We Hate Each Other, Your Honor

Дверь коттеджа щёлкнула за ними, заперев не уютную тишину, а ту, что будто обнажала зубы. Снаружи луна висела над озером Тахо, будто её отфильтровали для Инстаграма, заливая воду серебристым светом. Внутри камин потрескивал, будто по контракту, лепестки роз тянулись по полу, будто кто-то специально расставил их для сцены помолвки, а из скрытых колонок сочилась джазовая музыка с надписью «Медовый месяц. Обязательно послушать, том 1». Вайолет замерла в прихожей, рука всё ещё лежала на дверной ручке, а взгляд скользил по интерьеру с таким же теплом, с каким криминалист осматривает место преступления. — Господи, — пробормотала она. — Неужели это скопировано прямо с доски в Пинтересте под названием «Тюрьма любви»? Кейтлин, уже сделавшая несколько шагов вперёд, даже не обернулась, катя свой карамельный кожаный чемодан TUMI в спальню. — Кажется, у меня только что развилась аллергия на лепестки роз, — сказала она ровно. — Унизительно, — парировала Вайолет. — Какой-то несчастный должен был разбрасывать их, представляя, как мы резвимся. Надеюсь, ему заплатили за риск и сожаления. Кейтлин фыркнула носом, оглядывая приглушённый свет, мерцающие свечи и всё вокруг, что упрямо напоминало сердце. — Такое ощущение, что меня пытают ароматизированной романтикой. Конечно же, она была одета как генеральный директор безразличия: чёрные джинсы с высокой посадкой, тёмно-синяя кашемировая водолазка и ботильоны, слишком безупречные, чтобы касаться настоящей грязи. Её платиновое обручальное кольцо сверкнуло в свете камина, когда она заправила прядь волос за ухо — единственное свидетельство того, что день фальшивых клятв, натянутых улыбок и шести часов напряжённого сжатия челюстей ради дипломатии дался ей нелегко. Вайолет выглядела не в большем восторге от происходящего. Белая обтягивающая футболка под тёмно-зелёным шерстяным пальто, дизайнерские джинсы, никаких украшений — кроме нового платинового кольца, холодно и навязчиво сидевшего на левом безымянном пальце, будто клеймо. Они переодевались в самолёте в полной тишине. Кейтлин заняла передний туалет, Вайолет — задний. Её слонового цвета туника, строгая, элегантная, душащая, теперь висела рядом с свадебным костюмом Вайолет — резкими линиями и безупречным кроем. Оба наряда были аккуратно упакованы в чехлы, будто улики. Снимать их было похоже не на то, чтобы расслабиться, а скорее на признание поражения. Теперь они здесь. Всё ещё женаты. Всё ещё раздражены. И, к несчастью, всё ещё дышат одним и тем же воздухом. Они одновременно дошли до спальни. И остановились. Вот оно. Одна кровать. Огромная. Расположенная прямо под деревенской люстрой, будто корона разочарования. Безупречное белое постельное бельё. Подушки горой, будто заснеженная вершина. Лепестки роз на покрывале, художественно выложенные в форме сердца. На тумбочке — бутылка охлаждённого шампанского и два хрустальных бокала. Эффект был тошнотворный. Кейтлин моргнула. Один раз. — Нет, — сказала она ровно. — Ни за что. Я не собираюсь делить с тобой кровать. Вайолет безрадостно хмыкнула и с глухим стуком швырнула свою монограммированную дорожную сумку Louis Vuitton на пол. — Да ладно тебе. Не мечтай. Ты, наверное, рассыплешься в прах, если я хотя бы приближусь на три фута к твоему позвоночнику. — Я просто ценю комфорт и личное пространство. — Ты ценишь контроль и высокое качество ткани. Кейтлин скрестила руки на груди, слегка прищурившись. — Значит, ты спишь на диване? Вайолет отдала ей саркастический салют и театрально рухнула на дизайнерский диван в углу комнаты. — Уже заняла место, капитан Ледяная Королева. Считай, что избавлена от ужасов физической близости. Кейтлин приподняла бровь, не впечатлённая. — Не называй меня так. — Прости, миссис Ледяная Королева, — сказала Вайолет, закидывая ноги на подлокотник. — Забыла, что теперь мы женаты. — Я проигнорирую это. — Отлично. Может, если ты будешь игнорировать это достаточно усердно, брак аннулируется сам собой. Кейтлин развернулась к чемодану и расстегнула молнию с резкой, почти хирургической точностью. — Постарайся не пускать слюни на этот диван. Он стоит дороже, чем некоторые квартиры. — Не переживай. Я пускаю слюни только когда глубоко расслаблена и эмоционально удовлетворена. Ты в безопасности. — Очевидно. Вайолет потянулась за декоративной подушкой на диване и осмотрела её. — Блин. Это что... альпака? Чёрт. Богачи вообще понимают, насколько они смешны? — Ты сама богата. — Именно. Я говорю изнутри системы. Кейтлин вздохнула и начала аккуратно складывать вещи в ящик — каждое движение чёткое, механическое. — В шкафу с постельным бельём есть запасное одеяло. — Ой, да ты заботишься. — Просто не хочу слушать твоё нытьё про переохлаждение в три часа ночи. — Забота с когтями. В твоём стиле. Кейтлин бросила через плечо острый взгляд. — Ты не могла бы, пожалуйста, замолчать? — Скорее всего, нет. Тишина вернулась. Не умиротворяющая — просто привычная. Вайолет вытянулась, подложила пару подушек за спину и театрально вздохнула. — Знаешь, — сказала она, глядя в потолок, — я была полностью готова соврать, что у меня проблемы со спиной, лишь бы занять кровать. Кейтлин не прервала складывания. — У тебя позвоночник как у шестнадцатилетней гимнастки. Никто бы тебе не поверил. Вайолет ухмыльнулась. — Значит, ты всё-таки замечаешь мой позвоночник. Кейтлин замерла посреди движения. — Просто уточняю, — сладко добавила Вайолет. — Ты невыносима. — А ты жената на мне. — Она бросила взгляд на платиновое кольцо на пальце и слегка повернула его. Оно сверкнуло в свете камина, будто насмехалось над ней. Теперь она Вайолет Кирамман. Юридически. Публично. К огромному сожалению. Даже её рука выглядела самодовольной. — До сих пор не могу поверить, что женилась на тебе, — пробормотала она. — Поверь мне, — сказала Кейтлин, не пропустив ни секунды, — чувство взаимное. Жестоко взаимное. Тишина вернулась — теперь плотнее, натянутее. Отработанная, колючая. Три ночи. Два кольца. Одна фамилия, одна кровать и двадцать лет взаимной ненависти. И номер для медового месяца, пахнущий лавандой и ложью. Кейтлин захлопнула ящик с излишней окончательностью, схватила косметичку и направилась в ванную. — Я пойду, приму душ. Не сожги тут всё дотла. — Без обещаний.

х-х-х

Дверь ванной щёлкнула за ней, и Кейтлин заперла её скорее по привычке, чем из необходимости. На мгновение она просто уставилась на своё отражение, пальцы сжимали ручку косметички так, будто та могла укусить. Это было не то, как она представляла себе первую брачную ночь. Хотя, честно говоря, она почти не представляла её вовсе. Но даже в самых сухих, обязанностно-окрашенных фантазиях не было места Вайолет, развалившейся на дизайнерском диване так, будто ей принадлежало здание — и, возможно, половина нервной системы Кейтлин. Она швырнула косметичку на мраморную столешницу с чуть большей силой, чем требовалось, и включила душ. Пар тут же пополз по зеркалу, стирая её очертания. Три дня. Она выдержит три дня. Её мать пережила перевороты в совете директоров и враждебные поглощения. Кейтлин уж точно справится с одним длинным уикендом в компании заклятого врага детства в этой сердцевидной заложнической ситуации. Но когда вода коснулась плеч и потекла по спине, что-то внутри распуталось. Челюсть разжаласть. Позвоночник наконец перестал держать на себе весь вес наследия. Ванная была тёплой, тихой, безопасной — тишина здесь не имела зубов. Только её разум, похоже, этого не понял. Потому что теперь Вайолет снова возникла перед мысленным взором — растянулась на диване, будто какая-то римская трагедия: розовые волосы в беспорядке, конечности разбросаны, будто воздух обязан был ей платить аренду. Эта безрассудная раскованность. Эта бесконечная, бесячая манера занимать всё пространство вокруг. Кейтлин стиснула зубы. Это не влечение. Это раздражение. Привычка. Может, даже досада. Но её тело никогда не отличалось послушанием. А из-за пункта об исключительности она даже не могла притвориться, что перенаправит это напряжение куда-то ещё. Никаких сторонних связей. Никаких скандалов. Никаких случайных встреч с теми, кто не подписал брачный контракт. Имидж. Юридически закреплённое целомудрие. Кейтлин подписала всё это ровной рукой и с пустотой в животе. — Этого не происходит. Ты её не хочешь, Кейтлин. Ты её ненавидишь. Но пульс не слушал. И тающая тяжесть внизу живота — тоже. Она сделала воду холоднее, чем нужно. В гостиной Вайолет перевернулась на диване с таким вздохом, что его можно было признать эмоциональным насилием. Одна рука закрывала глаза, другая лежала на животе, будто она позировала для ренессансной картины под названием «Лёгкое неудобство». Диван был упрямо декоративным. Шея уже болела. Ей было всё равно. Она скорее спала бы на камне, чем дала Кейтлин удовольствие разделить ту нелепо пушистую кровать. Образ Кейтлин, вытянувшейся на ней в шёлковой пижаме, облегающей длинные ноги, не требовал дополнительного кислорода. Она перевернулась на бок со стоном. Из ванной всё ещё доносилось шипение воды. Вайолет изо всех сил старалась не представлять, что происходит за той стеной. Изгиб спины Кейтлин. Её обнажённая кожа, покрасневшая от жара. То, как она раньше сняла свитер — бледными, отточенными пальцами... Вайолет резко моргнула. Нет. Ни за что. Совсем нет. Это стресс. Усталость. Кольцо, наверное, пережало ей кровоток в мозг или что-то в этом роде. Она зарылась лицом в подушку и пробормотала в ткань: — Соберись, Вай. Потому что это? Это не желание. Это усталость от войны. Верно? Кейтлин вышла из ванной десять минут спустя, окутанная той разновидностью спокойствия, которую могла изобразить только та, кого учили подавлять любые признаки дискомфорта. Её шёлковый пижамный комплект — конечно же, тёмно-синий — нежно облегал фигуру, свободно, как умеет только дорогая вещь. Рубашка была застёгнута до самой ключицы — скромно и в то же время бесяче. Мокрые волосы она заправила за одно ухо, и от них ещё слегка шёл пар после душа. Она пересекла комнату с тихой эффективностью, босые ступни не издавали ни звука на паркете. Вайолет не посмотрела на неё. Или, по крайней мере, сделала вид, что не смотрела. Но сначала дошёл запах — тонкий и раздражающий. Шампунь Кейтлин — бергамот, кедр, лёгкий намёк цитруса — достиг Вайолет, будто призрак. Вайолет всегда ненавидела, насколько ей он нравится. Он пах деньгами и осуждением. Пах Кейтлин. А потом — парфюм: мягкий жасмин, тёплая кожа, наследие. Живот Вайолет перевернулся. Она ничего не сказала. Просто поправила плед на ногах, будто раздражённо, а не пытаясь выглядеть непринуждённо, пока все её чувства вопреки воле вспыхивали. Кейтлин подошла к комоду, достала какой-то крошечный флакон и нанесла сыворотку на лицо с механическим спокойствием человека, приученного подавлять эмоции на клеточном уровне. Она села за туалетный столик и стала расчёсывать волосы длинными, ровными движениями — звук щётки, скользящей по шёлку, был единственным в комнате. Вайолет наблюдала, прищурившись. Молча. Потом резко встала. Плед медленно и драматично сполз с её колен. — Моя очередь. Кейтлин даже не подняла глаз. — Постарайся не затопить ванную. — Постарайся в следующий раз не тратить всю горячую воду. Вайолет схватила дорожную сумку, закинула её на плечо и исчезла в ванной, прежде чем Кейтлин успела выпустить в ответ хоть одно колючее слово. Внутри она заперла дверь с излишним нажимом. Запах Кейтлин всё ещё висел в пару, будто пустил корни — лавандовое мыло, свежий мускус, едва уловимая холодная сдержанность, от которой Вайолет хотелось взвыть. Зеркало всё ещё было тёплым на ощупь. Вайолет постояла секунду, глядя себе прямо в глаза. Её платиновое кольцо блеснуло под светом ванной — самодовольное и окончательное. Она включила воду. Громко. Горячо. Ей нужно было перестать думать о ключице Кейтлин. Или об этих нелепых шёлковых штанах. Или о том, сколько кожи было видно над этой дурацкой верхней пуговицей. Или о том, как на одну ужасную секунду ей захотелось протянуть руку и... — Боже, — простонала Вайолет, стаскивая футболку через голову. — Это крик о помощи. Это не желание. Это стресс. Скука. Психоз от близости. Корпоративный Стокгольмский синдром. Она шагнула в душ, будто тот лично её оскорбил, и позволила воде выжечь мысли из головы. Или попыталась. В спальне тем временем Кейтлин готовилась читать. Книга в её руках была лишь предлогом. Сюжет не имел значения. Слова были шумом — тщательно подобранным отвлечением, чтобы заглушить то, что кричало внутри. Но даже в тишине — пропитанной лавандой, озарённой свечами, упрямо романтичной — её кожа всё ещё вибрировала, будто что-то невысказанное коснулось её. Ни одна из них этого не хотела. Ни одна не выбирала. И всё же, даже в разных комнатах, даже сквозь подушки, закрытые двери и сжатые челюсти, они не могли перестать реагировать. Даже в тишине. Даже когда делали вид, что не смотрят.

х-х-х

Вайолет вышла из ванной, окутанная паром и вызовом: волосы влажные, кожа румяная, на ней — старая чёрная ночная рубашка, доходящая до середины бедра, и шорты под ней. Плечи расслаблены. Взгляд всё ещё острый. Она вошла в спальню и увидела Кейтлин уже в постели — та лежала напряжённо на боку, одеяло поднято до груди, в одной руке книга в мягкой обложке, очки аккуратно сидели на носу, будто она проходила кастинг на роль «домоседки: месть». Хуже того — диван был застелен. Тонкая простыня расправлена поверх подушек с хирургической точностью. Подушка — явно с кровати — взбита так, будто её лично обидели. Аккуратно сложенное одеяло перекинуто через подлокотник, будто слишком старалось угодить. Вайолет остановилась и уставилась. — Тебе не нужно было этого делать, — сказала она ровно. Кейтлин даже не подняла глаз. — Ты не поблагодарила, значит, я решила, что и не надо. Вайолет закатила глаза, швырнула дорожную сумку рядом с диваном. — Это всё равно чёртов диван, но теперь нарядный. — Ну, я не отдам тебе кровать, если ты на это рассчитывала. — Да ладно, — пробормотала Вайолет, устраиваясь на диване с гримасой. — Я бы предпочла переночевать в камине. Она легла — и тут же пожалела обо всём. Диван создавали для красоты, а не для сна: обивка из льна царапалась при малейшем движении, подушки были твёрдыми, будто бетон в чехле. Даже попытка Кейтлин придать ему цивилизованности не спасала — конструкция оставалась катастрофой. Она поправила одеяло. Потом подушку. Потом одеяло снова. Кейтлин наконец заговорила: — Ты вообще планируешь успокоиться хоть когда-нибудь на этой неделе? — А ты собираешься выключить свет? — парировала Вайолет. — Ты его оставила включённым. — Ты была ближе. — Я читаю. — Конечно, читаешь. Они смотрели друг на друга через полумрак, совершенно неподвижные. Лампы мягко освещали лепестковую зону преступления вокруг кровати Кейтлин — всё ещё слегка нелепую. С театральным вздохом Вайолет швырнула одеяло, подошла к выключателю и щёлкнула им. Комната погрузилась в мягкие тени, освещённые лишь огнём камина и тёплым кругом света от настольной лампы у Кейтлин. По пути обратно к дивану она бросила через плечо: — Кстати, пожалуйста. — Безмерно благодарна, — пробормотала Кейтлин, не отрываясь от книги. Вайолет рухнула на диван — на этот раз с особой агрессией. Между ними снова легла тишина. Тяжёлая. Не умиротворяющая — просто нагруженная всем, что они не говорили. Потом: — Ты всегда читаешь перед сном? Кейтлин перевернула страницу. — Некоторым из нас не нужны синий свет и кофеин, чтобы функционировать. — То есть да. Голос Кейтлин был спокоен и точен: — Мне это помогает прийти в себя. Вайолет фыркнула. — Говоришь так, будто боишься, что улетишь. Кейтлин взглянула поверх книги. — Говорит женщина, которая однажды исчезла в Тулуме на две недели, даже не предупредив менеджера. — Я приходила в себя. — С помощью текилы. — Сработало же. Пауза. Потом: — Что читаешь? Кейтлин моргнула, будто не ожидала настоящего интереса. — Биографию Элеоноры Рузвельт. Вайолет простонала в подушку. — Конечно. Это самая «Кейтлиновская» вещь, которую я когда-либо слышала. — Ты сама спросила. — Надеялась на художественную литературу. Скандал. Неожиданный поворот. — Она и была этим поворотом. Вайолет на мгновение задумалась, прищурившись. — Ладно. Десять баллов Гермионе. Кейтлин аккуратно закрыла книгу и положила её на тумбочку. Щёлкнула выключателем — комната погрузилась почти во тьму, оставив лишь медленный танец огня на стенах. Вайолет уставилась в потолок. — Всё ещё ненавижу этот диван. Голос Кейтлин донёсся сквозь темноту, теперь тише: — Это временно. Вайолет выдохнула — где-то между вздохом и презрительным смешком. — То же самое люди говорят и про тюрьму. В углу тихо потрескивал камин. Всё, что они не говорили, оседало между ними, как ещё одно одеяло — тяжёлое и нежеланное. Снаружи ветер шептался с высокими окнами. Внутри тишина растягивалась. — Думаешь, они довольны? — наконец спросила Вайолет, почти шёпотом. Кейтлин не стала уточнять, о ком речь. — Наверное, — сказала она. — Получили то, что хотели. — Всё, кроме настоящего брака, — пробормотала Вайолет. — Им эта часть никогда не была нужна. Вайолет сжала челюсть, не отрывая взгляда от потолка. — Только имя. Подписи. Иллюзия преемственности. — И заголовки, — добавила Кейтлин. — Не забывай про них. Они долго молчали. Потом Вайолет сказала: — Ты тоже этого не хотела. Это не был вопрос. Кейтлин повернула голову на подушке, хотя в полумраке Вайолет почти не было видно. — Конечно, нет. — Ну, — пробормотала Вайолет, — хоть в чём-то мы согласны. — Мы согласны во многом, — ровно ответила Кейтлин. — Просто не любим быть на одной стороне. Вайолет коротко, сухо рассмеялась. — Ещё бы. Тишина, что последовала, была иной. Тяжелее — но не враждебной. Просто насыщенной. Вайолет перевернулась, тело уже проклинало каждый угол и каждую подушку этого переоценённого, никудышного дивана. Она проворчала себе под нос: — Тебе правда не нужно было класть подушку. Голос Кейтлин прозвучал холодно: — Я сделала это не для тебя. А чтобы не слушать твои жалобы. — Ну, не работает. — Принято к сведению. Ещё пауза. — Ты хоть раз думала, что было бы, если бы мы сказали «нет»? — спросила Вайолет, теперь совсем тихо. Кейтлин не ответила сразу. — Мы обе потеряли бы всё. И наши семьи возненавидели бы нас. Вайолет кивнула в темноте. — Ага. — И ты, скорее всего, уже была бы где-нибудь вроде Лиссабона, — добавила Кейтлин. — Меняла бы имя. Начинала с нуля. Вайолет подложила руку под голову, прищурившись. — Я собиралась сбежать в Италию. Встретить там высокую, безумно красивую женщину, которая разрушила бы мою жизнь самым элегантным способом. Кейтлин тихо фыркнула. — Как-то подозрительно конкретно. Вайолет усмехнулась. — У меня такой тип. Она помолчала, потом добавила — небрежно и с лёгким, слишком довольным собой оттенком: — Капризная. Избалованная. Такая девчонка, что спорит со всеми, носит солнечные очки в помещении и получает всё, что захочет, просто приподняв бровь. Кейтлин не шевельнулась. — Звучит знакомо. — Ага, — сказала Вайолет, вытягиваясь с довольным вздохом. — Она бы преследовала меня. А я бы благодарила её за это. — Тебе нужен терапевт. Они обе почти улыбнулись. Почти. — Ты бы пошла меня искать? — неожиданно спросила Вайолет, и в её голосе не было привычной колкости — только любопытство, слишком мягкое, чтобы быть по-настоящему защищённым. Кейтлин замолчала на долю секунды дольше, чем нужно. — Нет. Вайолет усмехнулась про себя. — Врунья. — Мне бы и не пришлось, — добавила Кейтлин уже холоднее. — Ты бы прислала открытку просто, чтобы позлить. — Ты не ошибаешься. — Я редко ошибаюсь. Вайолет закатила глаза в темноте. — Боже, ты такая самодовольная. — Это одно из моих лучших качеств. — Говоришь так, будто у тебя вообще есть лучшие качества. Голос Кейтлин стал медленнее. Тише. — Ты не всё обо мне знаешь. Вайолет уставилась в потолок. Её пальцы коснулись кольца на пальце — холодного, тяжёлого, окончательного. — Я знаю достаточно. — Может быть, — тихо сказала Кейтлин. — Но я не уверена, что ты хоть раз хотела знать больше. Это надолго заставило Вайолет замолчать. Потом: — Ну. Теперь мы женаты. Кейтлин тихо, без улыбки, фыркнула. — И это всё исправляет. — Не исправляет диван. — Я заметила. — Я всё ещё тебя ненавижу, — сказала Вайолет чуть тише. Ответ Кейтлин прозвучал автоматически, но без злобы: — Взаимно. — Отлично. — Идеально. Камин тихо хрустнул. Кейтлин пошевелилась под одеялом. А потом, спустя паузу, голосом слишком мягким, чтобы ранить: — Спокойной ночи, Вайолет. Вайолет не ответила сразу. Её глаза оставались открытыми, устремлёнными в потолок. Потом: — Ночи, Кирамман. Ещё одна долгая тишина. Затем Вайолет пробормотала: — Твой шампунь всё ещё пахнет дорого. С кровати: — Перестань меня нюхать. — Перестань так пахнуть. Пауза. — Ты невыносима. — Ты женилась на мне. Большинство слов они не имели в виду всерьёз. Но ни одна из них не взяла их обратно. И камин продолжал гореть.

х-х-х

Всё тело Вайолет будто проиграло драку в баре с дизайнерским диваном. Поясница ныла, шея хрустела при каждом шаге, а икры горели от подъёма по тропе, которую явно проложили люди, возненавидевшие радость. На ней была чёрная спортивная одежда, куртка расстёгнута ровно настолько, чтобы сказать «крутая бунтарка», хотя рубашка уже промокла от пота. Впереди Кейтлин выглядела раздражающе собранной — будто только что сошла со страниц каталога Lululemon и никогда в жизни не испытывала настоящей муки. — Я просто говорю, — пробормотала Вайолет, задыхаясь, — если я свалюсь с этого холма и умру, убедись, что в пресс-релизе напишут, что меня заставили. Кейтлин даже не обернулась. — Если упадёшь, я решу, что ты делаешь это ради внимания. Вайолет усмехнулась. — И будешь права. Позади них Эзреаль — бодрый, как проклятие, фотограф из ада — почти прыгал по тропе, щёлкая камерой каждые несколько шагов. — Можно остановиться здесь? — крикнул он. — Освещение великолепное. Может, одна из вас обнимет другую? Кейтлин остановилась. Медленно повернулась. — Эзреаль, — сказала она спокойно и ужасающе, — если я до неё дотронусь, кому-то придётся звонить юристам. Вайолет опёрлась на колено, хрипло дыша. — Если она меня тронет, кому-то понадобится швабра. Эзреаль моргнул. — То есть... без обнимашек? Кейтлин развернулась и пошла дальше. Вайолет волочила себя за ней, ворча себе под нос: — Это месть. Я точно знаю. — За что? — спросила Кейтлин, сохраняя раздражающе ровный темп. — За то, что снова выиграла выборы старосты класса. Всегда ты. Всегда идеальная. Кейтлин наконец посмотрела на неё. — Ты никогда по-настоящему этого не хотела. Вайолет фыркнула. — Я хотела тебя обыграть. — Твоя кампания состояла из клея с блёстками и плейлиста. — Он был кураторский! — Ты раздавала браслеты дружбы. — Они были тематические. Тропа сузилась. На одно мгновение — короткое и прекрасное — обе женщины задумались об убийстве. Если Кейтлин чуть толкнёт Вайолет, падение будет выглядеть несчастным случаем. Камни неровные. Ни один присяжный не усомнится. А Вайолет? Она с опасным любопытством приглядывалась к рыхлому гравию прямо за левым сапогом Кейтлин. Если бы та сейчас поскользнулась... просто поскользнулась... никто не докажет, что я её не предупреждала. Кейтлин шла дальше. Вайолет вздохнула. Сзади снова раздался голос Эзреаля: — Быстрый кадр? Просто вы двое смотрите на озеро? Что-то задумчивое, будто думаете о будущем вместе! — Думаю, — ответила Кейтлин через плечо. — Оно короткое. — Очень короткое, — подхватила Вайолет. — Возможно, заканчивается прямо здесь. Эзреаль неуверенно рассмеялся. Он не знал, шутят ли они. Не шутили. Но всё равно остановились, встали у края гребня, вдвоём глядя на потрясающий вид на озеро Тахо — тот самый вид, которым полагается делиться с человеком, которого любишь. И на секунду Вайолет ничего не сказала. Что было редкостью. Кейтлин заметила. — Ты молчишь, — сказала она. Вайолет пожала плечами. — Просто думаю, как легко исчезнуть в этом месте. — Соблазнительно, — ответила Кейтлин. Они не смотрели друг на друга. Просто стояли бок о бок — два силуэта, изображающих гармонию, пока мысленно считали, кто сломается первым. Щёлк. Эзреаль сделал снимок. Назвал его идеальным. Ни одна не поправила его. К тому времени, как они добрались до поляны на вершине тропы, обе дышали тяжелее, чем готовы были признать: Кейтлин всё ещё выглядела так, будто поднялась из вредности, а Вайолет — будто на кофеине и по контракту. Под белым шатром их ждала интимность, переодетая в доску Пинтерест: тщательно составленный пикник на старинном плетёном покрывале, низкий деревянный столик, мерцающие фальшивые свечи, шампанское в ведре со льдом, сырная тарелка — настолько симметричная, что ей нельзя было доверять, — и полотняные салфетки с вышитыми монограммами их фамилий. Вайолет остановилась. — О, ради всего святого... Кейтлин, надо отдать ей должное, даже не моргнула. — Полагаю, это всё устроил Эзреаль, пока мы спорили про среднюю школу. Из-за дерева тут же вынырнул сам Эзреаль, радостно помахал и, как всегда, держал наготове камеру. — Идеальное время, девчонки! Разве не мило? — Это что-то, — сказала Кейтлин. — Кто вообще ест бри на такой высоте? — пробормотала Вайолет, глядя на угощение так, будто оно вот-вот кинется на неё. Вся эта сцена была почти оскорбительно романтичной. Подушки по обе стороны. Два высоких бокала. Шоколадные клубнички, выложенные в нарочитое сердце на тарелке, которую Вайолет непременно разбила бы, оставь её без присмотра. Кейтлин села с той напряжённой грацией, с какой садятся, чтобы не помять леггинсы за тысячу долларов. Она взяла клубнику, осмотрела её, будто та могла тикать. — Ты правда собираешься это съесть? — спросила Вайолет. — Почему бы и нет? Вайолет пожала плечами, всё ещё стоя, скрестив руки. — Не знаю. Может, потому что всё это выглядит как мечта отравителя: шикарное место, фотодоказательства, общественное сочувствие. — Если бы я хотела тебя убить, — спокойно сказала Кейтлин, — я выбрала бы место менее живописное. И менее популярное. — Ох. Как трогательно, — пробормотала Вайолет и, наконец, опустилась на подушку напротив. Еду она так и не тронула. Кейтлин заметила. — Ждёшь, пока я не рухну замертво? — Очевидно. Кейтлин промокнула губы вышитой салфеткой. — Разочарована? — Чуть-чуть, — Вайолет, наконец, схватила кусок хлеба. Голос Эзреаля снова прозвучал сзади: — Девчонки, может, чокнётесь шампанским? И чуть наклонитесь друг к другу...? — Нет, — сказали они хором. И всё же, с мрачной синхронностью, всё равно чокнулись бокалами. Ради фото. Ради контракта. Ради медленного, совместного погружения в корпоративный ад фиктивного брака. Они сделали глоток, не глядя друг на друга. Ни улыбок. Ни тепла. Просто двое людей, исполняющих обязательства, написанные платиновыми чернилами и пассивной агрессией. Эзреаль, в восторге, ушёл куда-то фотографировать деревья или собственные иллюзии. На мгновение они остались одни. Вайолет откинулась на локоть, позволяя ветру играть с её волосами. Кейтлин не собиралась смотреть. Честно. Но посмотрела. При дневном свете в Вайолет было что-то особенное. Контраст тёмных ресниц и резких скул. Её губы — полные, мягкие, всегда слегка приподнятые, будто она вот-вот рассмеётся кому-то в лицо. Сильные руки. Шрамы на костяшках. Та самая непринуждённая осанка, будто ей наплевать, кто смотрит. Красива, — подумала Кейтлин, прежде чем успела остановить себя. Не «миловидна». Не «симпатична». Красива — основательно. Настояще. Она резко отвела взгляд и потянулась за клубникой, хотя не была голодна. С другой стороны покрывала Вайолет изо всех сил старалась не пялиться на профиль Кейтлин. В ней было спокойное изящество — отполированное, но без усилий. Линия её подбородка была почти слишком идеальной, острой настолько, что казалось — она редко позволяла себе расслабиться. Но сейчас её губы слегка приоткрыты, румянец от подъёма всё ещё играл на скулах. Горло дрогнуло, когда она проглотила шампанское, и Вайолет невольно проследила за этим движением. Она выглядела как фарфоровая кукла, которую осмелились вынести в дикую природу. Слишком чистая, чтобы быть настоящей, — подумала Вайолет, — и всё же как магнит. Она резко моргнула и схватила ломтик груши, жуя его так, будто тот лично её оскорбил. — Перестань так на меня смотреть, — тихо сказала Кейтлин, не поднимая глаз. — Я и не смотрю, — солгала Вайолет. — Смотришь, — Кейтлин теперь взглянула на неё — не самодовольно, не обвиняя. Просто уверенно. Вайолет пожала плечами, но лицо её стало горячим. — Ну, у тебя клубника в зубах, так что... Кейтлин приложила салфетку с большей силой, чем требовалось. Молчание снова накрыло их. Но оно не было пустым. Оно было набито всем, что они не говорили. Полно случайных взглядов, которые ловили друг друга. Полно вопросов, на которые ни у кого не хватало сил — или права — спросить. Они так и сидели некоторое время. Неподвижно. Глядя на озеро. Стараясь не признавать, что человек, к которому они теперь юридически привязаны — фальшивое кольцо, фальшивые клятвы, фальшивые улыбки — самым неудобным и чертовски раздражающим образом... Просто потрясающе красив. — Помнишь то лето, когда родители заставили нас ехать в тот лагерь лидерства? — внезапно спросила Вайолет. Кейтлин тихо выдохнула. — Тот, где были фальшивый верёвочный курс и упражнения на доверие? Вайолет рассмеялась — низко и искренне. — Ты меня уронила. — Ты должна была откинуться назад и довериться мне. — Я доверилась. — Не стоило, — сказала Кейтлин, почти улыбаясь. — Я предупреждала: не закрывай глаза. — Я расцарапала локоть. Шрам до сих пор есть. — Помню. Ты носила эти повязки как модные аксессуары. — Потому что так и было, — возмутилась Вайолет, притворно обижаясь. — Эстетика раненого бунтаря. Очень востребована на рынке. Кейтлин посмотрела на неё, уголки губ дрогнули. — Ты была невыносима. — А ты — зажатой, — ответила Вайолет мягко. — Всё ещё зажатая. Молчание, что последовало, было мягче. Перемирие в маскировке. Потом Кейтлин тихо сказала: — Ты всегда умела заставлять людей тебя любить. Вайолет взглянула на неё, слегка удивлённо. — Это комплимент? — Просто... правда. — Кейтлин опустила глаза на бокал. — Тебе никогда не приходилось стараться так, как мне. Вайолет помолчала секунду, потом сказала: — Зато ты была той, кого все уважали. Глаза Кейтлин поднялись. — Это не одно и то же. — Знаю. Они сидели с этим. Давали этому осесть. Вайолет снова откинулась, заложив руки за голову. — Странно, правда? Все эти годы — нас пихали в одни и те же комнаты, школы, соревнования... и вот теперь это. — Пикник, — сухо сказала Кейтлин. — Брак, — поправила Вайолет со вздохом. Они обе уставились в белый шатёр над головой, сквозь ткань которого пробивались пятна света. Белка промелькнула по краю поляны. Где-то Эзреаль что-то бубнил своему штативу. — Я раньше думала, что ненавижу тебя, потому что ты была идеальной, — тихо и странно произнесла Вайолет. Кейтлин не ответила сразу. Она смотрела, как ветер играет с волосами Вайолет, как они обвивают её скулы, смягчая черты лица. — Я думала, что ненавижу тебя, потому что ты делала всё так, будто это легко, — сказала Кейтлин. — Даже когда это было не так. Вайолет ничего не ответила. Просто кивнула раз. Будто прекрасно понимала, что имела в виду Кейтлин. И, может быть, в этот момент она действительно понимала.

х-х-х

Камин тихо потрескивал, отбрасывая мягкий, мерцающий свет на отполированные деревянные полы коттеджа. Снаружи сосны качались под чёткой ночью озера Тахо, ветер шуршал у окон, будто что-то полузабытое пыталось проникнуть внутрь. Внутри царила тишина. Слишком глубокая. Фотосессия закончилась. Десятки смен образов. Искусственные улыбки. Тщательно расставленные руки, наигранная химия и смех по команде. Целый день притворства — будто не устали. Будто не раздражены. Или что ты — это не ты. Теперь всё это сняли. Вайолет смыла последнее — воск для волос, глянцевые от шампанского губы, нарочито растрёпанные волосы. На ней был тёмно-серый худи, рукава закатаны, подол болтался над хлопковыми шортами, едва прикрывавшими бёдра. Кольцо всё ещё ловило отблески камина, когда она двигалась, хотя она постоянно забывала о нём — пока оно не звякнет о стакан с водой. Кейтлин появилась с одеялом, перекинутым через руку, и подушкой в другой. — Я же уже говорила, — Вайолет полулежала на подлокотнике дивана, — мне нормально так. Дай мне спокойно пострадать. Кейтлин не ответила. Просто двигалась с той же раздражающей эффективностью: встряхнула одеяло, аккуратно расправила его по дивану, подоткнула край, будто готовила постель для гостя пятизвёздочного отеля. Точно так же, как и прошлой ночью. Когда закончила, положила подушку на один конец и отошла, поправляя ткань — будто только что не застелила постель из гордости и упрямства. Вайолет наблюдала за ней, слегка прикусив внутреннюю сторону щеки. — Ты всегда такая? — спросила она спустя паузу. — Аккуратная до жестокости? Кейтлин обернулась, приподняв бровь. — Прошлой ночью ты спала по диагонали и пинала журнальный столик во сне. Он гремел до трёх утра. — Мне снилось, что я сражаюсь с огнём. Кейтлин не улыбнулась, но что-то в её взгляде на миг смягчилось. Они стояли в полумраке — ни одна не садилась, ни одна не говорила. — Тебе не нужно было этого делать, — тихо сказала Вайолет, кивнув в сторону дивана. — Я знаю, — ответила Кейтлин. — Но это не значит, что я не сделаю. Вайолет опустила глаза на подушку. Потом снова посмотрела на Кейтлин. В сегодняшней тишине было что-то иное. Не напряжение. Не смирение. Просто покой. Тот самый, что наступает, когда больше нечего разыгрывать. — Спасибо, — сказала Вайолет, наконец. Кейтлин кивнула — не самодовольно, не холодно. Просто... спокойно. Вайолет опустилась на диван с тихим выдохом, устраиваясь под одеялом. — Это всё равно ужасный диван. — Обязательно передам дизайнеру интерьеров, — пробормотала Кейтлин, направляясь к кровати. Свет камина следовал за ней, шелковый пижамный комплект отливал приглушённым блеском, ворот расстёгнут, рукава закатаны. Её босые ноги почти не издавали звука на полу. Вайолет смотрела ей вслед — чуть дольше, чем следовало. Она не знала, что это за чёртов брак такой. Но сегодня, впервые, он не ощущался полностью как ловушка. Он ощущался как вопрос, на который она ещё не знала ответа. И, может быть, этого было достаточно. Вайолет уснула быстрее, чем ожидала Кейтлин. Всего через несколько минут после того, как Вайолет устроилась в углу дивана, свернувшись вокруг подушки, которую положила Кейтлин, её дыхание выровнялось — медленное, ровное. Так спят только тогда, когда тело просто исчерпало все варианты. Она не пожаловалась. Ни разу. Не на диван. Не на фотосессию. Даже не на тупую боль, которая преследовала её весь день, будто старый синяк вдруг дал о себе знать. Кейтлин заметила, как Вайолет пару раз поморщилась на тропе, как она щадила левую ногу, как плечи у неё были напряжены сильнее обычного. А потом молча наблюдала, как та после ужина залезла в сумку и запила водой одну таблетку от боли. Без комментариев. Без драмы. Просто... справилась. Кейтлин лежала в постели с открытыми глазами, глядя, как мягкая полоса света от камина тянется по потолку. Их комната — теперь уже их — слабо пахла лавандой и древесным дымом, и в воздухе ещё витал призрачный оттенок шампуня Вайолет. Чистый, травянистый. Ненавязчивый. Не как парфюм. Просто... она. Но дело было не в запахе. Её не давало уснуть что-то другое — тяжесть чего-то, что не имело названия. День выдался долгим, из тех, что въедаются в суставы, но мысли Кейтлин не утихали. Не пока Вайолет была вот здесь, спящая на диване, который не предназначен для сна. Кейтлин слышала её дыхание — тихое, неровное, но настоящее. Дыхание человека, который выдохся до дна. Не беспокойное. Не притворное. Просто вырубившегося. И почему-то от этого у Кейтлин перехватило горло. Она вспомнила, как Вайолет не стала спорить, когда та расстелила одеяло. Как почти без возражений взяла подушку. Как её пальцы на миг задержались на кольце, прежде чем она отвернулась от света. Вайолет могла быть жестокой. Устроить сцену. У неё всегда были все инструменты. Но сегодня она их не использовала. Она просто... позволила себе отдохнуть. И Кейтлин теперь не могла. Она перевернулась под одеялом, повернувшись лицом к дивану. Вайолет едва угадывалась в полумраке — силуэт, наполовину утонувший в покрывале, розовые пряди рассыпались по щеке. Кейтлин смотрела на её очертания в темноте. Простая. Жёсткая. Чертовски сложная. Красивая. Это не было романтикой. Не совсем. Но и безразличием — тоже нет. Наконец, она начала проваливаться в сон: дыхание замедлилось, мысли размылись по краям. Одеяло было тёплым, тишина — глубокой. Даже огонь в камине угас до мягкого мерцания, пульсируя за решёткой. Мышцы Кейтлин начали понемногу расслабляться, и впервые с той церемонии она почувствовала, как сон тянет её за собой. И тут... Резкий, несомненный звук прорезал тишину. Низкое, неровное храпение. Глаза Кейтлин распахнулись. Она уставилась в потолок. Подождала. И снова — вот оно. Короткое, сопящее. Потом длиннее. Неповторимый ритм кого-то, кто вырубился без остатка, храпит без стеснения и мёртв для всего мира. Медленно, с опаской, Кейтлин повернула голову к дивану. Вайолет спала мёртвым сном, одна рука была закинута за голову, одеяло спуталось вокруг ног, будто она с ним дралась и проиграла. Рот её был слегка приоткрыт, издавая звук, который можно было описать только как попытку старенького мотоцикла завестись в морозное утро. Кейтлин фыркнула носом. — Ты просто ужасна, — пробормотала она. Перевернулась на спину, закинула руку себе на глаза и попыталась заставить себя игнорировать этот кошмар. Но тут Вайолет дёрнулась. Раз. Потом ещё раз. А затем её нога резко выстрелила вперёд, будто её напугал призрак, видимый только ей. Кейтлин приподняла голову, вглядываясь в темноту. Колено Вайолет снова подпрыгнуло — на этот раз со стуком ударившись о край журнального столика. — О боже, да сколько... Новое храпение. Громче прежнего. За ним последовал полный спазм тела и нечто, что можно было описать лишь как яростную, одностороннюю ночную схватку с невидимым врагом. Кейтлин прищурилась сквозь полумрак. Волосы растрёпаны. Губы сжаты в линию праведного недоверия. — Невероятно. Она одержима. Вайолет что-то невнятно пробормотала и пинком сбросила одеяло на пол. С постели Кейтлин наблюдала за всем этим и тяжело вздохнула. Она не двинулась помочь — просто смотрела с той усталой, знающей миной, которую может изобразить только тот, кто знает тебя с детства. Потом, почти себе под нос, пробормотала: — Женилась на чёртовом тракторе с ночными кошмарами. В ответ Вайолет всхрапнула. Кейтлин рухнула обратно на подушку, уставившись в потолок с выражением полного осознания того, что сегодня ночью ей не спать. — Всего три дня, — прошептала она. — Три. Дня. И тут Вайолет снова пнула журнальный столик. Сильно. Кейтлин сбросила одеяло, спустила ноги на пол и уставилась на безмятежно распластавшуюся фигуру Вайолет с выражением измученного осуждения на лице. — Вайолет, — мягко сказала она, почти ласково. — Вайолет, проснись. Ответа не последовало. Только ещё один храп и подозрительно похожее на ругань бормотание в подушку. Покачав головой с усталой покорностью, Кейтлин встала и пошла к дивану. Каждый шаг звучал как тихое признание: это займёт больше одного раза. Она присела поближе, голос спокойный, но уже с натянутыми краями: — Вайолет. Ты вибрируешь, как кресло с приведениями. Проснись. Вайолет пошевелилась. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы пробормотать: — Скажи гусю... я не хотела есть фломастеры... Кейтлин моргнула. — ...Что? Вайолет перевернулась на бок, издав театральный вздох, будто её побеспокоили во время королевского сна. — У бананов вообще нет президентов, — пробормотала она. Наступила долгая, ошеломлённая тишина. — Боже, дай мне сил. Но настоящего пробуждения всё ещё не было. Кейтлин смотрела на неё, глубоко обдумывая варианты: святая терпимость, убийство или что-то среднее. Без предупреждения она протянула руку и резко шлёпнула Вайолет по плечу. Вайолет вскочила, будто её шокером ударили. Волосы в полном хаосе, глаза дикие. — Что за...?! Нас грабят?! — Нет, — сухо сказала Кейтлин. — Ты храпела, как бензопила, и пинала мебель. Я пыталась быть вежливой. — Ты меня ударила! — Я тебя подтолкнула. — Да брось, — Вайолет прищурилась, потирая руку. — У тебя руки как у жирафа. Это было почти нападение. — Прости меня, гремлин, — пробормотала Кейтлин, отряхивая пижамные штаны. — Я подумала, твоё хаотичное тельце выдержит минимальное воздействие. Вайолет аж ахнула. — Гремлин?! — Ты маленькая. Кусаешься. Во сне молотишься, будто с демонами дерёшься. Прозвище подходит. — Я не маленькая. Я компактная и опасная. — Ты — дорожная версия ярости в худи. Вайолет прищурилась, потом театрально рухнула обратно в подушки. — Ладно. Я храпела. Ну и что. Подавай в суд. — Ты не просто храпела. Ты устроила перкуссионный концерт лицом и чуть не убила журнальный столик. Вайолет застонала ещё громче. — Хорошо, я проснулась. Чего хочешь? Официальных извинений? Кровавой клятвы? Кейтлин помолчала секунду. Потом тихо произнесла: — Можешь спать на другой стороне кровати. Вайолет моргнула. — ...Что? — Я не говорю, что это идеально, — Кейтлин уже разворачивалась к постели, — но диван явно тебя отвергает, а мне бы хотелось сохранить мебель в этом коттедже в целости. Вайолет смотрела на неё так, будто враг предложил ей мирный договор. — Ты зовёшь меня в кровать. — Я предлагаю перемирие. Ради сна. Она откинула одеяло на другой стороне матраса, будто открывала деловое досье — чётко, без эмоций, без малейшего намёка на тепло. Вайолет медленно поднялась, утянув за собой одеяло, как плащ бунтаря. — Ладно. Но если начнёшь монологи во сне, я ухожу обратно на диван. Кейтлин не посмотрела на неё. — Просто ничего не пытайся. Вайолет скривилась, плюхнувшись на край кровати. — Ты в безопасности. Сегодня я слишком устала для преступлений. Они устроились, глядя в разные стороны. Одеяло шуршало при каждом движении, тишина между ними была густой и слегка подозрительной. Прошла секунда. Потом Вайолет, приглушённо, сквозь подушку, пробормотала: — Я ничего не сделаю, Кейтлин. — Отлично, — сухо ответила Кейтлин, снова уставившись в потолок. Ещё пауза. — От твоего шампуня всё ещё веет самодовольством. Кейтлин закрыла глаза. — Спи, Вайолет. Долгое молчание. Потом Вайолет вздохнула и перевернулась на бок, голос приглушённый: — Для справки: ты дышишь слишком чётко. Звучит ненастояще. Кейтлин не шевельнулась. — Это вообще что значит? — Ты будто репетируешь, как спать. Голос Кейтлин прозвучал сухо: — Предположу, твой стиль сна — это... естественный хаос? — Именно. Прошло ещё несколько секунд. — Не забирай всё одеяло, — сказала Кейтлин. — Я его даже не трогаю. — Тогда почему половина пропала? Вайолет приподнялась достаточно, чтобы резко дёрнуть одеяло на её сторону. — Вот. Довольна? — Нет. Но хотя бы теплее. — Спокойной ночи, Кирамман. — Не произноси это как угрозу. — Тогда перестань спать как робот. Они снова замолчали. Тишина растянулась чуть дольше, чем было комфортно. Потом тихо заговорила Кейтлин: — ...Ты правда считаешь, что я робот? Вайолет моргнула в темноте. Кейтлин, казалось, не шутила. Не совсем. Не до конца. Вайолет перевернулась, откидывая волосы с лица. — Это, из-за того, что я сказала — будто ты спишь как робот? — Нет. Вообще. — Голос Кейтлин оставался ровным. — Ты называла меня машиной. Дроном. Таблицей в туфлях на каблуках. — А ты меня — необученным ротвейлером, так что, думаю, мы не раздаём справедливые прозвища. — Это не ответ. Вайолет вздохнула и уставилась в потолок, будто тот мог подсказать что-то полезное. — Я считаю, что ты робот, — повторила она медленнее. — Нет. Пауза. — Я думаю, ты научилась быть эффективной, чтобы никто не замечал, когда тебе плохо. Кейтлин не ответила. Вайолет продолжила тише: — Да, ты ведёшь себя так, будто чувства — это данные, которые надо отсортировать. Но я знаю тебя достаточно долго, чтобы понимать, когда тебя что-то задевает. Просто ты не даёшь этого видеть другим. Она перевернулась на бок, глядя в затылок Кейтлин. — Так что нет. Не робот. Просто... сильно защищённая. Кейтлин на мгновение замерла. Потом: — ...Сильно защищённая? — Это комплимент, — пробормотала Вайолет, уже снова звуча полусонно. — Очень странным образом. — Мм. Кейтлин долго смотрела в потолок. Больше никто ничего не сказал. Они лежали в тишине. Такой, что уже не давила, но и не была по-настоящему спокойной. Потом с другой стороны кровати раздался тихий, усталый голос Вайолет — почти так, будто она не хотела, чтобы её услышали вслух: — ...А ты правда считаешь, что я ходячая катастрофа? Кейтлин не ответила сразу. Легко пошевелилась, глаза всё ещё устремлены вверх. — Я слышала, как ты меня так называла, — добавила Вайолет, уже приглушённо, уткнувшись в подушку. — Поезд-развалюха. Торнадо хаоса. Живая лента «осторожно». — Я никогда не говорила «лента „осторожно“», — ответила Кейтлин слишком быстро. — Подразумевала. Повисла долгая пауза, а затем раздался спокойный, но не холодный голос Кейтлин: — Я думаю, ты входишь в комнаты так, будто они тебе что-то должны. Думаю, ты ломаешь вещи раньше, чем они успевают сломать тебя. И да... иногда это очень похоже на катастрофу. Ещё пауза. — Но ты всегда выживаешь в этом хаосе. Даже когда сама его устроила. Вайолет долго молчала. Потом тихо фыркнула — без смеха, без веселья. — Вот это да. Жестокая поэзия. Обожаю. — Ты сама спросила. — Думала, ты солжёшь. Или... не знаю... сделаешь вид, что я не так уж плоха. Кейтлин перевернулась на бок, всё ещё не глядя прямо на неё. — Ты не плохая. — Просто неряшливая? — Просто честная. Громкая. Упрямая. Всегда в пяти минутах от драки. Вайолет хмыкнула. — Звучит плохо. — Звучит как ты, — просто сказала Кейтлин. — Всегда звучало. Тишина в комнате, наконец, стала той, которую все заслужили. Снаружи ветер усилился ровно настолько, чтобы ветка дерева застучала по стене коттеджа. Внутри же слышался лишь медленный, выверенный ритм двух людей, изо всех сил старающихся не признавать, что делят одну постель. Вайолет снова перевернулась на спину и уставилась в потолок, будто тот мог раскрыться и предложить реальность попроще. — Мне обычно всё равно, что думают люди, — сказала она так тихо, что слова едва преодолели расстояние между ними. — Но когда это ты... мне почему-то важно. Кейтлин сначала не ответила. Она не была уверена, что сможет. Её тело снова напряглось, челюсть сжалась. — Ты знаешь меня с тех пор, как мне было, дай подумать, шесть лет? — добавила Вайолет ещё тише. — Так что если ты считаешь, что я просто развалина на ножках... может, так и есть. Кейтлин моргнула, медленно привыкая к темноте. — Я не думаю, что ты «просто» что-то, — сказала она наконец. Вайолет чуть повернула голову в её сторону, хотя в полумраке почти ничего не было видно. — Ты это серьёзно? Кейтлин помедлила, потом едва заметно кивнула. — Ты трудная. Хаотичная. Настойчивая. Но ты никогда не «просто» что-то. Тебя невозможно свести к одному слову. Поверь, я пробовала. Вайолет помолчала секунду. Потом: — Звучит, будто ты читаешь мой самый злой отзыв на Yelp. — Три звезды, — пробормотала Кейтлин. — Не стала бы делить кровать снова. От этого Вайолет тихо фыркнула — почти смех, и снова закинула руку себе на лицо. Она медленно выдохнула, всё ещё глядя в потолок, будто тот мог дать ответы или хотя бы выход. — Кстати, ты мне всё ещё не нравишься, — сказала она небрежно, будто констатировала погоду. — На случай, если это потерялось среди всего... этого. Кейтлин не ответила. Но Вайолет почувствовала, как та закатила глаза, и это движение отразилось в темноте, будто вторичный дым. И всё же Кейтлин не сказала ей уйти с кровати. И эта тишина сказала больше, чем должна была.

х-х-х

Где-то в ранние часы Вайолет пошевелилась. Она не знала, что разбудило — может, похолодание, а может, та самая тишина, что будто наблюдала. Коттедж был погружён во мрак, огонь давно погас, вокруг мягко лежали неподвижные тени. Снаружи ветер шептал у окон — ровный, успокаивающий шум. Ей было тепло. Слишком тепло. Понадобилась секунда, чтобы понять почему. Когда-то ночью она подобралась ближе. Или Кейтлин. Они не переплелись — не совсем, — но её рука теперь лежала почти на руке Кейтлин. Плечи едва касались под одеялом. Их пальцы... не сцеплены, но рядом. Кончики едва соприкасались. Почти, почти. Она уставилась в потолок, сердце стучало чуть громче обычного. Надо отодвинуться. Перевернуться. Сделать что угодно, только не это. Тут Кейтлин пошевелилась — не в сторону, не от неожиданности. Просто... ближе. Ещё не до конца проснувшись, голосом хриплым от сна, она пробормотала: — Ты всегда так драматична во сне? Вайолет тихо фыркнула. — Говорит женщина, которая мигрирует по ночам. Кейтлин глаз не открыла. — Я была здесь первой. — Ты буквально на моей стороне. Тишина. Ни одна не двинулась. Потом Кейтлин ещё тише добавила: — Кажется, ты меня пнула. — Мне снилось, что я дерусь с гусём. Кейтлин издала сонный звук. — Конечно. Ещё пауза. Их пальцы не касались — но и не отстранялись. Вайолет снова закрыла глаза, дыхание стало ровнее. На этот раз голос Кейтлин прозвучал мягче, почти шёпотом: — Ты тёплая. — Ты тоже, — пробормотала Вайолет, но уже без упрёка. Больше они ничего не сказали. И ни одна не двинулась.