Банни Бэйб

Чонгук врывается в полутёмный зал, толкнув стеклянные двери. Щёки красные, лоб мокрый, чёлка липнет к вискам, а куртка висит на одном плече. Лавируя между столиками и диванами, он на ходу сдирает куртку через ремень висящей на плече сумки. Чёрт бы подрал этот автобус, которому приключилось заглохнуть именно тогда, когда студент выскочил из универ вот прям впритык. Ждать следующего он не стал и устроил спринт по пересечённой местности. И всё равно опоздал. Тэхён уже, разумеется, за стойкой. Ножом для колки льда он разбивает внушительную глыбу на мелкие кусочки и ссыпает их в металлический контейнер. Чонгук проскальзывает в бар и приближается к нему. Бармен, судя по всему, говорит по телефону, зажимая его между плечом и ухом, не отвлекаясь от работы. — Сонбэ... — негромко зовёт его Чон, — Я опоздал... — Здорóво, Банни, — Тэхён скашивает на него глаза, — Не ссы, админ в бухгалтерии. Так что шевели батонами. — Окей. В раздевалке Чонгук оставляет сумку и куртку, поправляет сбившийся ворот рубашки и повязывает фартук. Надо бы умыться и зачесать мокрые лохмы назад, а то вид такой, будто с факелом от самой Олимпии бежал. Прежде чем удалиться в туалет, Чонгук мимоходом окидывает взглядом шаткую вешалку. Сейчас она мирно стоит, держа на себе пару пальто и намотанный поверх тёплый палантин. Чон облизывает губы и торопится привести себя в порядок. Когда он появляется за стойкой, к ней уже подсаживается пара мужчин. Они заказывают пива и закусок на большую шумную компанию, расположившуюся за столиком в самом дальнем углу. Аккуратно наполняя кружки, чтобы обойтись без пенных шапок, Чонгук бросает косой взгляд на Тэхёна. Тот уже развлекал двух молодых женщин, ловко собирая сразу две "розовые пантеры" в холодные, покрытые инеем бокалы. Всю первую половину смены Чонгуку приходилось бегать кабанчиком к столу любителей пива. Поднос ломился от полных поллитровых кружек. Судя по разговорам, попойка происходила между поставщиками и клиентами какой-то фирмы по укладке асфальта, которые за пивом пришли улаживать рабочие вопросы. Такое в их баре не было редкостью. Обслуживать подобные компании было хоть и хлопотно, но зато они оставляли очень приличные чаевые. Даже не нужно шаркать ножкой и надоедать ненужным стерильным участием с натянутой улыбкой — просто молча и вовремя подавай новое и убирай опустошённое. Флейр-бармен, как всегда, был облеплён женским полом. И сегодня Чонгуку было вдвое более неловко, когда он цеплял краем глаза девичьи спины и длинные волосы и слышал их заигрывающее мурлыканье, которым они умоляли Кима обратить на них особое внимание. Картинки, и так не покидающие голову Чонгука, вспыхивали перед мысленным взором ещё ярче. Надо ли говорить, что уснуть той ночью он так и не смог. Пялясь в потолок, пока за окном занимался рассвет, Чонгук раз за разом проворачивал в голове вопрос, звучавший голосом Тэхёна: "Кто тебе больше понравился, Банни Бэйб? Она или я?" И ведь можно было бы перевести всё в шутку. Скорчить рожу или закатить глаза, мол, шуточки за триста, какой кринж... Да только они с Тэхёном были не в тех отношениях. Чонгук не чувствовал себя равным ему. И из-за разницы в возрасте, и из-за абсолютно другого уровня сонбэ на этой работе. Он-то был в ней как рыба в воде, а Чонгук ещё плавал в нарукавниках. Не смог бы Чонгук так изящно соврать. Знает это, но всё равно прокручивает себя в мясорубке, превращается в фарш, потом снова прыгает и снова прокручивает. А ведь мысль была заманчивая. Просто взять и выпалить: "Ты понравился. Ты, ты, ты. Давно нравишься. Да, я на тебя дрочил, ты доволен? И что ты на это скажешь?", и смотреть, как у сонбэ глаза лезут на лоб. Но это так и осталось в смелых мечтах. Вывалить все накопившиеся чувства разом — великий соблазн, однако это тот фарш, который не провернёшь назад. Не получится потом отмахнуться с вымученной улыбкой и сказать, что всё это тупая несмешная шутка. Но поговорить, в принципе, наверное, надо. Ситуация, которая повисла между ними, сама собой не рассосётся. Чонгук так и будет прятать глаза и прислушиваться перед тем, как открывать любую дверь в баре, а Тэхён... А Тэхён будет жить как прежде. Что ему до чувств бедного трясущегося студента, который боится признаться ему в своей ориентации? Лишь когда компания бизнесменов отчалила, оставив в счётнице приличную сумму, Чонгук смог выскользнуть на улицу на перекур. Тэхён уже стоял там, тяжело привалившись к почерневшему стволу и уронив голову на плечо. Руку с сигаретой он поддерживал на весу, подставив под неё пальцы другой. — Сонбэ... Тэхён поднимает на него глаза. — Свалили твои? — Ага. Чая оставили — хоть залейся. — Молодец, Банни Бэйб. Так держать. Ветер шевелит верхние ветки, пронзающие своими острыми кончиками низко висящее свинцовое небо. Чонгук запаливает сигарету, прячет пачку в карман фартука и смотрит в лицо Тэхёна. Тот выглядит на редкость вымотанным, хотя такого, как он, трудно было сбить с лошади. — Сонбэ... — всё же решается Чонгук. Тэхён, не отлипая от дерева, щелчком пальцев отправляет бычок в урну и скашивает на него глаза. — М? — Насчёт вчерашнего... Чон кусает губу. Его наставник поднимает бровь. — Вчерашнего чего? — Ну... Наш разговор... По поводу того, что... Блин... Чонгук замолкает, судорожно подбирая слова. Беря перерыв, он сильно затягивается, заставляя сигарету прогореть чуть ли не на треть. Язык, как назло, будто завязался узлом и мгновенно утратил способность к связной речи, а мысли сбились в комок спутанных ниток. Надо было хоть тезисы себе накидать, как перед защитой курсовой... А то эта повисшая неловкая тишина заставляет сердце снова пытаться проломить грудную клетку. — Да расслабься ты, Чонгук-щи. Ты прямо комок неврозов. Чонгук впивается ногтями в собственную ладонь. Тэхён назвал его по имени, и это прозвучало для него как трубный глас. Ким вздыхает и утирает лицо ладонью. — Ты принимаешь близко к сердцу то, что этого вообще не стоит. Относись ко всему проще. Чонгук фыркает и опускает глаза. — Легко сказать... — Ну застукал ты меня с девицей. Ну завёлся. Ну передёрнул. Я сказал вчера и повторю сегодня: ты молодой. Тебе положено. Радуйся, что с нижним этажом всё в порядке. Солнце, воздух, онанизм укрепляют организм. С этими словами он выпрямляет колени и наконец-то отлипает от дерева. Приблизившись к Чонгуку, он протягивает руку и ерошит ему волосы на макушке. — Я никому не скажу. Хлопнув по своему обыкновению студента по плечу, он говорит: — Пошли, Банни. Работа стоит. Чонгук вздыхает. Пару секунд он разглядывает недокуренную сигарету, выбрасывает её и молча ступает за Тэхёном. Вот и... Всё? Конфликт исчерпан? Так просто? Даже как-то не по себе — он-то себя накрутил так, что подумывал уже и о варианте, при котором ему придётся искать подработку в другом баре. Этот вариант был на самый крайний случай, да и думать о нём было неприятно, но всё же... И вот Чонгук идёт за сонбэ, смотрит ему в затылок, а он... А почему его голова всё время наклонена к плечу? Спросить он не успевает — как только они оказываются за стойкой, Кима уже поджидают клиенты. Не женщины, что необычно, но бывалый бармен расплывается в дежурной вежливой улыбке. Одинаковой для всех. Чонгука тоже уносят дела рабочие. Но пока он варганит кофе по-ирландски, то и дело оглядывается на наставника. Ким выглядит бодро, но перед клиентами он всегда такой. Но его вид на перекуре Чонгуку ой как не понравился. Как на грех, до конца смены он так и не смог улучить момент, чтобы переброситься с Тэхёном парой слов. Когда у него выдалась свободная минутка между заказами, тот куда-то улизнул, а появился, когда перед Чонгуком уже сидела посетительница и просила добавить в её лонг-айленд побольше колы и поменьше текилы. В какой-то момент до него донеслось: — Оппа, у тебя всё в порядке? Чон зыркнул на клиентку, от которой прозвучал вопрос. Значит, не ему одному показалось? — Разумеется, — как ни в чём не бывало, улыбается ей Тэхён, — У меня всё всегда так замечательно, что сам себе завидую. — Мне показалось, что у тебя что-то болит. Почему ты так клонишь голову? Ни секунды не раздумывая, бармен выдаёт: — Просто не могу налюбоваться твоей красотой, солнышко. Ты сегодня особенно обворожительна. Девушка игриво покачала головой, отмахнувшись ладонью. — Ты такой льстец, Тэхён-щи. У Чонгука засосало под ложечкой. Из-за снедающего его беспокойства остаток смены он был рассеян и никак не мог собрать себя в кучу. Лишь к самому закрытию Чонгук смог подойти к сонбэ. Тот откинулся на спинку одного из диванов и глубоко дышал через приоткрытый рот, широко расставив ноги и раскинув руки. — Тэхён-щи, — без обиняков начал Чонгук, — Что с твоей шеей? Тэхён перекатывается затылком по спинке дивана и обращает на него свой усталый взор. — С шеей? А что не так? — он касается её пальцами, — Вроде на месте. — Тогда подними голову прямо. Тэхён усмехается. — Есть, товарищ командир, — саркастически фыркает он, — Сейчас, только шнурки поглажу. Чонгук приземляется на диван рядом. — Это из-за меня, да? Вместо ответа Ким облизывает губы и прикрывает глаза, и на его лице всё читается более чем ясно. По телефону он говорил, ага. Какой же Чонгук идиот. — Господи, прости, сонбэ... Мне... Мне безумно жаль. Я... Я не хотел... Тэхён взмахивает рукой и роняет её обратно. — Верю, Банни. Бывают в жизни огорчения. Чонгуку хочется сгореть со стыда прямо на этом месте. Ну почему это произошло именно с тем, кому в последнюю очередь хотелось бы причинить боль? Чёрт его дёрнул, размахался граблями... — Почему ты к врачу не пошёл? Тэхён морщится. — Потому что все болячки делятся на два вида: хуйня и пиздец. Хуйня сама пройдёт, а пиздец не лечится. Так вот, Банни, это, — он взмахивает рукой у своей шеи, — Хуйня. Чон цокает языком. — Да конечно, рассказывай, — ворчит он, — У меня самого защемляло шею, я знаю, какая это жопа. Я... Я себя такой сукой чувствую. Прости, сонбэ. Не знаю, каким словами выразить... — Да ну тебя, — морщится Ким, — Прекращай. Я знаю, что ты не хотел свернуть мне башку, и мне этого достаточно. А это... Пройдёт. Не помру. Чонгук щипает катышки с коленей и жуёт губу, соображая, что можно сделать в такой ситуации. Вообще-то он знал, как помочь, но не знал, не будет ли его предложение слишком уж... Чересчур. Но в мозгу вдруг всплыли недавние слова самого Тэхёна: "Относись ко всему проще". И Чонгук решается. Он встаёт со своего места и обходит диван, оказываясь позади Кима. — Сонбэ, подними голову. — М? — Приподними. Чуть-чуть. Тэхён слушается. Чонгук сверху видит, как он беззвучно морщится, приводя себя в вертикальное положение. Гордый. Никогда не подаст виду, что чего-то не может или боится. Этим он отчасти напомнил Чону его отца. Парень берёт шею Тэхёна в руки. Большими пальцами он мягко надавливает на мышцы под кожей, нащупывая центр боли и следя за реакцией сонбэ. Тот не позволяет себе ни вскрикнуть, ни вздрогнуть, но его рука, лежащая на подлокотнике, выдаёт его, рефлекторно впиваясь ногтями в кожаную обивку. — Вот тут? — спрашивает Чонгук. — Ага, — словно прислушиваясь к себе, коротко отзывается Ким. Чон аккуратно растирает кожу встречными движениями ладоней от уха до края ворота чёрной безрукавки. Ему слышно, как Тэхён шумно дышит через приоткрытый рот, но он больше следит за рукой. Сейчас она хоть и напряжена, но скорее оттого, что бармен явно осмысливает, что вообще сейчас происходит. Чонгук заталкивает пытающуюся сковать его неловкость и продолжает свои манипуляции. Разогрев кожу, он надавливает пальцами и начинает выписывать спирали, проминая мышцу чуть глубже. Она напряжённая, жёсткая и сильно сопротивляется, но Чон не решается нажимать сильнее, чтобы не сделать больно. — Это что у нас, — хмыкает Ким, — Сеанс халявного массажа? Чонгук виновато подбирает нижнюю губу зубами. — Это единственное, что я могу сделать. Он захватывает кожу, собирая складку, и катает мышцы между пальцами. Костяшками он то и дело цепляет серьгу-кольцо в ухе Тэхёна. А ещё у него на загривке родинка. Интересно, он сам о ней знает? — Воу. Лежащая на подлокотнике рука расслабляется. Ким даже чуть откидывает голову назад, настолько, насколько может, и прикрывает глаза. — Не больно? — на всякий случай уточняет Чонгук. — Нет, всё шикарно, Банни, — успокаивает его Тэхён, — Можешь и сильнее. А то гладишь меня, как любимую девушку. Чонгук сминает мышцу и отжимает её в сторону груди, насколько позволяет одежда, двигаясь всё так же от уха к плечу. Ким полностью отдаётся в его руки и утробно урчит, как большой кот. — Как ты профессионально это делаешь, — замечает он, — Ещё и массажистом подрабатываешь на полставки? Не прекращая движений, Чонгук несмело улыбается себе под нос. — Да где ж столько часов в сутках найти, чтобы ещё одну подработку взять, — говорит он, — Не, это я ещё в школе научился. У нас на кендо постоянно что-то защемлялось и растягивалось. Пришлось освоить азы. — О как, — отзывается Тэхён, — Ну, раз ты спортсмен, неудивительно, что ты мне так заехал. — Прости. — Да бля, самому не надоело? — Я же комок неврозов. Мне положено. Тэхён вздыхает. Чонгук круговыми движениями пальцев растирает кожу по линии роста волос на затылке. У сонбэ очень толстый и густой волос цвета воронова крыла. Чёрный — это вообще его цвет. Чон невольно залипает, как неяркий свет барных светильников бликует на его макушке. — В следующий раз предупреди, — говорит ему Ким. — О чём? — О массаже. — Зачем? — Я свечи и шампанское организую. — Сонбэ... — А что "сонбэ"? Приглушённый свет, музыка... Такая интимная обстановка... — Да хватит уже. — Так я же ещё и не начинал. Это ты ко мне тут полез со своими прелюдиями. — Тэхён-щи... — Вот тут ещё помни посильнее. — Раскомандовался. — О, да... Оу... Ресницы Тэхёна подрагивают. Он сминает кожу на подлокотнике, но уже не так, как если бы ему было больно. Чонгук массирует размягчившуюся мышцу основанием ладони, а Ким клонит голову в сторону его руки, зажимая её между ухом и плечом. — Знал бы, что ты так заглаживаешь вину, взбесил бы тебя раньше, — бесстыже улыбается Тэхён, постанывая от манипуляций Чонгука. Тот уже вошёл в раж и задвинул своё стеснение. — С маслом было бы ещё лучше, — на голубом глазу выдаёт Чон и тут же запоздало осознаёт, что брякнул. Он-то ничего такого не подразумевал — массажное масло, да ещё и с разогревающим эффектом пришлось бы кстати при защемлении мышц. Но Тэхён уже услышал. — Маслом, значит, — ехидно улыбается он, — И чтобы одежды поменьше, да, Банни? — Сонбэ, я не это имел в... — Учти: я люблю, когда меня целуют за ушком. — Да ну блин, Тэхён-щи!.. — Только при этом не пыхтеть, а то мне щекотно. — Боже... Я имел в виду, что тебе сейчас полезно было бы... — Оу, ю тач май талала... Несмотря на вновь накатившую неловкость, Чонгук лыбится как придурочный и кусает губы, давя смех. Ему порой хотелось разозлиться на Тэхёна, и за многое — и за недостижимый профессионализм в своём деле, и за такую вот нарочитую несерьёзность и дурашливость. Но злиться на него было невозможно. Всерьёз, по крайней мере. Всерьёз им можно было только восхищаться, осознавая, что эти заигрывания со всеми подряд — просто часть его характера. Чонгук поддерживает сонбэ под подбородком с другой стороны, растирая костяшками разгорячившуюся, чуть покрасневшую кожу. Тэхён трётся щекой о его ладонь, изображая кошачье мурчание. Студент качает головой, но ему уже больше весело, чем неловко. — Знаешь, Банни, я передумал, — улыбается Тэхён. — А? Насчёт?.. — Теперь я думаю, что очень-очень на тебя злюсь. Ты сделал мне так больно, так больно!.. Бармен ломает брови и кривится, будто собирается заплакать. — Теперь ты, как честный человек, должен мне полноценную реабилитацию в виде массажа до полного выздоровления. Иначе я не прощу тебя до конца жизни. Чонгук, проминая шею Тэхёна основанием ладони, цокает языком и закатывает глаза. — А как же хуйня, которая сама пройдёт? — Не-не-не, — Ким машет в воздухе указательным пальцем, — Это было до того, как я узнал, какие ловкие у тебя пальчики, крольчишка. Беру свои слова назад. — Значит, ты — не хозяин своего слова? — Хозяин, конечно. Я его дал — я его и забрал. Слово-то моё. Дверь "Staff only" хлопает, и из-за неё появляется администратор бара, Хан Сынмин. Проходя мимо дивана, на котором раскидал свои конечности Тэхён, он останавливается и несколько секунд созерцает происходящее, выразительно подняв бровь. — Парни, — язвительно окликает он, — Снимите номер. Чонгук тушуется и отпускает шею сонбэ, но тот зажимает его руку головой и хватает её за запястье. — Ты-то тут чего до сих пор шароёбишься, Мин-щи? Дома никто не ждёт? — А что? Помешал вашим ласкам, голубки? — Просмотр платный. — Ты смену-то закрыл, порноактёр? — Я хоть раз уходил, не закрыв смену? — Неа. — Ну вот и не еби мозги. Администратор беззлобно усмехается и качает головой. Тэхён-то ведь работник давний и обязательный по натуре, только очень уж своевольный. Но своё право кидать ноги на стол он заслужил — уже лет десять делает бару самую большую кассу. — Ясно всё с тобой. Парня-то хоть отпусти. У него же пары ещё. Лишь когда за спиной Сынмина закрывается дверь, Тэхён со вздохом отпускает Чонгука, напоследок похлопав его по руке. — Ладно, Банни, — говорит он, — Тебе и правда пора. Спасибо за массаж. — Тебе хоть немного полегче? — спрашивает Чон, приглаживая взъерошенные волосы на его затылке. — Гораздо легче. Тэхён упирается руками в колени и с кряхтением поднимается с дивана. — Но ты не расслабляйся. Ким оборачивается и подмигивает Чонгуку. — Если хочешь загладить вину — жду тебя после следующей смены. Студент поджимает губу и кивает. На самом деле, на душе гораздо легче оттого, что он может сделать хоть что-то. — Хорошо. Когда Чонгук покидает бар, свет в окошке маленькой комнатки для персонала ещё горит. Бросив на него взгляд мимоходом, парень поправляет сумку на плече и бредёт на остановку. Пока идёт, он рассматривает свои руки. Они ещё хранят на себе тепло тэхёнового плеча. Чонгук подносит ладони к лицу и тянет носом их запах. Слабый, едва уловимый аромат хорошего парфюма — сладковатый с ноткой горечи — мешается с естественным запахом мужского тела. Его трудно описать, но он будто сам ярко рисует образ своего обладателя — сильный, своенравный, но великодушный и по-своему благородный... Ну или Чонгук просто предвзят. Ещё и влюблён до чёртиков. Вдруг Чон останавливается посреди тротуара как вкопанный. Чёрт возьми. Он ведь натурально облапал Тэхёна. Не просто прикоснулся — он наминал ему шею с четверть часа, если не больше, так, что руки пропитались его запахом. А Тэхёну... А Тэхёну это понравилось. От прокатившейся по всему телу нервной дрожи запоздалого осознания Чонгук дёргает плечами. В груди сладко ёкает, а лицу вдруг становится жарко. Чон судорожно вздыхает, энергично растирает лицо руками и устремляется вперёд широким шагом, пока встречный ветер холодит горящие щёки. Ему не хочется думать, к чему всё это может привести... Или не привести ни к чему. Но эту до ужаса приятную дрожь в пальцах у него никто не отнимет.

***

Из приоткрытого окна тянет прохладой и озоном. Слабое дуновение чуть толкает штору и шевелит угол исписанной тетради с конспектами, колыхая страницу вверх-вниз. Чонгук прибивает её пальцами, захлопывает тетрадь и отбрасывает её в сторону. Из прижатой к уху трубки доносятся длинные губки. Парень нервно постукивает автоматической ручкой по панели ноутбука и бездумно пялится на открытое в браузере окно. Наконец, на том конце раздаётся: — Алло, сынок. — Мам, привет, — говорит Чонгук, стискивая ручку в руке, — Как дела? — Всё путём у нас, — судя по вздоху, женщина с чувством опускается на стул, — Кашеварю вот, взмокла вся. Надо окно открыть. У тебя там как? Как учёба? — Всё хорошо, — скупо отмахивается Чон, с тоской глядя на вкладку в верхней строчке экрана, в которой его поджидали материалы к семинару по необходимой обороне и защите от посягательства, который должен был состояться завтра, — Как там папа? — Телевизор в зале смотрит, — отвечает мать, — Сегодня утром прибежал ко мне, перепуганный. Ой, не могу... — Что случилось? — Да брился перед зеркалом и решил, что родинку себе сбрил. Принёс мне и показывает... Собирался уже обследоваться бежать, испугался, что опухоль вскочит из-за этого. А это ему просто каша на щетину налипла. Я так смеялась, что он обиделся. Кота забрал и сидят теперь там, новости смотрят оба. Чонгук невольно усмехается, хотя голова у него сейчас забита совсем другим. — Передавай ему привет. — Передам. — Я чего звоню... Ты помнишь, каким маслом ты меня мазала, когда у меня защемления были? Для массажа которое? — О боже, Чонгук-и, — судя по голосу, мама ощутимо напряглась, — Куда ты там опять влетел? Подрался, что ли? — Да нет, — морщится Чон, — Это не мне. У меня тут у друга просто... Так же защемило, я хотел ему посоветовать, но хоть убей не помню. — Знаю я твоё "у друга", — ворчит мама, гремя крышкой от кастрюли, — Не тот ли "друг" мне когда-то говорил, что "немножко ушибся" на соревнованиях, а потом приехал с них домой с гипсом и закрытым переломом? — Нет, мам, не тот, — вздыхает Чонгук, — Мне тут негде травмироваться. Правда другу. Женщина хмыкает. — Я как его найду, сфоткаю и пришлю тебе. — Хорошо. — Но с тебя видео. Хочу видеть, что с тобой всё в порядке. — Какое ещё видео? — В зеркало себя сними. Или ещё как. Чтобы я видела, что на тебе нет гипса и бинтов. — Мам... — Не мамкай. А то сама приеду проверять. — Ладно-ладно, видео так видео. В телефоне раздаётся шипение и различимое бульканье. — Что ты там варишь? Мама чем-то стучит, затем звенит крышка — и бульканье смолкает. — Юккедян. Надо отца твоего задобрить, а то дуется там, как мышь на крупу. — М-м. Юккедян. Чонгук с лёгкой завистью проходится языком по кромке зубов. Желудок, услышав вкусное слово, тут же утробно заурчал, тонко намекая на толстые обстоятельства. — Вот как приедешь к нам, приготовлю тебе целую кастрюлю. — Было бы неплохо. В трубке слышится дверной звонок. — Ой, Чонгук-и, — вскидывается мать, — Это ко мне соседка наверняка ломится. Блин, чего она так рано, мы же на шесть договаривались... — Ладно, беги, — хмыкает Чонгук, — Не ссорьтесь там с папой. — Да какие там ссоры. Супчику поест и успокоится. Давай, сынок. Жду видео. Чон качает головой, отбивая вызов, и бросает телефон на кровать. За окном уже почти стемнело, сумрачное небо окрашивалось грязной желтизной. Парень отпивает колу из банки и со вздохом возвращается ко вкладке. Он подпирает голову рукой и, бормоча себе под нос, монотонно читает: "Причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности и прав обороняющегося или других лиц, не является преступлением, если это посягательство связано с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия". Заучивание статей действовало на него покруче любого снотворного. Приходилось максимально держать себя в кулаке и раз за разом перечитывать строчки или выводить их где-нибудь на бумаге, чтобы оттиснуть в памяти. Особенно трудно это давалось, когда все помыслы текли в совсем другом направлении. Чон до сих пор, даже спустя пару дней, возвращается к той ночи после смены в баре, пересматривает в памяти эти минуты, как кадры старой киноплёнки. Так странно — он так стеснялся сонбэ, порой боялся и в глаза ему прямо посмотреть, а потом как-то раз — и просто перешагнул какую-то незримую черту. И осознание этого было приятно до колючих мурашек. Чонгук вспоминал эту довольную улыбку сытого заласканного котяры, с которой Тэхён урчал в его руках, и едва сдерживался от того, чтобы не запищать в ладони, как впечатлительная фанатка популярного певца. Даже его обычные пошляцкие шуточки не портили картины. Тэхён вечно шутит. По-своему с клиентами и по-своему с друзьями и коллегами. И над ними, и над самим собой. Стыдно признаться даже самому себе, что порой жаль, что это всего лишь шутки. Уже ближе к ночи телефон вспыхивает от сообщения — мама таки прислала ему фото того самого масла. Совсем замотавшийся с уроками Чонгук спохватывается, что видео так и не записал. Он берёт телефон и идёт к зеркалу. Разумеется, масло для Тэхёна. Пусть сколько угодно шутит про "интимную обстановку" и "свечи с шампанским", но средство-то хорошее. Он не заслуживает того, чтобы страдать от той мучительной боли, которую так нечаянно причинил ему Чонгук. И он сказал, что ждёт его, чтобы повторить. И Чонгуку этого хватает, чтобы поплыть, как Снегурочка в микроволновке. В конце концов, он же может просто... Помечтать?