сейчас очень красивое. Розовое. И облака похожи на перья. Оминис улыбнулся. Ему всегда нравилось, когда Себастьян описывал ему то, что видит, несмотря на то, что он никогда не сможет понять и представить, как выглядят цвета и вообще что-либо в этом мире. Оминис мог мыслить только в тех категориях, в которых существовал всю жизнь: в тактильных ощущениях, звуках и запахах. Себастьян это знал, но всё равно рассказывал ему в подробностях про всё вокруг, особенно, когда они ещё были детьми. Оминису в целом было всё равно, что ему рассказывает Себастьян – он в любом случае его всегда слушал, а Себастьяну судя по всему нравилось описывать ему мир. Это был чужой мир, не принадлежавший Оминису, существующий параллельно, недоступный для его сознания. Оминис почти не грустил по этому поводу. Для него это было недопустимо. И конечно же он понятия не имел, что такое розовый цвет и как выглядят перья. – А солнце видно? – Да, но оно уже очень низко. Красное и большое, садится за горизонт. Оминис услышал, как Себастьян пошевелился, поворачиваясь на бок лицом к нему. Он продолжал держать Оминиса за руку, не сжимая, не переплетая их пальцы и не убирая её. Он просто держал его. Ровное и постоянное ощущение. Оминис повернулся к нему лицом тоже, повинуясь какому-то непонятному импульсу. Он почувствовал тёплое дыхание на своей щеке. – Можно я тебя поцелую? – тихо спросил Себастьян. Оминис застыл. Этот простой вопрос удивил его сильнее, чем если бы Себастьян просто взял и поцеловал его сейчас. Оминис никогда не думал, что об этом можно спросить. Что у него можно получить разрешение на это действие, а не просто забрать поцелуй с его губ. Когда Оминис был маленьким ребёнком, он не ощущал, что его тело принадлежит ему, что его личность принадлежит ему, что он может что-то решить, чего-то хотеть или не хотеть. Его никогда не спрашивали. Когда он вырос, он бессознательно и отчаянно искал это – свою независимость, границы своего тела и своего сознания. Он всегда закрывался, защищался и прятался. Было очень мало людей, кого он подпускал к себе по-настоящему. Оминис подумал о том, что этим вопросом Себастьян только что смог исцелить в нём те раны, которые он сам же и нанёс раньше, когда столько раз предавал его доверие. Что всего лишь от одного этого вопроса Оминис ощутил себя таким целым, каким не ощущал почти никогда. – Да, – уверенно ответил Оминис, и губы Себастьяна прижались к нему, медленно и осторожно целуя, пока его рука продолжала держать его, словно самая непоколебимая вещь в этом мире.