Банни Бэйб

Разлепить веки получается только с третьей попытки. Ресницы склеились, глаза припухли, а во рту высохло напрочь. Чонгук трёт лицо руками, счищая с него липкую дремоту, не желавшую отпускать из своих цепких лап. Между задёрнутыми шторами пробивается яркий солнечный свет. Парень вертит головой в попытке найти телефон, чтобы посмотреть, который час, но не находит. Несколько секунд он подгружается, прежде чем осознать, что проснулся не у себя в квартире. Кровать стоит не в том месте, тумба с другой стороны, полы какие-то другие... А потом до него доходит, что произошедшее накануне ему совсем не приснилось. Чонгук пытается сесть и тут же падает обратно со стоном. Задницу простреливает ноющей болью, а ноги совершенно ватные. Пытается сглотнуть слюну, чтобы смочить горло — больно глотать. Чон просовывает руку под одеяло и хватается за поясницу. Одну ногу он свешивает с края кровати, и она выскальзывает из-под одеяла и падает на пол. Что ж. Вот и расплата за собственную дерзость и похоть. Но несмотря на это, Чонгук глупо улыбается прямо в подушку. Чего он ещё ожидал, когда давал себя сожрать дикой кошке? Приподнявшись на руках, Чон озирается вокруг в поисках собственной одежды. Помнится, рядом с кроватью была рубашка, сброшенная второпях... Но её там не обнаруживается. Штаны с трусами вообще в прихожей остались. И как ему тогда? В одеяло завернуться? Или выйти прям так? Вряд ли он кого-то здесь смутит своей наготой. Тут более насущный вопрос — как вообще с постели-то соскрестись? За своими потугами привести себя в вертикальное положение и кряхтением Чонгук не слышит тихих шагов за спиной. Он понимает, что не один, лишь когда между взлохмаченными, стоящими почти вертикально прядями волос проползают чужие пальцы. — Горазд же ты дрыхнуть, зайка. Встать Чонгуку не дают — поверх одеяла на него укладывается большое горячее тело, придавливая к постели, как обломком скалы. В щёку утыкается тёплый нос. — Хотел бы сказать "доброе утро", но боюсь, что это прозвучит, как насмешка. Как ты себя чувствуешь? Чонгук нашаривает ладонь обнявшей его руки и переплетает с ней пальцы. — Как будто меня переехало асфальтирующим катком. Голос звучит, как через шерстяной шарф. Чонгук прочищает горло, но это не сильно помогает. — Моя бедная зайка. Тэхён касается поцелуем виска донсэна. Тот сонно урчит и сжимает пальцы крепче. — Я не жалею, хён. Щекой он чувствует улыбку. — Рад это слышать. Ким упирается локтем в кровать и сдирает с Чонгука одеяло, отпихивая его в сторону. Кожу лижет свежий утренний холодок, но от тела хёна так пышет жаром, что замёрзнуть не представляется возможным. Чонгук чувствует спиной голую грудь Тэхёна, а ногами — мягкие домашние штаны. А тот чуть толкает его в колени, раздвигая бёдра. — Хён... — вяло зовёт Чонгук и морщится от потянувшей внизу боли. — Тише, Банни. Секундная заминка — и Чон чувствует, как в него проникают пальцы. Они скользкие, и от них отдаёт лёгким холодком. Чонгук шипит и задерживает дыхание. — Хён, пожалуйста... Давай чуть попозже. У меня там всё болит. — Знаю, малыш. Поэтому и принёс тебе полечиться. Тэхён роняет перед его лицом сдавленный тюбик. Чонгук берёт его и щурится, читая синие буквы на белом поле. Ректальная мазь с лидокаином. — Хён... Чонгук выпускает тюбик из пальцев и роняет голову. Ноги он раздвигает шире, теперь уже без опасений. Тэхён, смазав его внутри, обрабатывает прохладной субстанцией кольцо мышц и убирает руку. — Моя умница. Вот так. Он чмокает его в загривок и большим пальцем чистой руки трёт саднящий след от укуса, который оставил ему накануне. — Теперь надо сполоснуться, зайка. С этим не поспоришь. Корочки от засохшей на теле спермы хоть и отвалились, но от Чонгука за версту разило тем самым красноречивым ароматом, какой бывает после бурной ночи кусания простыней. Чонгук пытается встать, но и после того, как Тэхён с него слазит, у него получается разве что скатиться на пол рядом, стянув за собой одеяло и подушку. Тогда Ким подхватил его под подмышки, совсем как тогда, когда Чон навернулся с полным подносом "Маргариты", и перекинул его через плечо. А ведь Чонгук весил явно побольше той пьяной девицы в баре. — Покатай меня, большая черепаха, — хихикает Чонгук, повторяя её слова. Ким слегка шлёпает его по попе. — Держись крепче, львёнок. И голову не поднимай, а то стукнешься и шишку набьёшь. Чонгук покорно висит головой вниз, пока Тэхён отволакивает его в ванную, и смотрит, как болтаются его вытянутые руки. — Мне сейчас только шишки не хватало, — бормочет он. По пути они пересекают прихожую. Чонгук окидывает её взглядом и не видит своих джинсов, из которых выполз перед спальней. — Хён, а где мои шмотки? Тэхён аккуратно проносит его под притолокой, занося в ванную. — В сушилке катаются. — Ты их постирал? — Ага. — И джинсы тоже? — Пришлось. Ты и их обкончал. Ким чуть подбрасывает Чонгука, снимая с плеча, и ставит ногами на коврик. — А во что ж мне тогда одеться? Чон стоит, оперевшись на раковину, и смотрит, как Тэхён снимает с себя штаны. — Не бойся, зайка, — усмехается он, протягивая мимо Чонгука руку и включая воду в душевой, — Голым ходить не заставлю. А теперь давай, лезь под душ. Водичка тёплая. Ким заталкивает его в кабину и заходит в неё сам, задвигая створку за спиной. Горячий поток обрушивается Чонгуку на голову. Он фыркает и утирается, убирая назад облепившие лоб волосы. — Будешь мыться со мной? — спрашивает он Тэхёна. Тот, не теряя времени, давит гель для душа на мочалку и сжимает её, взбивая пену. — Ты против? — Да ну нет, конечно. Просто спрашиваю. — Боюсь, что ты тут упадёшь и долбанёшься головой. Тебя что-то вообще ноги не держат. Чонгук саркастически усмехается. — Да уж. Интересно, почему? Тэхён выдавливает пену ему на грудь и принимается натирать её мочалкой. — Ты сам захотел, зайка, — замечает он, — Помнишь, как просил ещё один заход? — Я тебя не обвиняю. — И ты вроде говорил, что не жалеешь. — Нисколько. Хотя чувствую себя сейчас, будто меня всю ночь по комнате пинали. — Повернись. Чонгук слушается. Тэхён прижимается к его спине и натирает живот, соскребая с него присохшие остатки семени. Эта забота приятна, но Чон всё же хватается за запястье хёна. — Дай я сам. Я же не парализованный. Пока Чонгук, держась рукой за стенку душевой, трёт ноги, Тэхён умывает лицо и убирает назад руками промокшие волосы. Прозрачные струи воды стекают по широкой груди, омывая смуглую кожу. Вокруг них обоих клубится густой белый пар. Чон искоса бросает взгляд в область паха своего хёна. Охренеть. И это в спокойном состоянии... А он принимал в себя дубину раза в четыре больше. Не удивительно, что у него теперь так болит. Удивительно то, что он не задохнулся, когда делал ему минет. — Глаза не сломай, зайка. Чонгук поднимает голову и встречается взглядом с насмешливым взглядом хёна. Тот невозмутимо сгоняет воду с плеч, а на губах его играет снисходительная полуулыбка. Чон распрямляет спину и позволяет воде слизывать с себя мыльную пену. — Просто удивляюсь, как ты меня надвое не порвал, — говорит он. — Опыт, Чонгук-а, просто опыт, никакого волшебства, — отзывается Тэхён, — Да и тебе ли удивляться? С этими словами он притискивает Чонгука спиной к себе и сгребает рукой его мошонку. — Сам-то экипирован весьма некисло, — говорит Ким, заглядывая ему через плечо, поддевая пальцами член, — Хоть пользовался по назначению? — Обижаешь, — хмыкает Чонгук, — Видел бы ты, как я шедеврально им ссу. Тэхён смеётся, бодая лбом его затылок. — Не сомневаюсь. Имя своё на снегу написать сможешь? — Да хоть целое предложение. Только надо арбуза поесть. — Замечательно. А если серьёзно? Чонгук кусает губу. — Пользовался. — И? — Неплохо. Но не вставило. — Хах. Тэхён поглаживает пальцем головку. — Чтобы тебя вставило, тебе надо вставить? Фраза хоть и ироничная, но Чонгуку становится не смешно. Особенно когда рука хёна хозяйничает внизу, как у себя дома. Он хватается за её запястье. — Пожалуйста, перестань. — Почему? — У меня сейчас встанет. — А ты не хочешь? — У меня всё болит. — Так не обязательно трахаться в задницу. Тэхён выдавливает на руку ещё геля для душа и обхватывает ею напрягшийся член донсэна. Тот испускает дрожащий вздох, но его съедает шум льющейся воды. Ствол выправляется от мягких, но уверенных движений скользкой от мыла руки. — Тэхён-щи... Чонгук приваливается лопатками к его груди. Ким оборачивает пальцы вокруг его горла и прижимает голову затылком к своему плечу. — Не зажимайся, Банни. А Чонгук уже и не может сжаться, даже если бы хотел. Тэхён гоняет тонкую кожицу туда-сюда, заставляя донсэна твердеть в своей руке. Тот хватается руками за стены душевой и переставляет ноги в поисках лучшей опоры. — Мне вот тоже пришлось утром решать свою вставшую проблему. Прямо здесь, на этом месте. От этих слов кровь со всего организма с грохотом обрушивается вниз, к паху. Чонгук уже не обращает никакого внимания на боль. Его властный, деспотичный, безумно сексуальный хён снова походя завязал его хребет морским узлом. — А знаешь, я ведь уже не так молод. У меня обычно не встаёт по утрам само по себе. Чонгук стонет, отчаянно и надломлено. Он дёргает бёдрами, толкаясь в терзающую его руку. — Хён... Пожалуйста, пощади... — скулит он, хватая ртом раскалённый воздух вокруг. А Тэхён вываливает язык и широко лижет его вдоль сонной артерии. — Не заслужил, зайка, — плотоядно шипит он, — Ты меня не пощадил. Он собирает губами капли воды с шеи донсэна. — Соблазнил меня своими словами о любви, — продолжает он, — Всю ночь не давал мне покоя. А теперь просишь пощады. Не стыдно? Чонгук звонко вскрикивает, и его крик дробится в кафельных стенах. Задницей он чувствует, как у Тэхёна снова начинается его "проблема". Тот не пытается в него вторгнуться, только трётся членом между ягодиц. Чёрт его дери. Если у него столько желания и энергии после тридцати, то что там было, когда он был в возрасте Чонгука? Он что, стены там насквозь пробивал? Не удивительно, что он трахал всё, что движется, чтобы хоть куда-то деть свою сумасшедшую потенцию. Чонгук достигает пика, когда в его рот толкается язык хёна. Он извергается на стену душевой, чувствуя, как сперма толчками опустошает яйца и сдавленно мычит, содрогаясь в руках своего любовника. Как ни странно, этот оргазм даёт некоторое облегчение измождённому телу, как утренняя стопка при похмелье. Слабость в ногах остаётся, но они уже не трясутся и не подламываются. Чонгук крепко упирается ими в пол и прогибается вперёд, позволяя хёну мастурбировать об него. Тот помогает себе рукой, сжимая в другой ягодицу донсэна и шипя сквозь стиснутые зубы. Когда он заканчивает, вода слизывает с тела Чонгука следы его страсти. Тот видит, как они утекают в слив вместе с мыльной пеной. — Зайка... Тэхён обнимает его со спины и тяжело дышит в мокрый затылок. Воду он выключает, и они стоят так ещё немного, остывая после очередного оргазма. — Доведёшь старика до инфаркта, — бормочет Ким ему в волосы, потираясь о них лицом, — Как ни гляну на тебя, так в штанах твёрдо. Чонгук вздыхает. — Тоже мне, нашёлся старик, — фыркает он удовлетворённо, — Ты меня первого в гроб загонишь. Ты виагру пьёшь, что ли? — Упаси господь, — качает головой Тэхён, — Тут свою энергию девать некуда, а с этой хернёй вообще сердце откажет. Он отодвигает створку душевой и тянет за собой Чонгука. — Чтобы ты понимал — я шёл тебя просто помыть, — говорит он, — А пришлось снова передёрнуть. Чонгук смеётся. — Ну ни хрена себе, какой я секс-символ, — хихикает он, — Аж сам Ким Тэхён передо мной устоять не может. — Не прибедняйся. Тэхён снимает с крючка большое махровое полотенце и накидывает его на голову донсэна. — Ты парень видный. Только у тебя вечно глаза в пол. Ты и меня так поначалу в заблуждение ввёл. Думал, какой же мальчик-одуванчик, небось от слова "секс" в обморок упадёт. Коварный ты гадёныш. Чонгук обтирает полотенцем голову и спускает его на плечи. — Я однажды сосал в поезде. Тэхён поднимает брови, прекращая вытираться и смеряя донсэна вопросительным взглядом. Тот пожимает плечами. — Ну ты же рассказываешь мне свои истории. Как пялил соседку или того мужика. Решил поделиться, если тебе интересно. Тэхён хмыкает. — Продолжай. Чонгук расчёсывает пальцами мокрые волосы. После всего пережитого рядом с Тэхёном ему дышалось так легко и непринуждённо, что слова сами лезли из него, как пена из баллона. — У меня тогда был парень. Мы ехали с ним к его родителям. Наши два места вместе, а на ряду больше никого не было. Он меня уговорил, хотя я боялся, что нас застукает проводница или ещё кто, кому приспичит пройти мимо в туалет. Но он прикрыл мне голову курткой, и я... В общем, я это сделал. Тэхён выдыхает с восхищённым "воу". Чонгук отвечает рассеянной улыбкой. — Это было самое сумасшедшее, на что я решался. Всю дорогу потом переживал, что вдруг нас кто-то видел или слышал... Или камеры сняли. Потом только выяснил, что они только на входах. Но издёргался весь. Больше никогда себе ничего подобного не позволял. Ким качает головой и укоризненно цокает языком. — Ай-яй-яй... Бесстыжая зайка. Чонгук морщит нос. — Уж чья бы корова мычала. — Так я скромником и не прикидываюсь. Тэхён протягивает руку и пригибает голову Чонгука к груди за затылок, чтобы чмокнуть его в макушку. — Ладно, мой маленький паскудник. Пойдём восстанавливать потраченные калории. Он снимает с вешалки большой тёмный халат и вкладывает его в руки Чонгука. — Накинь и пошли есть. А то там стынет всё. Чон накидывает халат на плечи. — Ты что, готовил? — Ну да. Тэхён натягивает свои домашние штаны, не утруждаясь в поисках белья. — Я не только алкашку мешать умею, Банни. Так что не отравишься. Чонгук шлёпает на ним, кутаясь в халат. От его ткани пахнет телом Тэхёна, и он украдкой занюхивает ворот. Взгляд цепляется за голую спину хёна, и Чон замечает на пояснице длинные розовые следы от его ногтей. На кухне его встречает уже другой запах. Сытный, мясной и вызывающий обильное слюноотделение. Чонгук вспоминает, что в последний раз ел ещё вчера днём, а это почти сутки назад. — Что там у тебя? — спрашивает он. Тэхён снимает с кастрюли крышку и ворошит в ней палочками. — Юккедян. Кимчи будешь? В ответ раздаётся протяжное китовье пение из живота Чонгука. Тот прикрывает его руками, а Тэхён понятливо кивает. — Ответ исчерпывающий. Значит, всего и побольше. Чон присаживается за стол и осматривается вокруг. Кухонька небольшая, типично холостяцкая — всего по минимуму. На подоконнике стоит пепельница со свежими окурками. — Блин, — тянет Чонгук, — Курить хочу. — Потом покуришь, — отзывается Тэхён, наливая исходящий густым паром юккедян в миску, — Сперва завтрак. Хотя, скорее, уже обед. Чонгук оглядывается на дверь. — А ты у меня из штанов сигареты вытащил, прежде чем стирать? — Нет, блин, постирал вместе с ними и твоим телефоном, чтоб два раза не вставать, — фыркает Тэхён, — У вешалки лежит твоё добро. Не ссы. Он ставит перед ним миски с юккедяном и рисом и протягивает металлические палочки. Чонгук благодарно кивает и тянет ноздрями вкусные запахи. — Обожаю юккедян, — невнятно проговаривает он, жуя кусок говядины, — Ты прям как в голову ко мне заглянул. Тэхён садится перед ними подцепляет палочками комок риса. — Ну и шикарно, — кивает он удовлетворённо, — Кушайте, не обляпайтесь. Чонгук подбирает под себя ногу и затягивает потуже ремень на талии. Глядя, как хён вылавливает из миски кусочки грибов, он спрашивает: — И к чему это идёт? Тэхён глотает пережёванный кусок и подцепляет палочками комок кимчи. — Думаю, можно сказать, что теперь мы официально встречаемся. Едва Чонгук открывает рот, он спешит добавить: — Не бойся. Официально — между нами. Объявлять это на весь мир я не буду. Я не идиот. Чонгук склоняет голову набок. — Думаешь, что получится что-то серьёзное? Не просто танцы в кровати, а что-то, что можно назвать... Ну... Отношениями? Ким ведёт плечом. — Ну... Свадьбу я тебе не обещаю, сам понимаешь. Но отношения — вполне себе, почему нет. Чонгук задумчиво усмехается. — Я к тому, что... Разве ты со своим темпераментом сможешь удовлетвориться одним мной? Тэхён одаривает его тяжёлым взглядом. Чонгуку становится от него немного не по себе, но он выдерживает, не отводя глаз. — Уже ревнуешь меня, Чонгук-а? Вопрос звучит вкрадчиво и насмешливо, но Чон не даёт себе права дрогнуть. — Я понимаю, что это глупо с моей стороны, но... Меня коробит от одной мысли, что мне придётся делить тебя ещё с кем-то. Поэтому... Он сглатывает. — Поэтому если это будут именно отношения, то я хочу, чтобы ты был только со мной. И если... Если для тебя это слишком, то давай не будем дурить друг другу голову и решим всё сейчас. Чонгук внутри сжимается, ожидая ответа. Ему самому было тошно от того, что всё это приходится озвучивать вслух, но, зная о похождениях хёна, он не может пустить такой важный вопрос на самотёк. Его речь прозвучала как ультиматум, но он решил разом содрать этот пластырь, а не тащить его, отдирая вместе с кожей и растравливая боль. — Окей. Условия ясны. Ешь, а то остынет. Тэхён и бровью не повёл, уткнувшись в свою миску. Чонгук оторопело хлопает глазами. — Так ты... Согласен? Ким иронично качает головой, утирая рот. — Зайка. Я и не собирался набирать себе гарем. Я уже не тот, что был в двадцать. — А... А как же та девушка? В подсобке? — Так я и не был в отношениях тогда. Ни с ней, ни с кем-либо ещё. А спускать пар периодически надо. — То есть, хочешь сказать, что тебе хватит одного меня? — Вполне. Но берегись, зайка. Попка болеть будет часто. Чонгук чувствует себя так, будто врезался в стену. Он только набрал скорость, собираясь спорить и отстаивать свою позицию, а Тэхён так взял и обрубил ему все планы. Он... Он согласен встречаться только с ним одним. В груди сладко ёкает. Кусая губы в попытке не расплыться в идиотской улыбке, Чонгук утыкается в свою миску и тихо роняет: — Ладно. Он чувствует, как Тэхён сверлит его всё понимающим взглядом. — Я всё вижу. — Да ну тебя. Чонгук ковыряется в горячем супе, вылавливая мясо, и не знает, чего ему сейчас хочется больше — заплакать или рассмеяться. И такими смешными и нелепыми кажутся сейчас его томления и метания, когда он вздыхал, исподтишка поглядывая на обворожительного флейр-бармена. Он казался недосягаемой высотой, как гора Эверест с её смертоносными снежными лавинами и жестокими холодными ветрами. А сейчас Чон сидит на её вершине и рассеянно оглядывается вокруг, не понимая, когда он вообще успел на неё забраться и сам этого не заметить. Нет, наверное, более прекрасного и вдохновляющего чувства, чем взаимность в тёплых чувствах. Большая роскошь, если так задуматься. Некоторые люди ищут её всю жизнь и не находят, угасая в надеждах. А Чонгуку повезло. Хотя сам Тэхён его везение отрицает, зная свою натуру. Чонгук боялся пасть под его чарами. Но он пал. И от этого счастлив.

***

— Тэхён-щи, где накладные на сегодняшнюю партию? Бармен вытирает вымытый сквизер и откладывает его в сторону. — Я оставил их на своём столе. Сынмин нервно оглядывается в сторону своего кабинета. — Нет их там. Мой стол сейчас пуст. — Когда я заносил, там был бардак из твоих бумажек. Я положил сверху. — А нельзя было передать их мне в руки? — А можно мне не делать за тебя твою работу? Принимать ящики — твоя ответственность. Администратор утирает вспотевший лоб. — Чёрт возьми... — с досадой фыркает он и топает в кабинет. Флейр-бармен цыкает и бросает опустевшую бутылку из-под белого рома в большой чёрный пакет. Но едва он замахивается, чтобы взвалить на себя весь мешок со стеклотарой, Сынмин снова появляется в зале, ещё более взмыленный и красный. — Нет там ничего! — раздражённо бросает он, — Или пойди и покажи мне, куда ты их положил! Тэхён смотрит на него как на идиота. — А ты не хочешь посмотреть в той пачке, которую сейчас держишь? Хан оглядывается на разлохмаченную кипу бумаг в своих руках. Сперва он хочет возразить, что накладных там точно нет, но только открывает и закрывает рот. Сынмин принимается перебирать уголки бумажек, но когда кипа едва не рассыпается веером по полу, он сердито шлёпает её на стойку и перекладывает одну за другой. Тэхён, опершись на столешницу, терпеливо ждёт. Где-то на середине пачки руки Сынмина на миг замирают, а затем подхватывают скреплённые степлером листы. Немая сцена. — Они? — поднимает бровь Ким. Сынмин фыркает. — Тьфу ты, блин. Бармену остаётся только покачать головой, закатив глаза. — Мин-щи, вот зачем тебе такие большие очки, если ты всё равно ни хрена не видишь, что хватаешь? — Ой, иди в жопу. Администратор удаляется и хлопает дверью своего кабинета. Чонгук усмехается себе под нос. — Иногда он так похож на курочку-наседку, — вполголоса замечает он. Тэхён взваливает на закорки мешок со звенящими в нём бутылками. — Чаще, чем того хотелось бы. Он уходит, а Чонгук берёт в руки пульт от кондиционера и жмёт кнопку, делая похолоднее. С приходом летней жары даже полутёмное помещение бара прогревалось, как большой чайник, особенно когда наведывались любители кальянов. Чон протирает вымытый стакан, когда перед ним садится усталая женщина. Встряхнув волосами, она утёрла носовым платком вспотевшую шею. — Будьте добры, "кровавую Мэри", молодой человек. И сделайте поострее. Чонгук вежливо кивает. Он отмеряет порцию водки, плескает томатный сок, выжимает четвертинку лимона, солит и перчит и добавляет вустерширский соус и соус табаско. По две капли одного и другого. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Процедив всё это в хайбол, он вешает на краешек дольку лимона и втыкает в красную жидкость стебель сельдерея, после чего протягивает женщине. — Пожалуйста. — Благодарю. Женщина отпивает немного через соломинку и принимается шарить в телефоне. Замечания о том, что бармен сделал недостаточно остро, так и не поступает. Как и каждый раз с некоторых пор. Завтра у Чонгука последний экзамен по процессуальному праву. Билеты заучены, и он вместо того, чтобы корпеть дома над конспектами, проводит вечер на ставшей любимой работе. Экзамен всё равно только во второй половине дня. Через завешенные жалюзи окна бара пробиваются лучи закатного солнца. На часах время — десятый час. В июне долгота дня достигает своего пика. Чонгук щурится на красноватые полосы, прочерченные на полу солнечными лучами, и его губы трогает задумчивая улыбка. Тэхён сдержал своё обещание. Поначалу Чонгук не сильно в это верил, всё время ожидая подвоха. Но флирт с клиентками так и оставался за стойкой бара, а попытки пощупать вызывающе обнажённые бицепсы вежливо пресекались. Внешне для всех посторонних флейр-бармен оставался таким, как и прежде — обаятельным, улыбчивым и обходительным сердцеедом. Он так и раздавал налево и направо "сладких", "солнышек" и "куколок", и только Чонгук знал, что его яйца пусты до звона, потому что накануне они несколько часов валяли друг друга по полу, трахаясь, как бешеные кролики. Полгода пролетели, как один миг. Чонгук почти закончил третий курс. Он решил сдержать данное родителям обещание — закончить университет и получить диплом, но уже знал, что юристом работать не пойдёт. Нахватавшись от Тэхёна, он неплохо поднаторел в работе бармена и уже получал неплохую зарплату. Ким получал гораздо больше, а значит, есть ещё куда стремиться, и с голоду он точно не умрёт. Когда женщина с телефоном удалилась, оставив сложенные купюры под опустевшим стаканом, за стойку вернулся Тэхён. От него несло сигаретным дымом, а руки он утирал от воды. — Ну что, студент? Потянувшись за оставленными грязными роксами, он толкает Чонгука бедром. — Отоспался бы ты сегодня. Будешь завтра на экзамене своём спички в глаза вставлять. — Отосплюсь, — отзывает Чон, — У тебя дома. — Ты до конца сегодня? — Ага. — Ну и зря. Зачем напрасно уродоваться, когда есть уважительная причина? — Я и не уродуюсь. Чонгук обводит взглядом полупустой зал. Только в углу под искусственными пальмами обреталась пара посетителей. Самый пиковый час обычно приходился на наступление темноты. — Мне тут хорошо. — Ну-ну. Тэхён облокотился на столешницу и устремил на него лукавый взгляд своих раскосых тёмных глаз. — Негодяй. Расстраиваешь маму, — подначивает он донсэна, — Как она отнеслась к новости, что не быть её сыну почтенным адвокатом в костюме-двойке с дипломатом подмышкой? Чонгук взбирается на высокий стул. — Потом обрадую. Как только откуплюсь дипломом. Тэхён устало вздыхает и трёт руки друг о друга. Сегодня он перетаскал кучу ящиков, пока администратору приспичило отлучиться в барбер-шоп. — Ясно всё с тобой, — хмыкает он, — Льда у нас достаточно? — Навалом. Хватит даже, чтобы кому-нибудь почку вырезать и в ванной оставить. Тэхён выпрямляет спину и прохрустывает её в пояснице. Чонгук подпирает голову рукой и смотрит на хёна, ощупывая взглядом сверху донизу. Чёрт его дери. С него бы картины писать и статуи ваять. А он достался ему, Чонгуку. Весь, полностью и целиком. — Что? — поддевает Тэхён, замечая его внимание на себе, — Нравлюсь? Чонгук улыбается. Эта игра длилась на протяжении всего полугода, с тех пор, как хён пообещал принадлежать ему одному, и длится до сих пор. Даже на его кухне, когда Чонгук жарил по утру яичницу или варил кофе, Ким мог шлёпнуть его по попе и отвесить что-то вроде "м, привет, один тут отдыхаешь?". — А то, — легко соглашается Чон, — Красивый мужчина. В отличных трусах. Всерьёз заигрывать на работе было опасно. Но подъебнуть или подколоть — милое дело. — Подбросишь меня завтра до универа? Тэхён чешет в затылке и приглаживает волосы. — Подброшу. Но ты должен мне массаж, Банни Бэйб. У меня от этих ящиков скоро позвоночник в трусы осыплется. И в такие моменты Чонгук чувствовал, что любит своего хёна ещё сильнее, чем это физически возможно. Чонгук проходится кончиком языка по кромке верхних зубов. Он предвкушает грядущую ночь в спальне Тэхёна. Он разденет его, усядется верхом на его голую задницу, разольёт по спине масло и будет долго и со вкусом мять его твёрдую рельефную спину. Ким всегда в такие моменты стонет так, что хочется впиться ему зубами в ягодицу и оставить на ней красный отпечаток. В один из таких сеансов разомлевший Тэхён в блаженстве пробормотал: — Я же говорил, что твои волшебные ручки будут моими, зайка. Та ночь закончилась взаимным минетом. Так Чонгук узнал, что хён целуется хорошо не только в губы. А сегодняшняя должна закончиться не менее прекрасно. Марафонить накануне экзамена Чон не стал бы, но он заметил за собой, что однократный, но хороший и добротный секс здорово прочищает мозги. А Тэхёна долго уговаривать не надо. Он всегда рад предоставить своему зайке порцию сладкого допинга. — Замётано, хён.