Банни Бэйб

Сливки разбавляют смесь мятного и шоколадного ликёров, мешаясь с ними в грязноватую несуразную массу, но стоит добавить к ним льда и как следует встряхнуть шейкер, как вместе они образуют приятный светло-зелёный оттенок, сладкий и освежающий одновременно. В последнее время его движения стали отточенными и филигранными. Руки быстро и профессионально опрокидывают шоты в шейкер, изящным движением переворачивая стопки, а не трясутся и проливают мимо хотя бы пару капель, оставляя следы на ламинированных карточках. Жонглировать шейкером или ловить им дольки лимона он пока не научился, но и на сопливого стажёра больше не тянет. Чон элегантно наполняет бокал, не запачкав свободных краёв, роняет в коктейль веточку мяты и придвигает получившийся "кузнечик" девушке напротив. Та с улыбкой кивает, берёт соломинку и утыкается в телефон, энергично что-то набирая в переписке. Чонгук закупоривает бутылки с ликёрами и отставляет их на полки. Что ж, какой-никакой опыт у него имеется. На новом месте хотя бы не придётся начинать с нуля. В груди тоскливо тянет. Всё его естество протестует против этого шага. Он обводит унылым взглядом ставшее уже таким родным и уютным место: мягкий жёлтоватый свет, диванчики, искусственные пальмы по углам, декоративные маски на стенах... Всё это придётся оставить позади. На главного виновника своих душевных терзаний Чонгук старается смотреть как можно меньше, зато чувствует на себе его внимание. Ещё в самом начале Тэхён подошёл к нему, облокотился на столешницу рядом и, заглядывая Чону в лицо, поинтересовался, куда тот пропал в конце последней смены. Чонгук, не поднимая головы, пробормотал, что подумал, что Ким уже ушёл. Ни о своём решении, ни о подслушанном разговоре он, разумеется, распространяться не стал. — Я тебе звонил, — заметил тогда Тэхён. — Да, я... Я потом только увидел, — пряча глаза, покивал ему Чон, делая вид, что протирание бокалов завладело всем его вниманием без остатка, — Поздно уже было, я не стал перезванивать. Ты что-то хотел? — Хотел спросить, не надо ли тебя подбросить. — Я ж на автобусе. Как всегда. — Ну... Вдруг. — Может, как-нибудь в другой раз?.. У Чонгука аж виски заныли от сдавившего его чувства вины, а в горле застрял тугой липкий комок. Другого раза ведь не будет. "Не хочу, не хочу, не хочу... Пожалуйста, кто-нибудь, остановите меня..." — Замётано, Банни. Не теряйся. Тэхён привычно потрепал его по волосам и отвлёкся на подсевших к стойке клиентов, встречая их дежурной улыбкой. А у Чонгука от места его прикосновения по всему телу вниз разбежались горячие тонкие змейки. "Остановите меня. Кто-нибудь". До чего же это больно — поступать правильно. Тогда, в автобусе, по пути домой это решение казалось таким верным, взвешенным и взрослым. Поберечь нервы, не дать яду проникнуть в самую душу и пустить в неё корни, на выкорчёвывание которых можно потом потратить всю оставшуюся жизнь. Но сейчас, в присутствии сонбэ, когда тот совсем рядом, меньше, чем в паре метров, напропалую болтает и очаровывает смеющуюся с его шуток клиентку, броня крошится и оказывается сделанной не из закалённой стали, а из хрупкого стекла. Чонгук ещё не успел сходить к администратору и объявить ему о своём решении. Он планировал сделать это под конец смены, когда Тэхён пойдёт сдавать кассу и не сможет его удержать. Интересно, а он... Стал бы? Удерживать? Задаваясь этим вопросом, Чонгук невольно вспоминает это тихое и печальное: "Куда ж ты пропал, зайка". И оттого, насколько щемяще ласково прозвучало это "зайка", Чонгуку хочется прямо сейчас стечь на пол и биться об него головой до полной потери сознания. Он так слаб. Он не хочет поступать правильно. Но иначе... Иначе он сломается. Всего одно лишнее "зайка", произнесённое правильным человеком, и его уже будет не собрать. А дальше — та самая полка, на которой стоят все остальные победы обворожительного бармена. Бокал от "кузнечика" остаётся с разводами от сливок и зажатыми его ножкой несколькими купюрами. Чонгук бросает их в кассу и отставляет бокал на поднос с грязной посудой. Слушая, как Тэхён рассказывает внимающим ему дамам средних лет анекдот про пулю и рикошет, Чонгук вспоминает свою первую крупную лажу, когда он только начинал постигать тонкую науку барного искусства. Тогда он больше таскал напитки за столы, чем мешал коктейли. В тот злополучный вечер студент обслуживал стол, полностью занятый такими же дамами от сорока до пятидесяти лет, большими любительницами "Маргариты". Сразу пять бокалов на подносе в сочетании с неглубокими ещё понятиями зелёного пацана о балансе и распределении нагрузок встретили свой трагический конец прямо под ногами этих женщин. Грохот получился знатный, а туфли и брюки клиенток оказались забрызганными текилой с лаймовым соком. Чонгук готов был провалиться сквозь землю. До сих пор от воспоминания о том, как он неслушающимися пальцами собирал осколки, горячо извиняясь перед подскочившими женщинами и изо всех сил стараясь не разрыдаться от позора, отзывались в затылке неприятным копошением. А потом Тэхён просто поднял его с пола одним движением. Забрав из его рук собранные осколки, он заслонил его своей спиной от возмущённых клиенток и с лучезарной улыбкой сообщил им: — Милые дамы, прошу простить великодушно. Вы сегодня настолько сногсшибательны во всех смыслах, что наш прелестный молодой стажёр просто пал под вашими чарами. Подтолкнув Чонгука в плечо, он быстро шепнул ему на ухо, чтобы тот позвал уборщицу, а сам остался забалтывать клиенток. В итоге всё решилось мирно — Тэхён угостил женщин дополнительными коктейлями "за счёт заведения" с бесплатными закусками, а те разрумянились и до конца вечера хохотали над его шутками. Чонгук уже тогда знал, что "за счёт заведения" всегда означает "за счёт работника", и чувствовал себя неуклюжим идиотом. Ему потребовалось потом немало душевных сил, чтобы перебороть мгновенное желание сбежать из места, в котором он так облажался. После смены Чон подошёл к Тэхёну и, пылая щеками и заикаясь, предложил ему в счёт оплаты за ущерб удержать его жалование. Тогда сонбэ впервые взъерошил ему волосы и хлопнул по плечу, сказав: — Не дрейфь, Банни. Пусть этот фейл станет самым большим горем в твоей жизни. За деньги не переживай. Не ты первый, не ты последний. Потом он провёл ему краткий, но ёмкий ликбез по тому, как правильно расставлять бокалы и держать поднос, чтобы донести в целости хоть два, хоть пять, хоть десять бокалов. Ещё и пожурил самого себя, что не рассказал это с самого начала. — Так мне и надо. Пока ты под моим началом, Банни Бэйб, твои косяки — мои косяки. Не плачь. Заточи лучше шоколадку. Чонгук отнекивался, но Тэхён заставил его съесть шоколадный батончик из бара. И пока он ел, сонбэ рассказывал ему, как обрушил однажды почти весь каскад из бокалов шампанского на одной свадьбе, где он подавал гостям напитки. Часть всё же устояла, но штраф ему влепили нехилый. По сравнению с этим пара расколотых "Маргарит" — капля в море. Сегодняшний бармен Чонгук и не узнал бы себя прежнего. У него по-прежнему случались ошибки, и до своего наставника ему ещё расти и расти, но он уже мог считать себя не просто стажёром "принеси-подай", а некоторые наиболее популярные коктейли знал уже наизусть. Тэхён стал для него плечом, на которое можно было опереться. Стеной, за которой можно было спрятаться, чтобы выдохнуть. И каким бы ни был Тэхён с теми, с кем он спал, сколько бы "звёздочек" ни было на его борту, отношения Чонгука к нему это не изменит. Он слишком погряз в омуте глаз своего сонбэ. Хорошо, что Чонгук так и не дал ему ни разу подвезти себя до дома. Когда он заблокирует его номер, к нему не останется ни одной ниточки. С глаз долой — из сердца вон. Как бы ни было больно сделать этот решающий шаг. Одна из клиенток, неосторожно задев бокал локтем, опрокидывает его в сторону бармена. Ему густо плескает на рубашку и стекает на повязанный на поясе длинный фартук. Женщина запоздало подхватывает бокал и с оханьем соскакивает со стула, в смущении хватаясь за щёки. — Ох, простите, молодой человек, — ахает она, пока её подруга пытается собрать разлившуюся лужу бумажными салфетками, — Вот я растяпа... — Ничего-ничего, — спешно успокаивает её Тэхён, хватая тряпку и вытирая ею разлитый коктейль, — Вы сами не испачкались? — Нет-нет, что Вы, — женщина виновато ломает брови, — Честное слово, так неловко... — Говорят, это на скорую смену погоды, — обнадёживающе улыбается ей бармен, — Примета такая. Примета приметой, но пятно слишком большое и заметное. Не торчать же так до конца смены. Тэхён подзывает к себе Чонгука и шепчет ему на ухо: — Банни, постереги тут минутку. Я переоденусь и вернусь. Чон кивает. Тэхён подталкивает его вперёд, широким жестом представляя клиенткам: — Дамы, это наш второй пилот. Его зовут Чонгук и он не даст вам умереть от жажды. А я ненадолго вас покину, с вашего позволения. Уходя, он коротко бросает ему в то же ухо: — Две "Маргариты", текилы поменьше, лайма побольше, один без соли. — Хорошо, — отзывается Чон. С того самого раза "Маргарита" стала постоянным символом его позора. Но он уже не тот трясущийся пацан, у которого всё валится из рук. Сейчас ему ничего не стоит эффектным движением руки обвести ободок бокала четвертинкой лайма и опустить его в соль, образовав ровный и аккуратный краст, а после перелить коктейль из шейкера и поставить бокалы перед раскрасневшейся от собственной оплошности клиенткой и её подругой. Те принимают их со скромными улыбками. Но идиллия длится недолго. Дремлющую под монотонные переливы фоновой музыки атмосферу бара резко и без предупреждения прорезает грохот распахнувшейся двери. Створка ударяется о стену, отзываясь надрывным звоном, а в тускло освещённое помещение вваливается грузное тело. — Где этот обсос? Женщины почти подпрыгивают на своих местах, рывком оборачиваясь на вопль. Туда же оборачивается и Чонгук. В дверях бара, широко расставив ноги, стоит не самого презентабельного вида мужчина с красным лицом и мутными глазами обводит пространство вокруг себя. — Вы кого ищете, уважаемый? — твёрдо спрашивает Чонгук. Мужик останавливает на нём свой мутный взгляд. Из-за его спины выныривает подросток — шкет лет тринадцати-четырнадцати, бритый почти наголо, в замызганной олимпийке, застёгнутой до самого горла. Он протягивает руку и указывает мужчине на Чонгука. — Вон он. А студент узнаёт пацана. Сегодня он, часа три назад, пытался купить в баре бутылку виски. Чонгук, видя, что подростку далеко до совершеннолетия, поинтересовался, насколько именно далеко. Тот, не моргнув глазом, неумело соврал, что ему восемнадцать. На требование показать паспорт сказал, что оставил в машине. При этом он зачем-то пытался растопырить плечи — видимо, решил, что так будет выглядеть внушительнее. Но Чон с иронией посмотрел на его цыплячью шею, отметил не сломавшийся ещё толком голос и отказал. Пацан принялся настырно и противно канючить, но когда к Чонгуку подошёл Тэхён, от ширины плеч которого трескалась рубашка, мелкий сник и отправился восвояси. Студент уже и забыть о нём успел. И вот он — здрасте пожалуйста. Привёл защитника слабых и обездоленных. Мужик нехорошо ухмыляется и направляется к бару. Навалившись на стойку, он со всей дури лупит руками по столешнице, так, что под ней звякают пустые стаканы. — Слышь, ты, лох румяный, — без обиняков начинает он, — Ты чё моему сыну пузырь не отпустил? Самый умный или чё? Чонгук не дрогнул. Каким бы он ни был робким в быту, в ситуациях, когда назревал серьёзный конфликт, он превращался в каменную глыбу. — Потому что Вашему сыну нет восемнадцати, — холодно щуря глаза, отвечает Чон. Мужик скалит жёлтые, кое-где подгнившие зубы. — А тя ебёт, сколько там ему лет? — бычит он, сверля бармена заплывшими глазами, — Развелось тут вас, додиков отдрюченных. Правильные все дохуя. — Мужчина, сбавьте тон, — цедит Чонгук сквозь сжатые зубы, — Вы не на базаре. — Молоко на губах не обсохло, манерам меня учить! Мужик всаживает по стойке кулаком. Испуганные женщины вжимаются друг в друга, застыв в смятении. — Все за жопы свои трясутся, ёбаные мозгоклюи! Как будто убудет с вас! Паспорт им подавай, собаки сутулые! — Если Вам нужен алкоголь — покупайте его сами, лично, — тон голоса Чонгука не меняется, но внутри всё полыхает, — Ребёнку я не продам. — Слышь ты, вафля, — мужик расходится уже не на шутку, — Ты мне ещё, шлюхин сын, будешь рассказывать, чё мне делать, а чё не делать? Чонгук цокает языком. Похоже, с этим кадром пытаться разговаривать — только воздух тратить. Обогнув стойку, он выходит из-за неё, оказываясь лицом к лицу с пьяным хамом. — Мужчина, покиньте помещение. От одежды этого маргинала смердит застарелым потом и нестиранными трусами. А он ещё и открывает рот и, воняя гнилыми зубами, выдыхает молодому бармену прямо в лицо: — Мать я твою ебал. Его мелкий пакостно хихикает, не отходя, впрочем, далеко от двери, готовый выскочить в неё в любой момент. Кулаки Чонгука сжимаются от поднимающейся в груди злости. Втащить этому куску дерьма было бы слишком просто — он бы и моргнуть не успел. Но Чон на работе. Повсюду торчат камеры. А уголовный кодекс суров именно к зачинщикам драки. — Так, что тут происходит? Чонгук поднимает взгляд. К ним торопливым шагом приближается Сынмин. Он нервно поправляет очки и оглядывает орущего маргинала с головы до пят. Админ на автомате морщится, но тут же берёт себя в руки: — Эм... Мужчина? Чем я могу Вам помочь? Хам недовольно оборачивается к нему. — Этот чухан не выполняет свои обязанности, — тычет он Чонгуку прямо в грудь, — Ещё и хамит старшим, дерьма кусок! — Прошу Вас, давайте все успокоимся, — звенящим от напряжения голосом пытается урезонить его Сынмин, — Чонгук, что случилось? — Он послал сына за виски, — Чон кивает в сторону трущегося у двери сопляка, — Я не отпустил, потому что он несовершеннолетний. — Что ты там мямлишь, чмо болотное? — бычит на него мужик, — Послал, потому что у меня ноги больные! Заставляешь больного человека самого ходить! Как будто усрались бы вы тут все от одной бутылки! Обабились все, блядь, шагу лишнего не ступят, а у человека, может, трубы горят! — Вконец уже охамел, алкаш, — отмирает от испуга одна из женщин, — Ходить ноги болят, а бухать не болят. — Ебло своё завали, курица! — Дикарь! — Пожалуйста, давайте все успокоимся! — безнадёжно призывает администратор, — Мужчина, мы не имеем права отпускать алкоголь лицам до восемнадцати лет. Мужик харкает и смачно сплёвывает на пол. — Вот что я о вас о всех тут думаю, — орёт он, — Все вы ёбаные животные нахуй! Вертел я на хую вашу ёбаную забегаловку! Чонгук не выдерживает. Он хватает алкаша за плечо и толкает его к выходу. — Мужчина, идите вон. Маргинал звереет окончательно. — Да пошёл ты нахуй, сучонок. И с этими словами он выбрасывает кулак вперёд. Мир перед глазами Чонгука переворачивается. Череп отзывается тупой болью, перед глазами полыхает белая вспышка, а в следующую секунду всё становится красным. Парень хватается за лицо. В висках шумит, и сквозь этот шум он слышит, как одна из посетительниц звонко взвизгивает: — Мужчина, что Вы делаете? Прекратите! Чонгук переступает с ноги на ногу, пятясь назад, пока спиной не облокачивается на стойку бара. Туман вроде рассеивается, но правый глаз почему-то никак не может проморгаться, и его начинает сильно щипать. Чон поднимает голову и левым глазом видит, как администратор бросается навстречу алкашу, собирающемуся ударить бармена ещё раз, но дойти не успевает. Его отталкивают, и в следующую секунду прямо в красную морду врезается костистый кулак. Врезается с таким отчётливым звуком, что на весь бар раздаётся хруст костей. Алкаш оседает на задницу, а его шкет пугается и ретируется на улицу, припуская прочь во весь опор. Чонгук держится за пульсирующий болью глаз и смотрит, как охамевшего пьянчугу сгребают за шиворот и вздёргивают вверх. — Встал, блядь. Входные двери распахиваются. Хаму придают ускорение пинком под зад, и он вываливается на улицу. — Пошёл отсюда! Ещё раз здесь увижу — ноги вырву и спички вставлю! Голова гудит, как медный котёл. Чонгук хочет сползти на пол, но ему не дают — сильные руки подхватывают за талию и поднимают вверх. — Банни, убери руку. Чонгук хочет послушаться, но боится отнимать ладонь от лица. Ему почему-то кажется, что если он это сделает, глаз вывалится наружу. Но Тэхён прижимает его к стойке всем своим телом и мягко тянет за запястье. — Убери, мне надо глянуть. Вокруг суетятся администратор и те две женщины, но их беспокойный гомон для Чонгука сливается в один белый шум. Перед ним — обеспокоенное лицо сонбэ и его изломанные в тревоге брови. Киму удаётся отнять ладонь. По щеке Чонгука тут же сбегает кровавая дорожка. Тэхён берёт его лицо в руки и поворачивает на свет, чтобы разглядеть его травму. — Ох, зайка... Голову Чонгука он пригибает к своему плечу. Придерживая её, он машет рукой Сынмину: — Возьми салфетку... Нет, вон там, тканевые... Это использованные, чистую возьми! Вот, и заверни в неё лёд. Да побольше насыпь! Кровь Чонгука пачкает ему его любимую безрукавку, но он не обращает на это внимания. Приняв из рук Сынмина салфетку со льдом, он прикладывает её к глазу Чонгука. — Вот так, — выдыхает он, — Банни, держи. Прижми поплотнее. Чонгук слушается. У него в голове звонят колокола, а всё, о чём он думает — это надо же было так глупо отхватить от какого-то забулдыги. Вот он, молодой, сильный, бывший спортсмен, а сраный алкаш, кажется, оставил его кривым и слепым на один глаз. Нелепо настолько, что хочется рассмеяться в истерическом приступе. Но он только прижимает лёд и слушает, как Тэхён препирается с администратором. — Куда ты собрался? — пытается оставить бармена Сынмин, — Сейчас вызовем скорую, она его и отвезёт! — Эта "скорая" только называется скорой, — отмахивается от него Ким, — Она может и час, и два ехать. На машине быстрее. — А мне что прикажешь делать? Сразу оба бармена покидают рабочее место! — Ну закройся сегодня пораньше. Всего пара часов осталось. — "Всего"? Да директор мне голову отвернёт! Ладно бы полчаса, но два... — Ну извини. Попросил бы того хрена подождать два часа, прежде чем калечить сотрудников. — Тэхён-щи, может, всё-таки скорую? — Нет, Мин-щи. Если так боишься — можешь вешать всех собак на меня. А то пока мы тут срёмся, Банни без глаза останется. Хочешь его калекой оставить? Не слушая дальнейших возражений администратора, Тэхён берёт Чонгука за плечи и ведёт его в подсобку за куртками. — Пошли, зайка. Чон торопливо переставляет ноги, но всё же оглядывается в зал, где Сынмин остался с перепуганными клиентками. — На скорой было бы и правда лучше, — робко подаёт голос он, — Не стоило тебе... — Не обсуждается, Банни. Тэхён снимает с вешалки его куртку и суёт ему в руки. — Я подержу лёд, а ты одевайся. Чонгук неловко натягивает куртку. Долго не может нашарить второй рукав, потому что просто не видит его, пока сонбэ не придерживает ворот, параллельно аккуратно заглядывая под компресс. Вся салфетка окрасилась красным, но новая кровь больше не набегала. — Вот же мусор ёбаный, — в сердцах ругается Ким, — Надо было ему его шнобель в затылок вбить. Чонгук застёгивает куртку и берётся за салфетку сам. — Всё? Пошли. Свою куртку Тэхён просто берёт в руки и ведёт Чонгука на улицу. Та встречает их морозцем, вцепившимся со всем сторон своими когтистыми лапами. Студент оглядывается на сонбэ. Его голые плечи на этом морозе сверкают чрезмерно вызывающе. — Сонбэ, — лепечет Чон, — Накинь, холодно же. Тэхён отмахивается. — Давай, Банни, в темпе вальса. Садись в машину. Салон простоявшего несколько часов на холоде автомобиля почти такой же стылый, как и улица. Сев за руль, Ким тут же врубает печку. Пока он заводит двигатель и выруливает с парковки на дорогу, Чонгук лезет под компресс и опасливо трогает кожу вокруг глаза. Кажется, он не ослеп совсем, но проморгаться сквозь густую пелену никак не получается. — Как ты, зайка? Сильно болит? Тэхён тревожно поглядывает на него, держа руку на руле. Чонгук неопределённо шевелит в воздухе пальцами. — Терпимо. Но не знаю, насколько эта хрень серьёзна. Не вижу ничего. Тэхён сдавленно матерится под нос и дёргает рычаг коробки передач, прибавляя скорость. — Сука, ну вот как на грех, — качает он головой, — Надо ж было именно в такой момент отлучиться. Он как будто ждал, мудак несчастный. — Да уж, — слабо улыбается Чонгук краем рта, — На тебя он выёбываться постеснялся бы. — Что вообще произошло? Кто этот дегенерат? Чонгук кратко пересказывает ему общий посыл грязной ругани краснорожего маргинала. Тэхён цокает языком. — Бывали у нас такие пиздюки. Какими только правдами и неправдами пытались бутылку купить... И доки подделывали, и старших просили, и на понт брали. А такое впервые за всю мою работу здесь. Чонгук хмыкает. — Значит, я сегодня приобрёл ценный редкий опыт, — вымученно изображая некоторую весёлость, говорит он, — Надеюсь только, что он не стоил мне зрения. Тэхён кусает губу. Его лицо выглядело на редкость пасмурно, но он упрямо вцепился в руль, выворачивая на перекрёстке вправо. — Всё будет хорошо, Чонгук-щи. Уверен, тебя подлатают по всей красоте. До свадьбы заживёт. Чонгук не спорит. Сам он размышляет над произошедшим. Несмотря на боль и тревожную неизвестность, насколько серьёзно его увечье, мысли Чона текут в совсем другом направлении. Пока он стажировался, ему попадались разные люди. Ему и хамили, и разговаривали с ним свысока, и посуду били. Но сегодняшний маргинал и его шкет-посыльный — совсем другой уровень трэша. Прямо уровень "хард". И именно в тот день, когда Чонгук собирался покинуть это место. Покинуть его из-за того человека, который не раздумывая отправил агрессивного выпивоху в нокдаун. Который бросил всё, несмотря на грозящие ему проблемы, и повёз пострадавшего парня в больницу. Которому почему-то не всё равно, останется Чонгук слепым или нет. И это его "зайка". "Зайка", блин. Каждое такое "зайка" — как очередная проверка на прочность. К горлу Чонгука подкатывает. Ему становится вдруг так жалко себя. Он будто застрял в болоте, пытается выбраться, увязает только сильнее, а его ещё и бьют сверху по голове. Глазам становится горячо, в них собирается влага, а пострадавший начинает только сильнее щипать. Чонгук шмыгает носом, прижимает к лицу неумолимо тающий лёд и запрокидывает голову, загоняя слёзы обратно. Плакать сейчас — слишком больно во всех смыслах. Тэхён морщится так, будто боль Чонгука отдаётся в его теле. — Потерпи ещё чуть-чуть, зайка. Ещё совсем немного. Он протягивает руку и касается пальцами щеки Чонгука. Так ласково, что парню рвёт душу на мелкие куски. Не будь с ним таким, Ким Тэхён. Ты режешь без ножа, и всё становится гораздо сложнее. Осознаёшь ты это или нет.

***

Чонгук откусывает яблоко и медленно и печально пережёвывает кусок. Он старается перекинуть его на одну сторону и не слишком сильно двигать челюстями, потому что каждое такое движение отдаётся туповатой неприятной болью в глазнице. Студент подпирает голову рукой со стороны повязки, откладывает яблоко и подносит поближе к лицу телефон, на котором открыта фотография пропущенной лекции, присланная ему одногруппником. Он берёт ручку и, щурясь и по несколько раз перечитывая написанное, выводит строчки в толстой тетради, бормоча себе под нос. Его всё ещё немного штормит, а голова плохо соображает. Даже утром, стоя у зеркала, он несколько минут бездумно втыкал в отражение, туго соображая, зачем вообще пришёл, и только потом догадался взять в руки зубную щётку. Отчасти из-за удара, а отчасти из-за того, что мысли Чонгука раз за разом возвращались к событиям прошедшей ночи. Тэхён довёз его до травмпункта и повёл в кабинет. Им пришлось битую четверть часа куковать под дверью, потому что принимающий врач запропастился неведомо куда и явился только после того, как Тэхён стал по очереди заглядывать в другие кабинеты и поднял шум, поругавшись с персоналом. Рану Чонгука промыли и посветили ему в глаз какой-то лампой. От рези в глазу от яркого света тот чуть не кувыркнулся с кушетки на пол. Большим облегчением для него стала новость, что у него ещё всё обошлось и он отделался малой кровью. Как ему сказали, он получил контузию глаза. Основной удар пришёлся в кости орбиты, отчего кожа вокруг налилась болезненной синевой с прожилками. Белки окрасились красным из-за лопнувших сосудов, а кожа под самым нижним веком была рассечена. Благодаря сразу приложенному холоду удалось избежать отёка, иначе лицо могло раздуть, и Чон стал бы похож на половинку акулы-молота. Парню наложили повязку, выписали антибиотики и мази и отпустили с миром. Когда он вышел в коридор, то обнаружил, что Тэхён всё ещё слоняется там. Ожидая Чонгука, тот, скрестив руки и постукивая носком туфли по полу, изучал большой плакат с устрашающими картинками ревматических заболеваний. — О, — ободряюще улыбнулся ему Ким, — Ой-хо-хо и бутылка рома? — Да уж, якорь мне в бухту, — в тон ему отозвался Чонгук, — А ты почему здесь? — Странный вопрос, — пожал плечами Тэхён, — Конечно потому, что я жажду узнать, какие воспаления сопровождают псориаз. Чонгук тоже оглянулся на плакат и хмыкнул себе под нос. — Спасибо, сонбэ. Но не стоило. Тэхён цокнул языком. — Да ну тебя, Банни, — сморщился он, — Лучше расскажи, что там за диагноз? Глаз не вывалился? Чонгук покачал головой, но тут же об этом пожалел. Внутри зашумело, а виски сдавило. — Просто ушиб. Сказали, что и со зрением, скорее всего, проблем не будет. Но это не точно, надо будет потом смотреть, как заживёт. Тэхён склонил голову набок, разглядывая лицо настрадавшегося парня. Чонгук стеснялся поднимать на него взгляд, думая о том, как жалко сейчас выглядит с этой нашлёпкой пластыря на лице, но когда всё-таки поднял, то оторопел от той безмолвной нежности, что плескалась в глазах сонбэ. — Пойдём, Банни. Наверняка тебе хочется сейчас только добраться до кровати. И снова всё стало ещё сложнее, хотя каждый раз казалось, что сложнее уже некуда. Чонгук никак не мог понять, какую игру ведёт Тэхён. Неужто он так проникся заботой о бывшем стажёре, что просто увлёкся и эта забота распылилась и на жизнь вне бара? От каждого его обращения в сторону Чона, ласкового и тёплого, парню становилось не по себе. Он многое бы отдал, чтобы Ким посмотрел на него однажды не как на подопечного и напарника, которого надо обучать и защищать от неадекватных клиентов, но его слишком отрезвляло то, что он подслушал на парковке. Глупо было бы надеяться, что именно он вот так, ни с чего, вдруг станет для сонбэ кем-то особенным. И в свою глупую любовь слишком страшно было провалиться по уши. Но так хотелось... Просто до безумия. Пока они рассекали сгустившуюся темноту, которая обволокла засыпающий город, Чонгук спросил: — Сонбэ, а ты считаешь себя счастливым? Тэхён бросил на него несколько удивлённый взгляд, пока светофор отщёлкивал время ожидания, а в свете фар сновали редкие пешеходы. — Воу... С чего вдруг такой вопрос? Чонгук пожал плечами. — Не знаю. Может, крыша поехала от этой оплеухи. — Хах. Светофор загорелся зелёным, и машина тронулась вперёд. — Думаю... Да. Наверное. — Но не уверен? Ким вздохнул. — Это глубокий вопрос, Банни. Я думаю, что счастье — понятие относительное. Сказать, что я абсолютно счастлив, было бы слишком самонадеянно. Но у меня есть многое из того, чего другие люди лишены. Поэтому по сравнению с кем-то я счастливый человек, по сравнению с другими — нет. Или от ситуации к ситуации. Вот, например, когда у меня защемило нерв, я себя счастливым не ощущал... Чонгук на автомате вцепился в подол куртки пальцами. Его и так глодало чувство вины за это, а тут ещё... — Но когда ты пришёл обо мне позаботиться, я снова почувствовал себя счастливым. Когда чувствуешь, что кому-то небезразличен и тебе хотят сделать что-то приятное, это не может не нравиться. — Ну я же сам лажанул. Может, я просто исправлял свою ошибку? У Тэхёна дёрнулся край рта. — Ты мог просто извиниться и выразить сочувствие. Словами. И этого было бы достаточно. Но ты на этом не остановился, ведь так? — И ты поэтому сейчас не на смене, а возишь меня по больницам? Чувствуешь себя должным? Задав этот вопрос, Чонгук сжался внутри. Это был опасный момент, когда он должен был разобраться в той неопределённости, что глодала его последний месяц. Если Тэхён подтвердит его догадку, всё разрешится в один миг. А если нет... — Заглянуть бы тебе в голову, Банни Бэйб, — усмехнулся Ким, — Посмотреть, что же у тебя там творится. Тэхён не сделал лучше. Он только сильнее его запутал и оставил в ещё большем смятении, чем раньше. Но Чонгук не решился копать дальше. Отчего-то стало страшно узнавать правду. Он попросил Тэхёна высадить его примерно за квартал от его дома. На прощание сонбэ наказал ему сидеть дома и не ходить на смены, пока не заживёт рана, и брать трубки. — А как же тогда? — растерянно спросил его Чон, царапая ногтями ремень сумки, — Ты будешь один? Ким рассмеялся. — За меня не бойся, Банни, — он подмигнул ему, заговорщицки прищёлкнув языком, — Я не пропаду. Лечись давай, здоровье одно, да и глаз тоже ограниченное количество. Спокойной ночи, боец. — Спокойной. На ночь Чонгук принял болеутоляющие, но всё равно долго не мог заснуть. Всё пережитое за какие-то пару часов навалилось сплошной массой. Парень трогал повязку, пялился здоровым глазом в тёмный потолок и размышял. Чувствовал ли он себя счастливым? Чонгук так сказать про себя не мог. В его душе уже давно кровит незакрывающаяся рана. А не закрывается она оттого, что он её ковыряет. Когда радуется, видя сонбэ в баре. Когда тот разговаривает с ним, улыбаясь своей неповторимой улыбкой. Когда шутит с ним или препирается с администратором. Когда он называет его "зайкой". А уж после того, как он прижал его окровавленное лицо к своему плечу, Чонгуку стало совсем невыносимо. Тэхён ломает его каждым своим жестом. Каждым выпадом. Отковыривает кусочки от его стеклянной брони. Ему бы тоже неплохо заглянуть в голову и понять, осознаёт он это или ранит нечаянно, не имея злого умысла. Чонгук перелистывает страницу и тянется к яблоку, чтобы откусить от него ещё, но его телефон оживает прямо в руке. От неожиданности парень едва не роняет его на конспекты, но всё же удерживает и подносит к лицу. Ему звонит Сынмин. — Алло? — Чонгук-щи? Привет. Голос администратора звучит взволнованно. — Привет. — Как там твоё здоровье? Хан писал ему вечером. Выйдя из душа, Чонгук обнаружил несколько сообщений от него с обеспокоенными вопросами о самочувствии. Получив ответ от парня, что всё окей, он сообщил ему, что директор в восторге от раннего закрытия бара не был и наехал на админа за то, что тот не справляется с должностными обязанностями. Поворчав, он попросил его передать Чонгуку, что у него три больничных и чтобы тот потом принёс справку. В универ студент не пошёл — не хотелось светить там своей пиратской повязкой, да и чувствовал себя хреново. Он уже почти переписал пропущенную лекцию и собирался лечь и послушать подкаст, чтобы не напрягать глаз, но его планам не суждено было сбыться. — Да оклемался уже. А что? — Ох... Я помню, что у тебя больничный, но тут такое дело, — в голосе Сынмина звенела тревога, — Тут у нас полиция. Чонгук напрягся. — Что? Почему? — Тот урод решил поднасрать ещё покруче и заявил на Тэхёна. Типа, он же его ударил, да ещё и нос сломал... Короче, справедливость по закону ему подавай. Чонгук в сердцах подскакивает со своего места. В груди моментально поднимается волна гнева. — Справедливость? — задыхается он от возмущения, — Ему? Справедливость? Это после того, как он чуть глаз мне не выбил? — Ага, — растерянно вздыхает Сынмин, — С его точки зрения мы тут — главные исчадия ада. — Но у нас же камеры! Ты показывал записи полиции? — Да всё мы им предъявили, и записи, и показания... — Он же первый руки распустил! — Мне можешь не доказывать, Чонгук-щи, я-то не спорю, — устало отзывается админ, — Но то, что Тэхён его ударил, к сожалению, зафиксированный факт. Я чего звоню: ты не мог бы сейчас приехать? — В бар? — Ага. Полиция сейчас тут. Я понимаю, что ты себя неважно чувствуешь, но они тебя в любом случае вызовут. А вопрос стоит о том, заберут ли Тэхёна или он отделается подпиской о невыезде до полного выяснения. В то время, как Сынмин проговаривал последнюю фразу, Чонгук уже вползал в джинсы. — Я уже еду, — взволнованно бросает он в трубку, — Попроси их там, чтобы никуда не уходили! Я доберусь так быстро, как только смогу! — Ох, прекрасно, — с некоторым облегчением выдыхает администратор, — Тебя, как главного потерпевшего, только и не хватает. — Но на записях же видно, как тот утырок меня бьёт? — Разумеется. Аж с двух ракурсов. Но тебя всё равно должны допросить, без этого никак. — Я бегу. Уже выхожу. — Давай. Отбив вызов, Чонгук, сматернувшись под нос, натягивает через голову свитер, едва не сбив повязку. В прихожей он торопливо суёт ноги в кеды и хватает куртку, надевая её уже в коридоре по пути к лифту. В груди всё кипит и плещется раскалённой магмой. Нет, ну каков же подонок! Больной человек, ходить за бухлом сам не может, посмотрите на него. А кулаки не болели бить в лицо парня, который не может ему ответить из-за того, что на работе. Странное у него понятие справедливости. Получить в табло после того, как первый начал махать кулаками, для него, видимо, недостаточно справедливо. И хватило же наглости — жаловаться в полицию, когда сам же прекрасно под статью подпадает. Поджечь свой дом, чтобы дым соседу мешал. Преодолевая головокружение и дурноту, Чонгук проскальзывает в двери подъехавшего автобуса и тяжело опускается на свободное место. Как он мог бы остаться дома, когда под угрозой репутация Тэхёна? Тэхён-то не отсиживался в уголке, когда набросились на его Банни. Прежде чем покинуть его навсегда, Чонгук отдаст долг и закроет гештальт. Это будет его лебединой песней. Но пока он старается об этом не думать, стараясь сосредоточиться на грядущем допросе. Он будет решать проблемы по мере их поступления.

***

Чонгук решительно толкает дверь с приклеенной изнутри рукописной бумажкой "Извините, сегодня мы закрыты". Внутри непривычно тихо — музыка выключена, а бар сиротливо пуст. Администратор пристроился на диванчике рядом со стойкой и что-то энергично отщёлкивал в ноутбуке. При виде Чонгука он тут же снимает его с колен и бросает на сиденье рядом. — Слава богу, — восклицает он и окидывает взглядом нашлёпку пластыря, из-под которой выглядывают фиолетовые прожилки, — Оу. Выглядит... Хреново. — Где они? — Чон пропускает реплику мимо ушей. — В моём кабинете, — отвечает Сынмин, — Ты вообще как сейчас, в норме? Что в больнице сказали? — Сынмин-щи, давай потом, — нетерпеливо одёргивает его Чонгук, — Веди меня к ним. Что они там сейчас делают? — Заперлись с Тэхёном. Я хотел через дверь послушать, но меня выпроводили вон. Не дожидаясь администратора, Чонгук нервно бросается в сторону его кабинета. В дверь он стучит чисто для проформы, тут же толкая её и вваливаясь в тесную комнатушку с громогласным "Здрасте! Можно?". Полицейские действительно обнаруживаются там. Один из них сидит на стуле за столом админа, отодвинув в сторону его кресло, а другой, скрестив руки на груди, стоит в углу и мрачно сканирует обстановку вокруг. Когда Чонгук врывается, они синхронно устремляют на него свои взгляды. Оборачивается и Тэхён, сидевший напротив первого полицейского. — Банни? — поднимает брови он, — Ты чего прискакал? С ума сошёл? — Прошу прощения, а Вы кто будете? — флегматично интересуется полицейский за столом. — Я Чон Чонгук, работаю здесь барменом. Пришёл дать показания. Мужчина цепляется взглядом за его повязку. — Это Вы пострадали от рук господина Ли? — Если Вы про гниду, всадившую мне в глаз, то да. — Отлично, — полицейский делает какие-то пометки в бумагах, — Присаживайтесь. Господин Ким, прошу Вас подождать в коридоре. Тэхён поднимается со своего места. Он пропускает Чонгука мимо себя и касается его плеча. — Если станет плохо — зови, Банни. Второй полицейский уходит за ним — видимо, проконтролировать, чтобы тот не сбежал. За закрывшейся за их спиной дверью Чонгук слышит голос сонбэ: — Это ты его вызвонил? — Ну а кто ещё? — звучит в ответ голос Сынмина. — И на кой чёрт? Ему хреново, постельный режим положен! — А что мне было делать? Сидеть сложа руки? Тебе охота в кутузку прокатиться? Голоса стихают, удаляясь по коридору в сторону зала. Полицейский за столом устало утирает лицо ладонью и достаёт из-под низа стопки формуляров новый чистый. — У Вас есть с собой документы, удостоверяющие личность? Паспорт или водительские права? Чонгук достаёт из кармана паспорт и протягивает ему. Полицейский раскрывает книжицу и принимается переписывать данные парня в формуляр. — Господин Чон, меня зовут Им Уджин, — говорит он, — Я следователь районного отдела. Эта работа — Ваша основная? — Подработка. Я студент. — В каком вузе учитесь? — Корё. — О как. Какой факультет? — Юридический, третий курс. Господин Им хмыкает себе под нос. — Будущий коллега. Чон не отвечает. Он уже не был особо уверен, что пойдёт по выбранной родителями стезе. Он уже ни в чём не уверен. Переписав данные, следователь захлопывает паспорт и протягивает его Чонгуку обратно. — Ну, что ж... Рассказывайте, господин Чон. Чонгук скупо, но ёмко пересказывает ему события вчерашней смены. Как забулдыга, посчитавший себя "потерпевшим", нагрянул в бар. Как не побрезговать прикрываться "болезнью" и малолетним сыном. С некоторым злым удовлетворением подробно передал каждую реплику многоуважаемого господина Ли со всеми его эффектными оборотами. Он не был уверен, что камеры в ресторане пишут звук, и потому сообщил вообще всё. Завершил рассказ красочным описанием ощущений от кулака "больного" и "невинно пострадавшего" господина Ли, обращая внимание потерпевшего на свою повязку. — Хотите взглянуть, что натворил Ваш "пострадавший"? Не дожидаясь согласия господина Има, Чон отдирает край пластыря от щеки, оставляя на ней красноватый след. Следователь, конечно, вряд ли впечатлится его ссадинами, он-то на своей работе наверняка и похуже повидал. Но при виде залитого кровью глаза и окружающего его фиолетового ореола тот всё равно невольно сводит брови. — Вы сняли побои? Когда обращались за медицинской помощью? — Нет. Не думал, что у этого обм... Господина хватит наглости играть в жертву. — Обращались по страховке или в частном порядке? — По страховке. — Отлично. Значит, не составит труда сделать запрос. На будущее, господин юрист — всегда снимайте побои в таких случаях. — Виноват. — Да уж, — хмыкает господин Им, — В принципе, Ваш рассказ не противоречит видеоматериалам и показаниям остальных свидетелей. Тогда составим протокол. — Разумеется. Пока следователь записывает в кратком изложении слова Чонгука, в сухих канцелярских формулировках описывая обстоятельства нападения, а весь цвет матерных изъяснений заменяя термином "бранная лексика", Чонгук терзает рукав своей куртки, таская оттуда нитки и скусывая куски кожи с нижней губы. У него уже не было сомнений, что радетель справедливости господин Ли поиграл с огнём и проиграл, но оставался один момент, который не давал ему покоя. — Господин Им, что Вы решили насчёт господина Кима? Следователь, не отрываясь от письма, вздыхает. — Я понимаю Ваши чувства, господин Чон, но увы — господин Ким причинил ощутимый вред здоровью господина Ли. Он сломал ему носовую кость. И уж господин Ли удосужился снять побои по всей форме. В груди Чонгука всё раскаляется от невозможности выплеснуть жгущий его изнутри гнев. Как же избирательна законопослушность этого сраного алкаша. Как посылать ребёнка за бухлом да руки распускать, так "с вас не убудет" и "трубы горят", а как самому нос помяли, так "алло, полиция, у меня украли коллекцию резиновых членов". — Это была необходимая оборона, — звенящим от напряжения голосом проговаривает Чонгук, — Не сомневаюсь, что Вам лучше меня известно, что причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны не является преступлением, если посягательство связано с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица. — А у Вас были причины предполагать, что имела место опасность для Вашей жизни? — Вполне. Он после одного удара не успокоился и уже шёл вломить мне ещё. Можете занести это в протокол. Подпишусь под каждым словом. — Это само собой. — И... Не сочтите за дерзость, но не могу не сказать, что действия господина Кима даже на превышение самообороны не тянут. Он просто пресёк действия господина Ли, даже на голове у него не попрыгал. А у меня в черепной коробке до сих пор колокола звенят. Я жалею только о том, что лично ему нос не сломал. Если этот кусок дерь... Прошу прощения, дойдёт до суда, я готов всё мною сказанное подтвердить и в суде. — Пока я не могу ничего однозначно обещать. Картина мне ясна, но я обязан всё проверить. Ваши слова, разумеется, будут учтены, как и видеоматериалы. — И ещё... — М? — На время проверки... Вы же не будете заключать господина Кима под стражу? Следователь заглядывает в какие-то свои бумаги и задумчиво кивает, потирая колючий подбородок. — Ограничимся подпиской о невыезде на время проверки. Вот, прочитайте. Он протягивает Чонгуку листок с протоколом. — Если Вас всё устраивает, напишите внизу "с моих слов записано верно". Подпись, дата. Размашисто расписываясь в протоколе, Чонгук мысленно проклинает себя. Будущий юрист, чтоб тебя. Надо было не только снять побои, но и заявить на этого мудака первым. Но кто знал, что всё так обернётся? И Тэхён снова закрыл его своей спиной. Как после каждой его неудачи. Как после расплёсканной "Маргариты". Как после того, как сам Чонгук нечаянно нанёс ему травму. Что вообще нужно сделать, чтобы пошатнуть эту его неунывающую уверенность в каждом своём шаге? А всё, чем отвечает ему Чонгук — создаёт новые и новые проблемы. Как вывалившийся по собственной глупости из гнезда птенец, что пищит теперь в траве, а его мать прыгает вокруг и топорщит перья, отгоняя от своего ребёнка голодных кошек, рискуя в любой момент и сама быть съеденной. Может, алкаш-дебошир, ввалившийся в бар именно в тот самый день, когда Чонгук всё решил — это ещё один знак. Знак, что Чонгук находится не на своём месте. Знак, что он должен перестать чинить Тэхёну проблемы. На него уходит слишком много лишних сил, а его чувства... Его чувства — его проблемы. Выйдя за дверь, Чонгук преодолевает коридор. Тэхён с Сынмином и вторым полицейским обнаруживаются в зале. Чонгука встречает гнетущее молчание и хмурые взгляды. Ясное дело — радоваться тут нечему. При виде Чона Тэхён вскакивает на ноги. — Слава богу, Банни, — выдыхает он, — Долго же он тебя там мурыжил. Как голова? Не кружится? Чонгук заглядывает в его раскосые тёмные глаза. Отдельные пряди, падая на лоб, лезут в них своими острыми кончиками. Если бы не лишние глаза рядом, Чон дерзнул бы протянуть руку и убрать их назад. Но вместо этого он просто рассматривает его черты. Оттискивает их в зрачках. На память. — Всё хорошо, сонбэ. Его вообще-то тошнит, а во рту горько и сухо. Упасть бы в эти крепкие объятия, которые не дали ему рухнуть на пол после удара, пока в висках набатом стучала кровь. Хотя бы на прощание. Но рядом лишние глаза. Тэхён тянет его под руку. — Сядь, Банни. Чонгук тяжело опускается на диван. Глаз под повязкой снова начинает подёргивать. Парень придавливает его основанием ладони. Следователь появляется в зале через пару минут. — Господин Ким, — говорит он, — Я попрошу Вас явиться в участок по требованию. Дату я уточню позднее. А пока Вам предписывается не покидать город. — То есть, — уточняет Тэхён, — Сейчас я могу идти? — Сейчас — да. Только подпишете пару бумаг, что я уведомил Вас о предписании. Пройдёмте в кабинет. И, господин Хан, у меня ещё будет и к Вам пара вопросов. Касательно видеоматериалов. Господин Им удаляется с администратором в его кабинет. За ними следует и второй полицейский. А Тэхён присаживается перед Чонгуком на корточки. Он берёт его за запястье. — Банни, посмотри на меня. Чонгук поднимает глаза. Сонбэ поглаживает его большим пальцем по выпирающей на руке косточке. — Я сейчас подмахну все бумажки, и мы поедем. Подброшу тебя до дома. Только ты дождись меня, окей? Сердце на миг сдавливает большая когтистая лапа. Хорошо, что часть лица закрыта повязкой. Не так сильно заметно, что улыбается Чонгук, как приговорённый к повешению. — Окей. Тэхён на миг сжимает его пальцы и отпускает, поднимаясь на ноги. Поверил. Ведь как такому миленькому крольчишке можно не поверить? Но как только захлопывается дверь кабинета администратора, как Чонгук соскакивает с дивана и с курткой в руке вылетает на улицу. По дороге на остановку бег приходится сменить на быстрый шаг, потому что голова тут же начала жесточайше раскалываться надвое. Но выдохнуть с облегчением у Чонгука получается только тогда, когда двери автобуса смыкаются, а город за окном приходит в движение. Чонгук достаёт телефон из кармана и лезет в список контактов. Милое сердцу имя находится быстро. "Ким Тэхён — Добавить в чёрный список". Заблокировав экран, Чонгук роняет руку с телефоном на колено. Вот и всё, да? Останется утрясти формальные вопросы с администратором и официально оформить увольнение одним днём. Главное — не спасовать и довести дело до конца. Прости, сонбэ. Прости своего глупого несмышлёного крольчишку. Может быть, на замену ему возьмут кого-то более толкового и расторопного. Кого-то, кто не будет ронять подносы и добавлять лишний табаско в "кровавую Мэри". За чьи проколы не нужно будет постоянно брать ответственность на себя. А вот то, что больно... Так это пройдёт. Как и этот противно пульсирующий ушиб, из-за которого мир теперь в багровых тонах. Всё проходит, и это пройдёт. Слёзы нещадно щипают ранку, а марлевая повязка промокает насквозь, но Чонгук не может остановиться. Назло себе он себя самого же и терзает — изнутри и снаружи. Глупый. Глупый маленький крольчишка. Со своей глупой, никому, и ему в первую очередь, не нужной любовью. Из которой всё равно не вышло бы ничего хорошего.