We Hate Each Other, Your Honor

Утро не наступило — оно подкралось. Свет просачивался сквозь плотные шторы медленно и скупо, окрашивая комнату в тусклый, голубоватый полумрак. Где-то снаружи птицы осмелились щебетать, а ветка тихонько постукивала в окно, будто стараясь никого не потревожить. Но Кейтлин уже не спала. Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, делая вид, что не замечает каждую пядь пространства между ними. Вернее — каждую пядь, которой между ними не было. Вайолет была близко. Не касалась — не совсем. Но край её руки слегка задевал Кейтлин. Их ноги, запутавшиеся под одеялом, были гораздо ближе, чем им полагалось быть. Кейтлин чувствовала, как Вайолет дышит. Медленно. Ровно. Безмятежно. Что бесило до чёртиков. Это было нелепо. Всё из-за коттеджа. Из-за холода. Из-за матраса, который явно ненавидел личные границы. Из-за напряжения от того, что уже сорок восемь часов подряд они изображали женатых. Это не влечение. Это не старые, неуместные чувства, которые царапались наружу, как какая-то неловкая эмоциональная сыпь. Это отравление близостью. Ещё два дня, напомнила себе Кейтлин. А потом — обратно в Сан-Франциско. Отдельные кровати. Отдельные комнаты. Отдельные жизни. Холодный, отстранённый профессионализм. Покой. Она чуть сдвинулась, стараясь не вдохнуть слишком громко. Вайолет пошевелилась. Конечно, пошевелилась. — Ммм, — пробормотала она, голос хриплый ото сна. — Почему ты не спишь? Кейтлин уставилась в потолок. — Потому что твои волосы у меня во рту. Вайолет моргнула раз. Не двинулась. — Не драматизируй. — Это не драматизация. Это нарушение границ. — Могла бы просто скинуть меня с кровати. — Укусишь. — Только если спровоцируешь. Они не двигались. Не отстранялись. Пауза. Потом Вайолет приоткрыла один глаз и бросила взгляд в сторону. Кейтлин лежала слишком прямо. Слишком неподвижно. Значит, она опять зациклилась. Вайолет знала признаки. Знала её признаки. Раньше читала их, как светофор: красный, жёлтый, зелёный. Сейчас Кейтлин мигала оранжевым. — Ты опять делаешь эту рожу, — сказала Вайолет. — Какую рожу? — Такую, будто собираешься кого-то уволить. — Я не делаю такой рожи. — Ещё как делаешь. Челюсть Кейтлин дёрнулась. — Я просто пытаюсь не умереть от вторичного теплового излучения. — Да ладно тебе, — простонала Вайолет. — Это ты сама подползла, как одинокая грелка. — Я спала. — Ты всё ещё любишь обниматься. — Я не... — Кейтлин осеклась. Моргнула. — Я не люблю обниматься. Вайолет приподняла бровь. — Прямо сейчас ты очень убедительно изображаешь человека, который обожает. Они снова замолчали. Кейтлин перевернулась на спину и скрестила руки на груди, будто готовясь к эмоциональной турбулентности. Честно говоря, так оно и было. Этого точно не было в её планах. В контракте значилось: публичные появления. Совместные фото. Пассивно-агрессивные тосты. А не эта... странная утренняя мягкость в шесть часов. Не тепло человека, который когда-то знал тебя лучше всех и, возможно, до сих пор знает — сквозь весь этот шум и помехи. Не пробуждение рядом с Вайолет и отсутствие желания её ненавидеть. Боже. Нет. Вайолет резко плюхнулась на спину, нарочито раздражённо, и уставилась в потолок, будто тот вот-вот треснет и предложит божественное вмешательство. Она была не менее взвинченной. Не менее растерянной. Потому что, что чёрт возьми это было? Этот сон? Это ощущение уюта? Оно не должно было казаться безопасным. Не рядом с Кейтлин, у которой позвоночник как налоговый кодекс и молчание, полное осуждения. Не в этом искусственно созданном кусочке ада, который они называли «медовым месяцем». Просто погода. Просто кровать. Просто психологический вихрь от близости и притворной интимности. Как лихорадочный сон, только с лучшим освещением. Это ничего не значило. …Верно? — Думаю, коттедж проклят, — вдруг сказала Вайолет. Кейтлин моргнула. — Прости, что? — Ну, эмоционально. От него веет ведьмовством. Нас явно зачаровали каким-то заклинанием насильственного сближения. — Конечно, — сухо ответила Кейтлин. — Потому что единственное логичное объяснение, почему ты сейчас почти терпима, — это магия. — Именно. Наступила ещё одна пауза. Кейтлин вздохнула. — Ещё два дня. Вайолет кивнула. — И тогда мы уезжаем. Обратно к нашей привычной эмоциональной подавленности. — Идеально. — Без заморочек. Кейтлин повернула голову. — Я уже почти забыла, как ты храпишь. — А я почти забыла, как самодовольно ты звучишь, когда теряешь контроль над ситуацией. Губы Кейтлин дрогнули. Всего на миг. Вайолет это заметила. Конечно, заметила. Она всегда замечала. — Ты опять это делаешь, — тихо сказала Вайолет. — Что. — Эту рожу. Кейтлин взглянула на неё. — Может, это ты что-то делаешь, из-за чего у меня такая рожа. — Может, тебе нравится. — Может, тебе стоит заткнуться. — Может, тебе стоит поцеловать меня. Тишина, что накрыла их после, уже не была игривой. Это было задержанное дыхание. Пропущенный удар сердца. Вайолет не смотрела на неё. Просто снова уставилась в потолок, пытаясь сделать вид, будто не сказала этого — или не имела в виду, или просто ляпнула бездумно. Кейтлин не ответила. И это было хуже всего. Вайолет отвернулась. — Да ладно, — буркнула она. — Это была шутка. Кейтлин смотрела на затылок Вайолет. Горло сжалось. — Да, — сказала она слишком быстро. — Конечно. После этого они больше не разговаривали. Но ни одна из них не двинулась. А потолок — предательский и немой — упорно отказывался предложить выход.

х-х-х

Пляж был отвратительно идеален. Чистое небо, ни единого облака. Озеро переливалось, как реклама из дешёвого CGI-ролика — слишком безупречно, чтобы быть настоящим. Песок был таким, какой бывает только на частных пляжах: мягкий, белоснежный, рождённый коктейлем из поколенческого богатства и безудержного самообмана. Кейтлин стояла у самой кромки воды, в солнцезащитных очках, с напряжённой челюстью. Её бикини — тёмно-синее, простое, с высокими вырезами — выглядело безошибочно дорого. Такой минимализм, что шептал: «старые деньги» и «не трогай, пока тебя не одобрит комитет». Длинные ноги — подтянутые и стройные, плоский живот, кожа — гладкая и бледная на фоне резкого цвета купальника. Она выглядела так, будто редакционная съёмка для Vogue ожила и теперь глубоко раздражена тем, что её сюда притащили. Рядом Вайолет была сплошным контрастом. На ней была обтягивающая длинная футболка-рашгард — угольно-серая, плотно прилегающая к телу — и чёрные плавки, открывавшие километры мускулистых бёдер. Руки — рельефные, пресс — очерченный, каждая часть её тела выглядела так, будто она только что вышла победительницей из схватки с озером. Из-под воротника футболки выглядывали татуировки, а другие обвивались низко вокруг бёдер. Она выглядела так, будто могла запросто поднять гидроцикл одной рукой и сейчас решала, не ударить ли кулаком по солнцу. Они не разговаривали. Но определённо смотрели. Кейтлин бросила взгляд в сторону, делая вид, что ей скучно. Её разум, однако, упрямо отказывался играть по тем же правилам. Её плечи — это абсурд. Никому не нужны дельты такой остроты. Или бёдра такой плотности. Этот рашгард должен быть вне закона. За такое напряжение мышц точно есть статья. Она моргнула за своими дизайнерскими линзами, сохраняя каменное выражение лица. Это просто физика. Площадь поверхности. Тени. Нечего тут анализировать. Она отвела взгляд. Вайолет — нет. Она делала то самое: упорно пыталась не пялиться, а значит, конечно же, пялилась. Потому что Кейтлин в бикини? Это военное преступление. Всё в ней — острые линии и жестокая элегантность. Плоский живот, ключицы, способные резать стекло, длинные ноги, которые на солнце казались ещё длиннее. Грудь — идеального размера, высокая, скульптурная, как и всё остальное в ней, будто Бог решил доказать миру что-то про геометрию. Господи, блядь, Боже. Вайолет поправила очки, хотя они вовсе не сползали. Всё нормально. Со мной всё в порядке. Мы и так когда-нибудь умрём, так что пофиг. Где-то позади них Эзреаль издал звук, будто только что нашёл смысл жизни в облаках. — Девчонки, чуть левее, пожалуйста? Отлично. Теперь — божественно. Кейтлин, можешь, чуть опустить подбородок. Вайолет, обожаю, что ты делаешь с руками — очень воинственная принцесса в образе неохотной пляжной красотки. — Клянусь богом, — пробурчала Вайолет, — если он ещё раз скажет «пляжная красотка», я брошусь в озеро. — Я помогу, — сухо сказала Кейтлин. Эзреаль сиял. — Ладно, давайте теперь немного пройдитесь вместе. Естественно, непринуждённо — как души-близнецы в тропическом медовом месяце! — Мы не в медовом месяце, — мёртвым голосом сказала Кейтлин. — И мы не души-близнецы, — добавила Вайолет. Эзреаль рассмеялся — он думал, что они шутят. Они не шутили. Тем не менее, пошли. Медленно шагали по пляжу, руки близко, но не касаясь, лица — будто обе только что спланировали убийство друг друга. Камера щёлкала за их спинами снова и снова. Через несколько минут Эзреаль вздохнул, будто завершил духовную миссию. — Думаю, для пресс-кита хватит. Дам вам немного личного пространства. — Он весело помахал. — Не забывайте: пляжи — романтичны! Кто знает, что может случиться! Вайолет показала ему средний палец за спиной. Кейтлин даже не моргнула. Когда он наконец скрылся из виду и слуха, Вайолет выдохнула: — Ненавижу его. — Я ненавижу это бикини, — ответила Кейтлин, поправляя бретельку. — Оно сидит так, будто у него есть собственная повестка дня. Вайолет бросила на неё взгляд. — Ты жалуешься? Оно делает за тебя половину работы. Кейтлин приподняла бровь. — Прости, что? — Ты выглядишь как девушка из Бонда, которая уже жалеет, что подписала брачный контракт. Кейтлин посмотрела на неё с выражением, не нуждающимся в комментариях. — Ты уж лучше помолчи. Эта футболка — вызов приличиям. — У неё SPF 50. — Это компрессионная фантазия. Вайолет усмехнулась. — Значит, ты всё-таки смотришь. Кейтлин снова повернулась к озеру. — Ты просто... трудно не заметить. Губы Вайолет дрогнули. Она не знала, хочет ли рассмеяться или утопиться. К ним ненавязчиво приблизились несколько сотрудников коттеджа — загорелые, в аккуратных поло и коротких шортах, с подносами и ледяными напитками. Один вежливо кивнул. — Желаете освежиться, мисс Кирамман? Миссис Кирамман? Или, может, полотенца? — Нам и так хорошо, — сказала Кейтлин, не глядя. — Спасибо. — Да, — добавила Вайолет. — Благодарю. Уходите, пока я не нарушила правила пиар-этики. Они слегка поклонились и исчезли. Волны разбивались неподалёку в ровном ритме — таком умиротворяющем, что Вайолет от него только сильнее завелась. Они снова стояли молча. Не совсем мирно. Не совсем враждебно. Что-то плотнее. Более заряженное. Наконец Кейтлин нарушила тишину — на этот раз тише: — Думаешь, он отредактирует фотографии? — Ты имеешь в виду, чтобы мы выглядели так, будто не хотим убить друг друга? — Именно. Вайолет пожала плечами. — Сомневаюсь. Наверное, думает, что мы очаровательны. Ну, знаешь, лесбийское напряжение или что-то в этом духе. Кейтлин взглянула на неё. Солнце идеально подчеркнуло скулу. Вайолет пришлось отвести глаза. — Ещё один день, — тихо сказала Кейтлин. — Ага, — ответила Вайолет. — А потом вернёмся к притворству, что нам всё равно. Кейтлин коротко выдохнула — без тени улыбки. — Мне всё равно. Вайолет горько усмехнулась. — Да уж. Мне тоже. Они стояли бок о бок, глядя в будущее, которое упорно отказывалось проясняться. Озеро искрилось, будто не знало, что они лгут.

х-х-х

Их пляжная палатка стояла в отдалении от самой кромки воды: чисто-белый холст, полированные тиковые шезлонги, бутылки с охлаждённой водой, аккуратно уложенные в монограммированные холодильники. Выглядело всё так, будто сошло с рекламы островного минимализма — настолько безупречно, что уже раздражало. Даже табличка «Занято» торчала у входа, будто кто-то на этом частном пляже осмелится сесть без личного приглашения. Кейтлин пошла первой, стряхивая песок с ладоней — неторопливо, собранно, воплощение безразличия. Её бёдра покачивались с тихой точностью, будто она понятия не имела, что за ней наблюдают. Вайолет шла следом. Медленнее. В основном потому, что у неё в голове произошло короткое замыкание. Потому что, господи боже. Сзади бикини выглядело ещё хуже. Или лучше — в зависимости от твоей моральной ориентации. Высокие вырезы. Минимум ткани. Облегает везде, где надо, и кое-где, где не надо. Каждый шаг Кейтлин заставлял ткань чуть смещаться — она натягивалась на бёдрах, ложилась гладко по пояснице, подчёркивая талию настолько узкую, что казалось, её спроектировали. Её задница заслуживала предупреждения об опасности. А верх... Господи, спаси... Верх держался так, будто хотел доказать что-то миру, открывая ровно столько изгиба, сколько нужно, чтобы Вайолет сжала кулаки. Нет. Нет-нет-нет. Всё в порядке. Это переживаемо. Это просто... Кейтлин потянулась назад, чтобы поправить бретельку, и движение её лопаток чуть не заставило Вайолет упасть на колени. Та прикусила внутреннюю сторону щеки. Она даже не старается. Она вообще ничего не делает. Именно это и ужасно. По шее Вайолет скатилась капля пота. И дело тут было не в жаре. Я в аду, — подумала она. — В роскошном пляжном аду. С фирменными полотенцами. И бесконечной жаждой. Кейтлин остановилась у палатки и подняла руки, чтобы перевязать волосы. Вайолет чуть не задохнулась. Не смотри ей в спину. Не смотри на её руки. Не представляй, как карабкаешься на неё, как на гору, из чистого упрямства. Ты взрослый человек. У тебя есть самоконтроль. Ты... — Ты идёшь или просто стоишь там, пока солнечный удар не доделает начатое? — Кейтлин обернулась, приподняв брови. Вайолет моргнула. — О, я иду, ещё как иду. Кейтлин сузила глаза. Вайолет усмехнулась. — В палатку. Очевидно. — Не рассчитывай на первую помощь, если рухнешь. — Кто вообще говорил о том, чтобы рухнуть? С идеально выраженным неодобрением Кейтлин щёлкнула полотенцем и шагнула в тень палатки. Вайолет последовала за ней, всё ещё опасно больная. Ещё один день. Всего один. А потом она сможет вернуться к притворству, что её фальшивая жена не ходит вокруг, выглядя как грех, завёрнутый в деньги. Проще простого. Верно? В палатке теперь царила тишина. Только шум волн, накатывающих и отступающих, и лёгкий шелест льняной ткани, когда Кейтлин чуть пошевелилась в шезлонге. Вайолет не смотрела на неё. Пыталась не смотреть. И проваливалась с треском. Потому что каждый раз, когда Кейтлин двигалась — скрещивала ноги, тянулась за напитком, убирала прядь волос за ухо — бикини двигалось вместе с ней. И мозг Вайолет следовал за этим. За каждой складкой ткани, за каждым сантиметром обнажённой кожи. За плавным изгибом там, где бедро переходило в таз. За вытянутой линией шеи, когда та запрокидывала голову к солнцу. Боже. Вайолет прикусила щеку — так сильно, что почти больно. Она, наверное, звучит собранно даже во время стона, — подумала она, чувствуя, как сжимается горло. — Наверное, сохранит идеальную осанку, пока я... Нет. Прекрати. Прекрати сейчас же. Она резко отвела взгляд, заставляя себя смотреть на что угодно: на горизонт, на песок, на краба, медленно карабкающегося по камню, будто у него есть цель в жизни. Вайолет пыталась думать о налогах. О городском транспорте. О мокрых носках. На что угодно, только не на рот Кейтлин — слегка приоткрытый от жары. На что угодно, только не на образ Кейтлин под ней — раскрасневшейся, задыхающейся, с разведёнными ногами и глазами, наконец-то не спокойными, а дикими. Сломается ли она? — гадала Вайолет, чувствуя, как стучит пульс. — Или просто закроет глаза и примет всё — тихо, собранно и чертовски невыносимо? Она сглотнула, с трудом. Бёдра сами собой сжались. Инстинкт. Жар. И тут же она разозлилась — на себя, на Кейтлин, на небо за то, что оно такое синее, на Бога за то, что дал ей либидо, но не дал выхода. Ты же не влюблена в неё, — напомнила она себе. — Это просто близость. Скука. Тепловой удар и дорогой солнцезащитный крем. Но тело ей не верило. Тем временем Кейтлин демонстрировала актёрское мастерство уровня «Оскар» в жанре эмоционального отчуждения. Почти получалось. Почти. Потому что рядом, раскинувшись в тени, лежала Вайолет — майка всё ещё влажная от озера, кожа блестела от соли и солнца. Сильные ноги, грудная клетка, поднимающаяся с каждым вдохом. Изгиб ключицы. Намёк на ту чёртову татуировку прямо под краем футболки. Кейтлин стиснула челюсти и отвела глаза. Всё в порядке. С тобой всё нормально. Ты просто сексуально фрустрирована. И всё. Просто нужно переспать с кем-нибудь. С кем угодно. Только не с ней. Особенно не с ней. Но мысли её не слушались. Они снова и снова возвращались к голосу Вайолет — хриплому от солёного воздуха, пропитанному смехом и жаром. Они гадали, как она произнесёт имя Кейтлин по-настоящему. В постели. В совсем другой схватке. Будет ли она громкой? Конечно, будет. Она устроит целое представление. Оставит синяки только ради того, чтобы потом самодовольно ухмыляться. Кейтлин пошевелилась в шезлонге, сдерживая ругательство, когда жар между бёдер стал настойчивым. Это ничего. Это просто физиология. Не личное. Но её тело тоже не верило. И когда Вайолет рассмеялась — чуть более хрипло, чем нужно, слегка запрокинув голову, — Кейтлин пришлось вцепиться в подлокотник, чтобы не потерять опору. Ещё один день. Всего один. А потом они смогут вернуться к притворству, что этого не было. Что они не замечали. Что это ничего не значит.

х-х-х

Они погрузились в напряжённое, бурлящее молчание. Обе делали вид, что наслаждаются лёгким ветерком. Ни одна не расслаблялась. Потом телефон Кейтлин зазвонил на маленьком тиковом столике между ними. Она бросила взгляд вниз — едва заметный, — но этого хватило. Экран загорелся жирными белыми буквами: САРА. Вайолет увидела. Не хотела. Но увидела. И в груди вспыхнуло что-то горячее. Что-то первобытное и чертовски неуместное. Кейтлин ответила с лёгкостью и отполированной грацией: — Привет. Её голос чуть опустился: низкий, непринуждённый, знакомый. Тёплый — так, как он никогда не бывал с Вайолет. Вайолет отвела голову, но наблюдала за ней сквозь прищуренные ресницы. Кейтлин тихо рассмеялась: — Знаю, знаю. Я ужасна в том, чтобы перезванивать. Живот Вайолет упал. Тело застыло. — М-м, — сказала Кейтлин, слабо улыбаясь. — Нет, я не избегаю тебя. Просто... отключилась на пару дней. Сара что-то ответила, и Кейтлин снова рассмеялась, откидывая волосы с плеча. — Боже, я забыла, что ты всё ещё помнишь ту ночь. Ещё пауза. — Тебе не полагается вспоминать об этом при дневном свете. Этот смех. Этот тон. Этот лёгкий отблеск в глазах — будто воспоминание, веселье и удовольствие переплелись в одну нить. Костяшки пальцев Вайолет побелели от сжатия подлокотника. Она не шевельнулась. Не моргнула. Кейтлин слегка переместилась в кресле, пальцы рассеянно играли с краем полотенца, пока она откидывалась назад. Голос снова опустился: — М-м, да. Я помню. Тон был однозначным. Как и взгляд в её глазах — тот самый лёгкий отсвет воспоминания, амурного веселья и наслаждения. Вайолет прищурилась. Она почти слышала спальню в этом голосе. Представляла, как Кейтлин наклоняется ближе, произнося слова медленно, чётко, будто каждое — секрет, который не следовало бы раскрывать. Чёрт возьми, блядь. Это было невозможно спутать. Голос из спальни. Выражение лица из спальни. Кейтлин из спальни. Вайолет слышала это. Чувствовала. Сдвиг. Мягкий изгиб интонации, не совсем невинная пауза. Она ясно видела: Кейтлин наклоняется, говорит тем ритмом — медленным, точным, — от которого твоё имя звучит как запретное признание. — М-м, да, — прошептала Кейтлин, — ты всегда была чертовски хороша руками. Сара. Грёбаная Сара. Имя мелькало раньше, мимоходом. Вайолет знала таких — глянцевые, успешные, женщины, которые пьют джин без льда и носят дизайнерскую одежду как доспехи. Женщины, которым никогда не нужно стараться — потому что им никогда не приходилось. И, конечно, Кейтлин с ней спала. Непринуждённо. Легко. Вайолет даже не понимала, почему это её бесит. Ей всё равно. Только пульс вопил обратное. Кейтлин всё ещё говорила, голос лёгкий: — Нет, я её ещё не убила. Она снова рассмеялась. Вайолет встала. Не подумав — или подумав слишком много — она вырвала телефон прямо из руки Кейтлин. — Что за чёрт... Но Вайолет уже поднесла трубку к уху. — Привет, Сара, — сказала она сладким, ядовитым голосом. — Это Вай. Обожаемая жена Кейтлин. — О, это ты, — ответила Сара. — Как мило. Вайолет закатила глаза. — Рада, что тебе весело. — Честно говоря, очень весело, — Сара уже улыбалась. — Я как раз рассказывала Кейтлин, как скучаю по её рту. Кейтлин услышала — и поперхнулась воздухом. Челюсть Вайолет напряглась, но голос не дрогнул: — Да? А она в основном использует его, чтобы читать мне нотации про полотенца для рук. — Трагедия, — невозмутимо ответила Сара. — Раньше она применяла его для более интересных вещей. — Уверена, тебе так кажется, — парировала Вайолет. — Ты звучишь как кто-то, кто путает лёгкое поддразнивание с химией. — О, милая, — тон Сары скользнул к снисходительной жалости. — Я ничего не думаю. Я знаю Кейтлин. Знаю, что ей нравится. Как она звучит. Сколько времени ей нужно, чтобы потерять этот свой маленький контроль. Пальцы Вайолет сжали телефон сильнее. — И ещё я знаю, что весь этот брак — пиар-ход. Вы двое еле терпите друг друга, верно? — голос Сары теперь почти мурлыкал. — Да ладно, не будем притворяться. Я почти вижу, как вы в суде говорите: «Мы ненавидим друг друга, ваша честь». Наступила пауза. Вайолет позволила ей растянуться. Позволила ей ранить. Потом, ровно: — Ты, наверное, ужасно скучаешь, если звонишь бывшим любовникам, только чтобы доказать себе что-то. — Я ничего не доказывала, — ответила Сара. — Мне просто захотелось услышать её голос. Не моя вина, что от него я всё ещё становлюсь мокрой. Кейтлин закрыла лицо руками. Вайолет, всё так же спокойно, сказала: — Что ж, ты услышала. Теперь можешь пойти играть со своим эго. — Не думала, что ты ревнивица. Я думала, у вас строго деловые отношения? Пальцы Вайолет ещё сильнее впились в корпус телефона. Кейтлин потянулась за ним. — Вайолет... Но та отступила. — О, это и есть бизнес, — сказала Вайолет, улыбаясь, как перед ударом. — Но мне решать, кто флиртует с моей контрактной женой. И я не люблю делиться. Пауза. — Мило, — ответила Сара. — Но я не собираюсь на ней жениться. Просто проверяю, как дела. Голос Вайолет опустился — низкий, твёрдый: — Проверяйся ты нахрен. Щёлк. Она отключила звонок. Резко. Потом развернулась, подошла к Кейтлин и швырнула телефон ей на колени, будто тот обжёг её руку. — В следующий раз, когда твоя бывшая будет мурлыкать в трубку, делай это где-нибудь, где меня нет. Кейтлин подняла на неё глаза, широко распахнутые. — Ты украла мой телефон. — Ты дала ей свой спальный голос. — Это не мой... у меня нет никакого спального голоса! Вайолет фыркнула и скрестила руки на груди. — Скажи это той суке, которая только что назвала тебя богиней орального искусства. — Я не просила её... Вайолет перебила её взглядом. — Ты улыбалась. Кейтлин моргнула. — Что? — Ты. Улыбалась. Ты флиртовала. — Мы же не женаты по-настоящему! — огрызнулась Кейтлин. — Ты не имеешь права ревновать. — Я не ревную, — рявкнула Вайолет слишком быстро. Они смотрели друг на друга, дыша прерывисто. Потом тише: — Просто... терпеть не могу её голос. Кейтлин выдохнула через нос. — Она никто. Вайолет не ответила. И не нужно было. Потому что каждая клетка её тела всё ещё гудела от чего-то яростного, электрического и чертовски запутанного. А Кейтлин, несмотря на всю свою собранность, не отводила глаз. Её грудь вздымалась в том же прерывистом ритме. Воздух между ними искрил. Напрягался. Сара не была проблемой. Она была лишь спичкой. А Вайолет уже горела. Кейтлин всё ещё не двигалась. Телефон лежал у неё на коленях, как забытое оружие. Челюсть сжата. Грудь вздымалась слишком быстро. Вайолет развернулась, руки на бёдрах, и зашагала под тенью палатки. Ветер с озера обвивал её — горячий, беспокойный. Наконец Кейтлин заговорила, понизив голос: — Тебе правда не нужно было этого делать. — Я знаю, — ответила Вайолет, всё ещё не глядя на неё. — Ты полностью захватила разговор. — Отлично, — буркнула Вайолет. Пауза. Потом резко: — Почему? Вайолет обернулась. Прищурилась. — Как ты думаешь, почему? Брови Кейтлин чуть приподнялись. — Потому что ты собственница? Вайолет склонила голову. — Потому что она была неуважительна. — Она не сказала ничего, что было бы неправдой. Голос Вайолет повысился: — Да пошла ты, Кейтлин. Теперь Кейтлин тоже встала — медленно, намеренно. — Ты сама говорила, что этот брак — шутка. Что мы не настоящие. Так почему это тебя задевает? — Потому что, — Вайолет шагнула ближе, — даже если это фальшивка, сейчас это моё. Ты сейчас моя. Дыхание Кейтлин сбилось. Они стояли слишком близко — не касаясь, но в одном глубоком вдохе от катастрофы. — И что? — хрипло спросила Кейтлин. — Собираешься пометить меня? Свалить прямо на песок и... — Не искушай меня. — Я не искушаю, — прошептала Кейтлин. — Ты и так выглядишь так, будто хочешь меня разорвать. Вайолет коротко фыркнула. — Тебе бы это понравилось, да? Наконец-то немного настоящего хаоса в твоей постели. Взгляд Кейтлин на миг задержался на её губах — чуть дольше, чем нужно. — Я бы справилась с тобой. Вайолет наклонилась ближе, почти мурлыча: — Ты так думаешь. Но ты бы сломалась, Кейтлин. Один раз кончишь — и начнёшь пересматривать всю свою чёртову личность. Челюсть Кейтлин напряглась, но зрачки расширились. — Это то, чего ты хочешь? Вайолет открыла рот. Замерла. Что-то треснуло под поверхностью. Не только желание. Голос её опустился. — Нет. Конечно, нет. Мне просто не нравится, что она думает, будто знает тебя. Потому что она не знает. Кейтлин моргнула. Это попало точно в цель. Вайолет чуть отступила, пытаясь дышать. — Мне не нравится, что она говорит о твоём рте, будто он принадлежит ей. Будто она его заслужила. Кейтлин сглотнула и тихо произнесла: — Не заслужила. Вайолет снова посмотрела на неё — яростно, без прикрас. — Тогда веди себя соответственно. Они смотрели друг на друга. И на этот раз не было ехидного ответа. Не было сарказма, чтобы заполнить пустоту. Порыв ветра пронёсся между ними, растрепав волосы Вайолет через плечо, заставив халат Кейтлин слегка колыхнуться. — Ещё один день, — сказала Кейтлин, почти себе под нос. — Ага, — ответила Вайолет. — Потом вернёмся к притворству, что всего этого не было. Они не коснулись друг друга. Ещё нет. Но были близки. Так близки. Одно слово. Один срыв. Один вдох — и случилась бы катастрофа, которой обе жаждали. Кейтлин отступила. И Вайолет позволила. Но когда они снова сели, груди всё ещё вздымались, тела всё ещё пылали. Тишина, что последовала, уже не была заряженной. Она была нагруженной. И ждала.

х-х-х

Вода была обжигающе горячей. Кейтлин стояла неподвижно под струёй, глаза закрыты, руки упёрты в кафельную стену. Пар клубился вокруг неё, как туман, но не помогал. По-настоящему остыть она не могла. Образы дня снова и снова вспыхивали в голове — пляж, солнце, изгиб спины Вайолет, когда та сняла футболку позже тем днём. То, как напрягались её бёдра при ходьбе. Эта лёгкая уверенность. Чёртова искорка в глазах, когда она вырвала телефон и велела Саре «оставаться жаждущей». Кейтлин стиснула зубы. Она должна быть в ярости. И была — от наглости, от хаоса, от безрассудства всего этого. Но под гневом, сплетённым плотно между сдержанностью, сарказмом и иллюзией контроля, пылало нечто иное. Вайолет была собственницей. Территориальной. Будто присвоила её. И Кейтлин... не возненавидела это. Она тихо застонала, уткнувшись лбом в кафель. Возьми себя в руки, — приказала она себе. — Ты не одна из тех дур, что влюбляются в женщину только потому, что та что-то дерзкое сказала хриплым голосом. Но её тело было не на её стороне. Соски затвердели в тот самый миг, когда Вайолет вырвала у неё телефон — от взгляда в её глазах, от жара, от вызова. Даже сейчас, под горячей водой, они оставались напряжёнными, чувствительными. Кожа покрывалась мурашками. Кейтлин дрожащим выдохом выгнала воздух. Она была собранной. Дисциплинированной. Всегда такой была. У неё были способы сбросить напряжение. У неё были системы. Но она не спала ни с кем уже недели. Даже не касалась себя с тех пор, как сыграли свадьбу. Слишком много работы. Слишком много шума. Слишком много камер. А потом появилась Вайолет. Громкая, бесячая, чертовски красивая Вайолет. Вся жар, мускулы и дикая, дерзкая энергия. Вайолет, которая плюхается на кровать, запрокидывает голову, смеясь, и, кажется, просто не знает, как быть незаметной. Вайолет, которая бьёт грязно, флиртует жестоко и смотрит так, будто хочет разломать тебя пополам, только чтобы заглянуть внутрь. Кейтлин прикусила губу. Пульс теперь стучал быстрее. Бёдра сами собой сжались, скользкие от воды — и от чего-то ещё. Она ненавидела это. Ненавидела, что хочет этого. Она снова упёрлась ладонью в стену, пытаясь прогнать напряжение — ноющую пустоту между ног, медленное пульсирующее давление, которое нарастало часами. Но оно не уходило. И она ещё не сошла с ума настолько, чтобы переспать с Вайолет. Пока нет. Она откинулась спиной к кафелю, позволяя жару ползти вдоль позвоночника. Руки медленно двинулись, будто сами по себе. По животу. Вверх по рёбрам. Она снова прикусила губу. Дело было не только в Вайолет. Во всём сразу. В контракте. В прессе. В этом спектакле. В напряжении от того, что притворяешься чьей-то женой, глядя, как та расхаживает в мокрых шортах, с самодовольным взглядом и губами, которые всегда выглядят так, будто вот-вот изогнутся в усмешке. Ей нужно было облегчение. Хотя бы раз. Хотя бы чуть-чуть. Потом она снова сможет притворяться. Что этого не происходит. Что Вайолет не заставляет её тело ныть. Что ничего из этого не имеет значения. Кейтлин прикоснулась к себе, всё её тело напряглось, жаждя разрядки, чего-то, что снимет это навязчивое напряжение. Пальцы скользнули к затвердевшим соскам, лёгкие, дразнящие прикосновения, медленные, выверенные движения. — Блядь. Тихий, прерывистый вздох вырвался из её губ, когда ладони скользнули по груди, а накопленное напряжение грозило разорвать её изнутри. Она сжала грудь, жадно выискивая ощущения, и тело отозвалось резким, пронзительным желанием. Одна рука поползла ниже, скользя по животу — каждый сантиметр кожи горел — пока не замерла там, где пульсировала та самая мучительная жажда, где жар копился весь день, требуя внимания, которое она больше не могла отрицать. Её пальцы скользнули ниже, коснувшись влажных складок, пока не нашли чувствительный, набухший клитор, умолявший об облегчении. Она медленно провела вокруг него, наращивая давление с каждым движением. Она продолжала водить круги, медленные и размеренные, напор нарастал волнами, от которых перехватывало дыхание. Другая рука упиралась в скользкую плитку, помогая удержаться на ногах, пока она изо всех сил старалась не издавать ни звука, сжав челюсти и плотно закрыв глаза. Последнее, чего ей сейчас хотелось, — чтобы её застали в душе с такими помешанными стонами. Но она была близка. Слишком близка. И этого было недостаточно. Её пальцы опустились ниже, движимые инстинктом, скользнули между мягких складок, пока не нашли свою цель — пульсирующую плоть. Она медленно, осторожно ввела один палец внутрь — но не от неуверенности, а от потребности. Ей нужно было это чувствовать. Нужно было почувствовать хоть что-то. Ей просто необходимо было трахнуть себя. Второй палец вошёл легче, чем следовало, — её тело было более чем готово, слишком готово, влажное, ноющее и почти злое от этого. Кейтлин подавила звук, похожий то ли на стон, то ли на ругательство. Её бёдра сами двигались навстречу руке, ища ритм, трение, что угодно, лишь бы утолить эту ноющую потребность, тлевшую в ней с тех самых пор, как Вайолет начала смотреть на неё так, будто она что-то значит. Кейтлин не хотела думать о Вайолет. Но думала. Даже когда она трахала себя рукой, даже когда вода текла по её спине и скрывала срывающиеся, прерывистые вздохи, — Вайолет была здесь. Изгиб её губ, то, как выглядели её руки, когда она сжимала что-то с решительным видом, жар в её глазах, когда в них вспыхивало чувство собственности. Та дикая, хаотичная энергия, от которой Кейтлин чувствовала, что может разломиться пополам, если позволит себе захотеть этого по-настоящему. Она ненавидела это. Ненавидела, насколько яркими были эти образы. Вода струилась по её коже, смешиваясь с жаром между бёдер — жаром, исходящим не только от душа. Её тело пульсировало от потребности, острой и настойчивой. Грудь ныла, слишком чувствительная, соски затвердели даже под горячими струями. Каждый нерв был натянут, как струна, готовая лопнуть. Её пальцы не замедляли ход. Не могли. Клитор пульсировал под её прикосновениями, распухший и отчаянно жаждущий большего, но она сдерживала себя, стиснув зубы, сжав челюсть, решив не издавать ни звука. Она отказывалась поддаваться настолько. Отказывалась позволить этому стать тем, чем оно не было. Это не касалось Вайолет. Не могло касаться. Это было просто разрядкой. Просто фрустрацией. Просто слишком многими днями без того, в чём она нуждалась. Кейтлин прислонилась к прохладной плитке, вода всё так же лилась на неё, словно могла смыть мысли из её головы, и затем... Её накрыло. Сильно. Быстро. Такая разрядка, которая обычно притупляет остроту, прочищает сознание, возвращает ощущение управляемости. Но не в этот раз. Она всё ещё была напряжена. Всё ещё сжатая пружина. Всё ещё полна чего-то, что не могла назвать и не хотела слишком пристально разглядывать. Дыхание замедлилось, но узел в груди не развязался. Он просто... сместился. Она выключила воду с большей силой, чем требовалось, и вышла, хватая полотенце так, будто оно лично её оскорбило. Отражение в зеркале было раскрасневшимся, волосы — влажные, кончики завивались, глаза — острее, чем им полагалось быть. — Нелепо, — пробормотала она себе под нос, почти выплюнув это слово. Она знала, что это такое. Напряжение. Близость. Подавленные эмоции, отсутствие секса и брак, построенный на пиаре и мелком шрифте. Вайолет, расхаживающая полуголой с такой самоуверенностью, что руки её, кажется, могут поднять машину, а рот — всегда может что-то сказать. Это было как котёл под давлением. И всё. Тем не менее, в голову непрошеной змейкой вползла горькая мысль: Тогда почему, чёрт возьми, этого недостаточно? Она ещё долго смотрела на своё отражение, сжав челюсть. Потом тихо сказала: — Чёрт побери. И вышла из ванной, не оглядываясь.

х-х-х

Дверь ванной тихо щёлкнула, и Кейтлин вышла, уже одетая в шёлковую пижаму: тёмно-серую, элегантную, чертовски собранную. Волосы были влажными, струились гладкими тёмными прядями по спине, кожа всё ещё хранила тепло душа. Она выглядела спокойной. Но не была таковой. Вайолет едва оторвалась от экрана, лёжа на кровати. Одна нога была закинута на другую, телефон покоился у неё на животе, пальцы лениво тыкали в какую-то глупую игру, которой она вдруг решила одержимо заняться сегодня. Музыка из динамика звучала дёшево и раздражающе весело — так, что Кейтлин захотелось швырнуть этот телефон в окно. — Ты принимаешь душ дольше, чем моя сестра, — буркнула Вайолет. — Что там делала, снимала рекламу спа-салона? Кейтлин не ответила. Прошла мимо кровати, не глядя на неё, с напряжённой челюстью. Шелковая кофта обтягивала ещё влажную кожу, а штаны плотно облегали бёдра — настолько, что она бы смутилась перед Вайолет, если бы не была слишком занята притворством, что только что не делала чего-то нелепого в ванной. Например, не представляла руки Вайолет. Или её голос. Или то, как та выглядела, когда становилась собственницей. Боже. Она подошла к своей стороне кровати с нарочитым спокойствием, откинула одеяло и скользнула под него, будто всё в порядке. Хотя всё было не так. Вайолет снова на неё взглянула. — Ты в порядке? Кейтлин уставилась в потолок. — В полном. — Ого. Очень убедительно. — Я в порядке. — Конечно. Именно поэтому дышишь, будто тебя только что допрашивали о твоей истории браузера. Кейтлин медленно повернула голову и бросила на неё взгляд. Вайолет ухмыльнулась. — Расслабься. Мне плевать, на какие странные британские сайты с кроссвордами ты заходишь. Кейтлин резко выдохнула. — Мне не до этого. Вайолет выключила телефон и швырнула его в сторону, потянувшись и закинув руки за голову. Низ футболки приподнялся, обнажив полоску живота и тонкую дорожку волос — Кейтлин заметила. Не стала смотреть долго. — Ага, — тише сказала Вайолет. — Мне тоже не до этого. На миг воцарилось молчание. Коттедж был тихий. Такой обстановке полагалось быть умиротворяющей. Но Кейтлин была далеко от покоя. Мысли — в беспорядке. Тело всё ещё гудело от остаточного напряжения, кожа под шёлком была слишком чувствительной. Она всё ещё ощущала, где были её собственные пальцы. И хуже того — всё ещё чувствовала образ, который пыталась выкинуть из головы. Вайолет. Прижатая вплотную. Рот у её уха. Голос — низкий. Короткое рычание, слишком похожее на «моя». Кейтлин резко перевернулась на бок, отворачиваясь. Вайолет сначала ничего не сказала. Потом, небрежно: — Ты будешь странной всю ночь или только первую половину? — Я не странная. — От тебя так и веет британской странностью. — Спи. — С удовольствием. Если только ты не хочешь поговорить о... — Не хочу. — Поняла. Ещё тишина. Потом, с другой стороны кровати, Вайолет пробормотала себе под нос: — От тебя всё ещё пахнет... дорогим подавлением. Кейтлин застонала. — Спи, Вайолет. Вайолет усмехнулась в темноте. Но всё же выключила лампу.

х-х-х

Комната была тихой. Слишком тихой. И ни одна из них не спала. Кейтлин лежала на боку с открытыми глазами, уставившись на очертания прикроватной тумбочки. Тело её было тёплым — не от одеяла, не от остаточного жара душа, а от чего-то глубже. От чего-то гораздо более неудобного. Кожа всё ещё помнила взгляд Вайолет с пляжа — как он задерживался, будто прикосновение пальцев. А ещё хуже — её собственные предательские мысли в душе всё ещё эхом повторялись, как глупая, неловкая песня, заевшая в голове. Она чуть пошевелилась. Вайолет тоже. С другой стороны кровати Вайолет была полностью в бодрствующем состоянии, одна рука закинута на глаза, зубы слегка впивались в нижнюю губу. Всё казалось громким — простыни, её собственное сердцебиение, ровное дыхание Кейтлин, которое она не только слышала, но и чувствовала. Это её сбивало с толку. Она сама себя сбивала с толку. Почему, чёрт возьми, кожа Кейтлин под светом спальни выглядела такой мягкой? Почему она звучала как грех, завёрнутый в шёлк, когда защищалась? И почему, чёрт возьми, Вайолет всё ещё думала о том, каково было бы схватить её за запястья и прижать к кровати — просто чтобы проверить, останется ли она такой же собранной? Это было глупо. Всё это. Ещё один день — и обратно в Сан-Франциско. Обратно в реальность. Обратно к притворству, что всё это не действует на неё. Она резко перевернулась. Кейтлин сделала то же самое, раздражённо. Их глаза встретились в темноте. — Перестань ёрзать, — прошипела Кейтлин. — Ты перестань, — огрызнулась Вайолет. — Ты шуршишь, будто пробуешься на рекламу матраса. — Ну, может, если бы я не спала в двух футах от сломавшегося викторианского призрака, я бы хоть немного отдохнула. Кейтлин прищурилась. — Я вообще ничего не говорила последние десять минут. — Именно. Жутко. Кейтлин закатила глаза и с раздражённым вздохом плюхнулась на спину. — Боже, как люди тебя терпят? Вайолет пожала плечами и перевернулась, копируя её позу. — Легко. Я горячая. — Ты невыносима. — И всё же ты женилась на мне, — сладко сказала Вайолет. — Фальшивый брак или нет, но это преданность. — Ты невозможна. — А ты напряжена сильнее, чем часовой механизм Rolex. Удивительно, что тебя ещё не замкнуло. Пауза. Затем Кейтлин издала звук, похожий на смешок. — Ты знаешь, что храпишь, да? Вайолет застонала в подушку. — Думаю, ты врёшь про прошлую ночь. Я не храплю. — Ты звучишь как мотоцикл на холостом ходу. Вайолет усмехнулась. — Ну, зато ты спишь, будто в заложниках. Совершенно неподвижно. Как будто ждёшь, пока выкуп пришлют. От этого Кейтлин едва сдержала улыбку, хотя и боролась с ней. Напряжение между ними чуть спало. Всего на чуть. Но этого хватило, чтобы воздух изменился. Через мгновение Вайолет снова заговорила — теперь тише: — Я не знаю, что это такое. Кейтлин моргнула. Потолок над ней вдруг стал гораздо менее интересным. — Я тоже. — Я всё ещё ненавижу тебя, как всегда. Но потом ты вдруг... — Вайолет осеклась. — Что? — Выглядишь вот так в бикини. Кейтлин застонала. — Замолчи, пожалуйста. — Ты сама спросила. — Нет, не спросила. Пауза. Потом голос Вайолет стал тише, серьёзнее: — Это не только из-за этого. Кейтлин повернула голову и посмотрела на неё. — Тогда из-за чего? Вайолет замялась. — Не знаю. Что-то в твоей манере говорить. Или не говорить. В том, как ты смотришь на меня — будто составляешь список моих преступлений, но всё равно остаёшься рядом. — Потому что я и правда составляю список. Вайолет слабо улыбнулась. — Конечно. Снова наступила тишина. Но теперь она не была злой. Она казалась... хрупкой. Будто между ними опускалось что-то новое — такое, чему ни одна из них пока не решалась довериться. Тишина растянулась снова — мягче, медленнее. Не неловко. Просто... по-настоящему. Вайолет повернулась, приподнявшись на локте, и посмотрела на Кейтлин при тусклом свете. Её голос звучал тише, почти неуверенно: — Ты когда-нибудь думала, чем бы занималась, если бы не всё это? Кейтлин не ответила сразу. Снова посмотрела в потолок, потом медленно выдохнула. — Да. Всё время. — И чем? Ещё пауза. Потом осторожно: — Не бизнесом. Вайолет фыркнула. — Поразительно. — Я серьёзно, — Кейтлин взглянула на неё. — Я ненавидела это. Каждое занятие казалось так, будто меня готовят стать таблицей Excel на каблуках. Вайолет хмыкнула. — Это объясняет твой весь образ. Кейтлин проигнорировала её. — Я хотела чего-то тише. Чего-то, что заставляло бы думать, но не душило. — Например? Кейтлин замялась. Потом, чуть смущённо продолжила: — Книги. Литература. Всегда думала, что, может, окажусь где-нибудь с кучей книг и почти ничем больше. Библиотека, может. Или издательство. Или что-то... не знаю. Настоящее. Вайолет моргнула. Такого ответа она не ждала. — Ты? Прячешься в библиотеке? Среди пыли, тишины и кардиганов? Кейтлин приподняла бровь. — У меня уже есть кардиганы. — Конечно, есть. Но Вайолет мягко улыбнулась. — А ты? — тише спросила Кейтлин. — Ты всегда планировала то же самое? Следовать за деньгами? За компанией? Выражение лица Вайолет изменилось. Вопрос задел что-то настоящее. — Я ничего не планировала, — призналась она. — Но нет. Этого я не хотела. — Чего же хотела? Вайолет опустила взгляд на одеяло между ними. Пальцем подцепила торчащую нитку. — Искусство. Может быть, — сказала она. — Раньше много рисовала. Иногда красками. Баловалась фотографией. Не очень понимала, что делаю, но это заставляло чувствовать, будто у меня есть причина быть в собственной голове. Кейтлин смотрела на неё. — Ты никогда мне этого не говорила. Вайолет пожала плечами, голос стал настороженным. — Это личное. Не то, что рассказывают, когда вся твоя жизнь — притворство, будто ты ничего не чувствуешь. Кейтлин замолчала. — Поэтому ты всегда оставляешь каракули на полях, — наконец сказала она, будто что-то соединила в голове. Вайолет напряглась. — Я не всегда... — Всегда, — перебила Кейтлин. — Помню кое-что. Ты рисовала на салфетках на тех бесконечных ужинах, когда мы были моложе. Вайолет сглотнула. Снова стало тихо. Потом Вайолет пробормотала: — Не идеализируй это. Я сама толком не знаю, что делаю. — Не важно, — сказала Кейтлин. — Это твоё. Вайолет не ответила. Просто продолжала смотреть на свои руки, будто они её предали. А Кейтлин, к собственному удивлению, вдруг захотела увидеть, что Вайолет рисовала. Как выглядит её разум, когда он не укутан в сарказм и броню. Что она создаёт, когда за ней никто не следит. Вместо этого она сказала: — Мне жаль, что ты не смогла заниматься тем, чем хотела. Глаза Вайолет мельком поднялись на неё — удивлённые. — Спасибо, — сказала она тише, чем раньше. — То же самое и тебе. Они ещё немного полежали в этой тишине. На этот раз молчание не растягивалось. Оно оседало. Не неловко, не напряжённо. Просто насыщенное. Будто что-то изменилось — не громко, не сразу, но достаточно, чтобы обе это почувствовали. Кейтлин поправила подушку, стараясь не выдать, насколько она всё осознаёт. Тело под одеялом было слишком тёплым, кожа всё ещё покалывала — и от душа, и от того, как Вайолет говорила об искусстве: будто больно признаваться. Будто это имело значение. Она чуть повернулась к Вайолет. — Почему ты бросила? Искусство. Вайолет замялась. Потом: — Казалось, это роскошь. Родители хотят, чтобы я оставалась в компании. Искусство — для других. Не для меня. — Это неправда. — Ты этого не знаешь. — Знаю. Их взгляды встретились в полумраке между подушками, и в воздухе тихо пульсировало что-то общее — может, раздражение. Или нечто старее, что труднее назвать. Они росли рядом, всегда вращаясь вокруг друг друга, всегда соревнуясь, всегда полагая, что знают всё о второй. Но, возможно, ошибались. Голос Кейтлин стал мягче: — Тебе стоит снова рисовать. Вайолет смотрела на неё ещё мгновение, потом перевернулась на спину, рука закинута за голову. — Ага, ну конечно. Как и нам не быть в этом нелепом фальшивом браке, но вот мы здесь. Кейтлин позволила себе усталую улыбку. — Верно. Между ними проскользнул тихий смех — низкий, сухой, общий. Вайолет снова повернула голову, на этот раз медленнее. — Ты никогда не думала, что, может, это не совсем фальшивка? Кейтлин моргнула. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду... — Вайолет выдохнула. — Мы здесь. В этой комнате. Говорим как нормальные люди. Смеёмся. Делим одну подушку. Кейтлин приподняла бровь. — Ты намекаешь, что мы сближаемся? Вайолет усмехнулась. — Боже упаси. Но воздух между ними снова изменился — на этот раз стал тяжелее. Их взгляды не отрывались друг от друга. Комната была тихой — той тишиной, что обладает весом. Дыхание Кейтлин чуть застряло в груди. Пальцы Вайолет нервно теребили край простыни, потом замерли. Кейтлин, не подумав, провела языком по губам. Вайолет заметила. Она чуть приподнялась, опершись на локоть, волосы мягко растрепались вокруг лица. — Если будешь смотреть на меня вот так, — сказала она тихо, — я начну думать, что я тебе нравлюсь. Кейтлин фыркнула. — Нет. Я тебя ненавижу. — Уверена? Пауза. — Да, — признала Кейтлин. Почти шёпотом. Это остановило Вайолет эффективнее всего на свете. Её усмешка дрогнула — едва заметно. Она всё ещё лежала, приподнявшись, всё ещё дразнила, но глаза её смягчились. Что-то в выражении лица изменилось — будто она не ожидала такой честности. В комнате снова стало тихо, но не из-за того, что они отдалились друг от друга, а из-за того, что между ними возникло напряжение и они затаили дыхание. Они всё ещё смотрели друг на друга, всё ещё делали вид, что одеяло между ними — стена, а не линия, которую обе так и норовили переступить. Взгляд Вайолет опустился ниже — на губы Кейтлин. — Ты когда-нибудь думаешь о том поцелуе? — спросила она, слишком небрежно, чтобы быть по-настоящему небрежной. Кейтлин не уточнила, о каком. Ей не нужно было. Она медленно моргнула, потом кивнула. — На церемонии. — Ага. Пауза. Голос Вайолет стал тише, когда она добавила: — Я до сих пор помню, как ты на меня посмотрела после. Горло Кейтлин дрогнуло. — Ты выглядела самодовольно. — А ты — Вайолет осеклась, будто следующее слово стоило бы ей слишком дорого. Отвела взгляд, потом снова посмотрела. — Ты поцеловала меня так, будто тебе понравилось. Кейтлин не ответила сразу. Потом, так же тихо: — Может, и понравилось. Это оглушило Вайолет до молчания. Она чуть приподнялась, согнув локоть, одной рукой закинув волосы назад. Мягкий свет лампы касался её ключицы, скулы, края губ — тех самых, на которые Кейтлин старалась не смотреть всю ночь. Старалась — и проиграла. Вайолет выдохнула через нос. — Это глупо говорить. — Знаю. Пауза. — Скажи ещё раз. Кейтлин чуть наклонила голову, чтобы по-настоящему посмотреть на неё. — Может, мне понравилось. Выражение лица Вайолет треснуло — всего на волосок. Голос опустился до шёпота: — Я не переставала об этом думать. Теперь они обе были совершенно неподвижны. Совершенно осознавали. Друг друга. Электричество в воздухе, как тишина вокруг стала острой, горячей и висела на грани чего-то. — Если ты поцелуешь меня сейчас... — снова начала Кейтлин, голос хриплый, — я не думаю, что смогу себя контролировать. Вайолет смотрела на неё так, будто читала карту, которую считала выученной наизусть, — и вдруг поняла, что она изменилась. Ответ прозвучал тише, чем она ожидала: — Тогда, может, нам просто не стоит слишком много думать об этом. И расстояние между ними таяло с каждой секундой, будто один слишком глубокий вдох — и они рухнут друг на друга. В воздухе комнаты явно было что-то глубоко неправильное. Вайолет была в этом уверена. Возможно, здесь слишком жарко. Возможно, система вентиляции коттеджа сломалась. А может — и это становилось опасно правдоподобным — Эзреаль подсыпал им чего-то в апельсиновый сок утром. Какой-нибудь афродизиак для инфлюенсеров. Дизайнерское заклятие, чтобы враги вели себя как влюблённые — ради лучших метрик вовлечённости. Это было бы в духе бренда. Вайолет чуть пошевелилась на кровати. Она не касалась Кейтлин — технически нет, — но пространство между ними стало магнитным. Ненадёжным. Будто один неверный вдох — и напряжение лопнет, втянув их в то, о чём обе будут неделями делать вид, что этого не было. Или хуже того — в то, о чём они не пожалеют вообще. — Это так глупо, — пробормотала Вайолет, голос хриплый ото сна и чего-то ещё. — Это воздух. Или комната. Или... Эзреаль. Он нас заколдовал. Должно быть. — Согласна, — сжато сказала Кейтлин. — Нас прокляли. — Целомудрие — это проклятие. — Тоже верно. Вайолет чуть наклонила голову к ней. — Думаешь, он использовал какие-то аромамасла? Контроль разума? Он же чертовски увлечён «вибрациями». Кейтлин сухо рассмеялась. — Я бы не удивилась. Они обе уставились в потолок, будто он вот-вот начнёт кружиться. Ни одна не шевелилась. Ни одна не дышала слишком глубоко. Кейтлин ощущала каждую клетку своего тела — всё было обострено до предела. Кожа будто не лежала как надо. Будто принадлежала другой ночи, другой постели, другим рукам. А вместо этого — вот она. С Вайолет. Которая была слишком близко. Которой всегда было слишком много. И при этом... недостаточно. — Ты молчишь, — сказала Вайолет через паузу. — Обычно это значит, что ты планируешь захват мира. Кейтлин сглотнула. — Я просто стараюсь не делать ничего глупого. — Поздно. Мы уже поженились. — Это был бизнес. — А сейчас ощущается как лихорадочный сон. — Ты не помогаешь. Вайолет чуть повернулась на бок. Всего настолько, чтобы её рука коснулась руки Кейтлин. Голая кожа о голую кожу. Кейтлин напряглась, дыхание споткнулось, будто её лёгкие зацепились за что-то внутри. — Боже, — пробормотала она. — Знаю, — прошептала Вайолет, повторяя её позу. — Что, чёрт возьми, происходит? — Я не спала ни с кем неделями, — сказала Кейтлин почти оборонительно. — Наверное, в этом дело. — Ага, — кивнула Вайолет. — Очевидно, это просто... длительный контакт с врагом на фоне дефицита дофамина. — Именно. Ещё пауза. — Твоя рука тёплая. — Ты ко мне прикасаешься. — Не моя вина, что твоя кожа такая... мягкая и раздражающая. — Я человек. — Ты таблица Excel в шёлковой обложке. — А ты ходячая проблема с самоконтролем. Вайолет фыркнула от смеха. — Скажи ещё раз, что ненавидишь меня. Просто чтобы сбросить настройки. Кейтлин медленно выдохнула. — Я ненавижу тебя. — Лучше. Но слова не сделали того, что должны были. Не оттолкнули их друг от друга. Не построили стену. Они просто... повисли. Как вызов. Их глаза встретились. Больше не готовые к столкновению — просто любопытные. Неуверенные. Голодные — так, что это стало опасным. Вайолет снова наклонила голову, прищурившись на Кейтлин, будто пыталась расшифровать код, написанный у неё на лице. — Тебе не по себе? — Ужасно. — Ты выглядишь странно. — Ты всегда выглядишь так, будто вот-вот испортишь кому-то жизнь. Вайолет усмехнулась. — Может, и испорчу. Кейтлин моргнула, сердце колотилось. Это уже не была война. Это было нечто совсем иное. Оно не случилось вдруг. Не было драматичного столкновения, не звучала музыка — просто дыхание, задержанное слишком надолго, и взгляд, удержанный слишком близко. Вайолет двинулась первой — но едва заметно. Лёгкий наклон вперёд, будто гравитация толкнула её за плечо. Взгляд скользнул к губам Кейтлин, потом снова поднялся — резкий, неуверенный. Она выглядела... ошеломлённой. Будто не могла поверить в то, что делает. Или, что хуже, в то, чего хочет. Кейтлин не шевельнулась. Должна была. Она знала это. Мозг вопил о профессионализме, границах, самоуважении — но ни одно из этих слов не дошло до её тела. Оно было слишком занято воспоминанием о последнем поцелуе. На церемонии. О том, как губы Вайолет на вкус были цитрусом и вызовом. Сейчас было то же самое. Только настоящее. Когда Вайолет наклонилась снова — медленнее на этот раз, — Кейтлин чуть наклонила голову. Не чтобы уклониться, а чтобы встретить её. Это было мягко. Слишком мягко для всего напряжения, что привело их сюда. Их губы сошлись, будто впервые рассказывали друг другу секрет: неуверенно, задержавшись, пробуя. Рука Вайолет неловко повисла у скулы Кейтлин, потом опустилась, пальцы коснулись ключицы — будто обожглись. Кейтлин издала лёгкий звук в горле, поражённая этим порывом — тем, как одновременно правильно и неправильно он ощущался. Как всё её тело откликнулось на поцелуй, будто ждало его. Она протянула руку, прежде чем успела остановить себя, и схватилась за подол футболки Вайолет — достаточно, чтобы опереться, достаточно, чтобы удержаться. Поцелуй углубился без разрешения. Стал жадным. Вайолет чуть наклонила голову, их носы стукнулись — и это должно было испортить момент, но не испортило. Просто заставило Кейтлин рассмеяться — задыхающе, прямо в губы Вайолет. — Ты целуешься так, будто пытаешься что-то выиграть, — прошептала она. Вайолет усмехнулась. — Может, и пытаюсь. И когда Вайолет снова наклонилась — медленно, неуверенно, но неотвратимо, — Кейтлин не остановила её. Потому что, может, это и правда заклятие. Может, безумие. Может... Или, может быть, просто может быть, это был первый честный момент между ними. Они всё ещё ненавидели друг друга. Всё ещё спорили так, будто каждое слово — вызов, всё ещё закатывали глаза, всё ещё бросали друг в друга яд, приправленный флиртом. Это не изменилось. Но когда Вайолет притянула её ближе, Кейтлин с головокружительной, опасной ясностью поняла: Ненависть никогда не была так похожа на голод.