Я Бесила Тебя Ещё с 2005-го
3 ноября 2025 г., 10:55
Кейтлин проснулась от острой, пульсирующей боли в висках — той самой, что заставляет сожалеть о каждом глотке, каждом стакане и обо всём, что вообще делала прошлой ночью.
Она моргнула, глядя в потолок, и на миг растерялась от лёгкого запаха духов и раскаяния, витавшего в воздухе. Потом почувствовала ровное дыхание рядом и увидела спутанные розовые пряди, едва выглядывавшие из-под слишком большого худи.
Конечно.
Вайолет.
Кейтлин фыркнула носом и медленно села, поморщившись. Каждое движение отзывалось болью — платье липло к коже, одна бретелька сползла с плеча, а под глазами размазалась тушь, будто боевая раскраска, проигравшая сражение. Волосы торчали во все стороны, а серьги казались маленькими пыточными инструментами, медленно пронзающими мочки изнутри.
Она взглянула на себя и тяжело вздохнула.
— Очаровательно.
С трудом вытащившись из постели с грацией слегка сотрясённого фламинго, она подошла к тумбочке и взяла стакан воды, который Вайолет оставила ей прошлой ночью. Всё ещё наполовину полный. Кейтлин сделала долгий глоток, а потом заметила аккуратно лежавший рядом пакетик с аспирином.
Боже. Конечно, Вайолет всё помнила.
Кейтлин запихнула таблетку в рот без воды, скривилась и поплелась к туалетному столику, рухнув на мягкое сиденье так, будто гравитация лично обиделась на неё. Она уставилась на своё отражение, будто осматривала место преступления.
Позади Вайолет что-то невнятно пробормотала во сне и перевернулась, утянув за собой край одеяла. На ней всё ещё были те же строгие брюки и проклятый чёрный топ, но поверх — старый серый худи. Худи Кейтлин.
Конечно.
Кейтлин закатила глаза.
— Нелепо, — пробурчала она.
Нелепо, что ей вообще до этого есть дело.
Нелепо, что Вайолет заботилась о ней прошлой ночью. Вытащила её из бара, пока та не устроила полноценный скандал. Проводила наверх, принесла воды, сидела рядом, будто ей хоть немного не всё равно. А теперь просто... лежала здесь. Спала. Как будто всё это было чем-то домашним, безобидным, обыденным.
Кейтлин тихо фыркнула. В этом не было ничего обыденного. Ни в Вайолет, ни в том, каково — просыпаться рядом с ней. Даже когда они обе выглядели как полный хаос.
Особенно когда они обе выглядели как полный хаос.
Она наклонилась ближе к зеркалу и поморщилась, разглядывая катастрофу из размазанной подводки под глазами.
— Запомни на будущее, — сухо пробормотала она, — снимай чёртов макияж, прежде чем отключаться в следующий раз.
В кровати Вайолет снова пошевелилась, что-то невнятное пробормотав в подушку.
Кейтлин не обернулась. Она ещё не была готова к этому.
Потому что, если она посмотрит, то может вспомнить, каково это — чувствовать её прикосновения. Чувствовать её объятия. Глупое, идиотское утешение, о котором она не просила и в котором, конечно же, не нуждалась.
Разве что... хотела.
И именно эта мысль раздражала больше всего.
Она отошла от туалетного столика. Аспирин притупил края похмелья, но не ту боль, что глубже — там, куда она упорно отказывалась заглядывать.
Вайолет всё ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, во вчерашней одежде и худи Кейтлин — потому что, конечно, она просто брала то, что хотела. Одна нога была согнута, рука закинута за голову, дыхание ровное и спокойное. Под одним глазом размазалась тушь, а на щеке остался след от складки подушки.
Кейтлин остановилась у изножья кровати, слегка скрестив руки. Её взгляд скользнул по всему этому беспорядку, в который превратилась Вайолет: розовые пряди, прилипшие к щеке, лёгкие созвездия веснушек на носу и скулах, блеск серебряных колец в ушах и носу. Каждая хаотичная деталь сейчас была неподвижна — впервые за долгое время совершенно тиха.
Это тревожило. Будто сон временно разоружил Вайолет.
Кейтлин не собиралась пялиться. Но всё равно пялилась.
Озеро Тахо всплыло обрывками — непрошенными и слишком яркими. Простыни. Тишина. То утро, когда она проснулась рядом с ней и чуть не перестала дышать. Как потом выскользнула из постели, будто спасалась от чего-то опасного. Потому что это и было опасно. Интимно. Слишком настоящее.
Поэтому она ушла.
Потому что так Кейтлин всегда поступала, когда игра переставала быть игрой.
Но сегодня утром?
Сегодня утром она просто стояла здесь — босиком на прохладном полу, с ровным сердцебиением, не убегая.
Никакого страха, царапающего горло. Никаких отговорок, готовых сорваться с языка.
Только она. И Вайолет. И тишина, которая на этот раз не ощущалась как избегание.
Она ощущалась как перемирие.
И, возможно, это было хуже всего.
Потому что она не знала, что с этим делать.
И тогда Кейтлин сделала шаг к кровати. Потом ещё один. Она не думала — не по-настоящему. Просто двигалась по инерции, повинуясь чему-то мягкому и незнакомому, что тянуло её за рёбра.
И тогда она сделала то, чего не ожидала сама от себя.
Забралась обратно в постель.
Простыни всё ещё хранили тепло. Вайолет не шевельнулась. Кейтлин устроилась на боку, стараясь не приближаться слишком близко — но достаточно близко, чтобы видеть, как поднимается и опускается грудь Вайолет при каждом вдохе. Сердце глухо колотилось — тихо, глупо — и на этот раз она не пыталась прогнать это чувство.
Двадцать лет.
Они знали друг друга больше двух десятилетий. Эта мысль легла тяжело.
Лишь немногие видели Кейтлин по-настоящему злой. Ещё меньше — напуганной. И совсем единицы — плачущей.
Вайолет видела всё.
И Кейтлин тоже видела её: в самые тёмные моменты, в самые громкие вспышки и в самую глубокую тишину. Подростком с синяками на рёбрах, безрассудной двадцатилетней и кем бы она ни была сейчас. Она видела, как Вайолет падала, дралась, поднималась, исчезала. И всегда возвращалась — ещё громче.
А теперь та спала в её худи, будто оно всегда было её.
Кейтлин долго смотрела на неё.
Серьги. Шрам над бровью. Родинка на линии челюсти. Вещи, что никогда не менялись. Вещи, которые Кейтлин запомнила, даже не пытаясь.
Она медленно выдохнула, будто боялась нарушить воздух между ними.
И впервые не почувствовала желания убежать. Просто осталась — тихо, неподвижно, с грузом двадцати лет, мягко давящим между ними.
И тогда Кейтлин сделала ещё одну немыслимую вещь.
Протянула руку.
Пальцы сначала дрожали — будто касались чего-то хрупкого, священного. Кейтлин осторожно отвела прядь волос с лица Вайолет и позволила руке задержаться чуть дольше, чем нужно. Костяшки пальцев едва коснулись изгиба щеки — тёплой, мягкой кожи под её прикосновением.
Вайолет не шевельнулась.
Она по-прежнему крепко спала, дыша ровно и спокойно. И, странно, именно это делало всё легче. Легче позволить себе чувствовать. Смягчиться. Быть той, кем она никогда не осмелилась бы быть при дневном свете.
Здесь не было зрителей. Никто не увидит, как она распадается.
И тогда Кейтлин позволила руке опуститься ниже — тыльной стороной пальцев нежно провела по скуле Вайолет, потом по виску. Просто лёгкое, почти невесомое прикосновение. Просто достаточно, чтобы напомнить себе: она настоящая.
Потому что спящая Вайолет не была громкой, упрямой или невозможной.
Она была тишиной. Она была мягкостью.
И Кейтлин не нужно было бояться, что её увидят.
Не здесь.
Не сейчас.
Не тогда, когда Вайолет не смотрела.
Она оставалась в таком положении несколько минут, медленно водя пальцами по скуле, брови, линии челюсти. Как будто заново изучала карту, которую знала всю жизнь, но только сейчас удосужилась по-настоящему прочесть.
И с каждым лёгким движением, с каждым вдохом Вайолет осознание становилось всё яснее.
Боже. Я так вляпалась.
Мысль не была резкой. Не была панической. Она опустилась с тяжёлой, неотвратимой уверенностью — той самой, которую больше не получится загнать обратно.
Ей нравилась Вайолет.
Не только огонь и хаос, не только то, как та врывается в любую комнату, будто владеет самим воздухом. Не только татуировки, кривая ухмылка или то, что она никогда ни перед чем не отступала.
Ей нравилась Вайолет, которая засыпает в украденных худи.
Та, что храпит, когда слишком устала, чтобы заботиться.
Та, которую Кейтлин знала всю жизнь — и которую, похоже, только сейчас увидела по-настоящему.
И ей нравилась она.
Не абстрактно. Не как нечто временное.
Ей нравилась она так, как пугало до дрожи. Так, что от одного этого сидения рядом грудь сжимало болью.
Кейтлин выдохнула — почти шёпотом.
— Чёрт.
Вайолет пошевелилась.
Всё началось с лёгкого подёргивания пальцев под одеялом, потом медленно сморщился нос. Едва слышный выдох — тот самый, что означает: она где-то между сном и явью, медленно всплывает в сознание, но ещё не решила окончательно просыпаться.
Кейтлин замерла, но руку не убрала.
Могла бы. Должна была.
Но не хотела.
Потому что после всего — после ревности, царапавшей грудь в том клубе, после Тахо, после свадьбы с Вайолет, которая должна была быть чисто деловой сделкой — Кейтлин не хотела, чтобы кого-то ещё касалась Вайолет так, как сейчас касалась она. Никто другой не должен был держать её за скулу вот так. Смотреть на неё так. Видеть ту мягкость, что скрывалась за всеми острыми краями.
Глаза Вайолет медленно открылись, привыкая к свету и к моменту.
Они смотрели друг на друга.
Ни одна не сказала ни слова.
И всё же рука Кейтлин осталась на месте — лежала на скуле Вайолет, а большой палец едва заметно проводил по скуловой кости в таком нежном ритме, будто это был секрет.
Вайолет не отстранилась.
Не спросила «почему».
Вместо этого, спустя мгновение, всё ещё окутанная сном, она подняла свою руку и повторила жест. Пальцы коснулись лица Кейтлин — сначала робко, будто не веря, что это реально. Потом увереннее. Нежнее. Большой палец медленно скользнул под глаз Кейтлин, потом по виску.
Они просто лежали. Дышали.
Смотрели друг на друга.
Касались так, будто боялись разрушить заклятие.
Никто не улыбался.
Но мягкость в их глазах говорила сама за себя.
Глаза Кейтлин не изменились.
Тот же глубокий океанический синий — такой, что кажется спокойным с поверхности, но может утопить, если не быть осторожным.
И у Вайолет так же.
Бурый серый, всегда меняющийся. Всегда наблюдающий. Такие глаза, от которых чувствуешь, будто она знает что-то, чего не знаешь ты, — даже когда ей всего шесть.
Их обеих одновременно накрыло — тяжестью воспоминаний, внезапной и острой.
Они уже видели эти глаза раньше. Двадцать лет назад. Через слишком блестящий класс частной школы, полный слишком идеальных детей, где всё пахло дезинфекцией и деньгами.
Им было по шесть лет.
И Кейтлин тогда была новенькой.
х-х-х
Класс пах лимонным полиролем и старыми деньгами. Это была та самая частная школа, где форму шили на заказ, а коробки с карандашами выглядели чертовски роскошно. Вайолет было шесть — с растрёпанными розовыми волосами, которые она упрямо отказывалась собирать, и привычкой рисовать на полях. Нарочно. В то утро она сгорбилась над партой, высунув язык, и выводила что-то отдалённо напоминающее дракона в углу листа с заданиями по математике. Она даже не подняла глаза, когда учительница вошла с новенькой. — Это Кейтлин, — сказала женщина, положив руку на плечо девочки в безупречно выглаженном блейзере. — Она переходит к нам из Лондона. Это привлекло внимание Вайолет. Она взглянула вверх как раз в тот момент, когда взгляд Кейтлин скользнул по классу и остановился прямо на ней. На её незаправленной рубашке. На следе карандаша на щеке. На драконе, застывшем в полёте. Кейтлин замерла. Она вся была — гладкие волосы, начищенные туфли и невозмутимое спокойствие. И она смотрела. Вайолет прищурилась. Кейтлин посадили на свободное место рядом с ней. Их локти были всего в нескольких дюймах друг от друга. Вайолет, всё ещё сжимая карандаш, косилась вбок. — Я Вайолет, — сказала она, будто это был вызов. — Можешь звать меня Вай. Кейтлин повернула голову. Её осанка была неестественно идеальной для ребёнка такого возраста. — Я буду звать тебя Вайолет. Акцент звучал чётко и резко, и Вайолет на секунду просто моргнула на неё. — Ты странно говоришь, — наконец выдала она. — А ты рисуешь драконов на математических листах, — парировала Кейтлин, не моргнув и глазом. Вайолет фыркнула. — Ладно, принцесса. Кейтлин нахмурилась. — Я не принцесса. — Звучишь как одна. Кейтлин снова посмотрела на дракона, потом на Вайолет. Она не улыбнулась. Но и не отвела глаз. Ни одна из них не отвела. Не по-настоящему. С того самого дня Вайолет решила, что Кейтлин — её любимая мишень. Это не было издевательством — не совсем. Хотя любой сторонний наблюдатель мог бы подумать, что это почти то же самое. У Вайолет с детства была дар — находить то, от чего человек начинал ёрзать на месте. А у Кейтлин таким было всё: её осанка, безупречные тетради, идеальный британский акцент. И Вайолет, будучи даже в шесть лет маленьким хаотичным гремлином, просто не могла удержаться. Неделями она звала её «Леди Лондон». — Леди Лондон опять забыла свои карандаши, — театрально объявляла она, когда Кейтлин не принесла принадлежности на урок рисования. — Леди Лондон не может есть ничего без вилки, — шептала она другим детям за обедом с таким видом, будто раскрывала государственную тайну. Но она всегда садилась рядом. Всегда ждала её, чтобы выйти из класса вместе. Всегда косилась на неё сбоку, ловя каждую реакцию. Потому что именно так Вайолет говорила «привет». Именно так она говорила «ты мне нравишься». Именно так она училась проявлять привязанность — задолго до того, как у неё появились для этого слова. А Кейтлин... Кейтлин не знала, что с этим делать. Она думала, что Вайолет её ненавидит. Что та грубая, шумная и непонятная. Но при этом ловила себя на том, что каждое утро прислушивается к её голосу — к тому смешному смеху-фырканью за соседним столом, к скрипу кроссовок, когда Вайолет слишком быстро неслась по коридору. Кейтлин никогда не умела ладить с шумными людьми. Но она помнила тот день, когда Вайолет наклонилась к ней во время тихого чтения и прошептала: — Твоё имя звучит ненастояще. Кейтлин нахмурилась. — Оно настоящее. Вайолет пожала плечами, болтая ногами под партой. — Звучит как имя принцессы. — Это моё настоящее имя, — настаивала Кейтлин, сильнее сжимая книгу. Вайолет ухмыльнулась. — Ладно, принцесса Кейтлин. Кейтлин раздражённо выдохнула. — Перестань меня так звать. Вайолет склонила голову, явно наслаждаясь моментом. — Почему? Ты же на принцессу похожа. Кейтлин скрестила руки на груди. — Нет, не похожа. — Похожа, — сказала Вайолет и добавила с озорной улыбкой: — Наверное, ты спишь в замке. — Я сплю в доме, — резко ответила Кейтлин. — Конечно, — кивнула Вайолет, откидываясь назад с довольной ухмылкой. — В замке-доме. И тут же вернулась к каракулям на полях своей тетради, будто только что не развязала крошечную войну. Кейтлин до конца урока с ней не разговаривала. Но хотя бы пять раз бросила взгляд на её тетрадь. И Вайолет это видела. С годами их семьи постоянно переплетались: деловые встречи, благотворительные мероприятия, банкеты с кучей вилок, в которых невозможно разобраться. У представителей королевской семьи Хекстек не было много свободного времени — и, похоже, у их дочерей тоже. Кейтлин и Вайолет всегда оказывались там. В одних и тех же залах. Под одни и те же речи. Среди взрослых, которые делали вид, что смеются над несмешными шутками. И каждый раз они находили способ сбежать. Иногда — чтобы стащить закуски из кухни. Иногда — чтобы спрятаться под столами и спорить, кто дольше продержится без дыхания во время скучных выступлений. Вайолет было девять, когда она впервые подумала — может быть — ей нравится Кейтлин. Конечно, она бы никогда в этом не призналась. Особенно когда Кейтлин стояла так прямо, говорила так вежливо и выглядела так, будто ей и правда нравятся эти ужасные мероприятия. Поэтому Вайолет делала то единственное, что умела: дразнила её. — Ого, твоя мама разрешила тебе надеть это? — спросила она однажды, окинув взглядом безупречно выглаженное платье Кейтлин. — Должно быть, она тебя очень ненавидит. Кейтлин даже не повернула головы. — По крайней мере, я не пыталась сама подстричь чёлку. Вайолет нахмурилась и заправила неровную прядь за ухо. — Я хотела выглядеть дерзко. — Выглядит так, будто ты проиграла спор. Вайолет усмехнулась. — Ты обо мне так много думаешь, да? Кейтлин покраснела и отвернулась. Именно тогда Вайолет поняла: этот раунд за ней. Но это было сложно — нравиться человеку, которого ты вроде как ненавидишь. Или думаешь, что ненавидишь. Или, может, просто не знаешь, как правильно нравиться. Вайолет ещё не понимала разницы. Она только знала, что Кейтлин заставляет её живот сжиматься странным образом и что она ищет её взглядом, едва войдя в любую комнату. Даже если Кейтлин, казалось, никогда не делала того же. Или, может, делала — просто прятала это лучше. Им было одиннадцать. Кейтлин сидела прямо на бархатной скамье, сложив руки на коленях, как её учили, но костяшки побелели от того, как крепко она сжимала пальцы. Голос матери был тихим, но резким: — Ты начинаешь говорить как одна из них, Кейтлин. Мы переехали в Калифорнию не для того, чтобы ты теряла стандарты. Кейтлин смотрела вперёд, на изысканные обои в дамской комнате загородного клуба, заставляя себя не моргать. — Я просто говорю так, как все в школе. Каблуки Кассандры резко цокнули по полу. — Ты не такая, как остальные в школе. Ты Кирамман. А Кирамманы не размывают себя, чтобы вписаться. Пауза. Кейтлин не смела и пикнуть. Потом: — Исправь это. Дверь открылась. Закрылась. Кейтлин осталась в тишине — одиннадцатилетней девочкой, которой уже казалось, что всё её тело — это спектакль, в котором она постоянно сбивается с роли. И тут раздался голос: — Ну... это было дерьмо. Кейтлин вздрогнула. Она обернулась и увидела Вайолет у двери — та пряталась за косяком, будто подслушивала. Хотя это её ничуть не удивило. У Вайолет всегда был дар появляться именно там, где ей быть не полагалось. — Чего тебе? — буркнула Кейтлин, уже готовясь к саркастичной колкости или насмешливой пародии на акцент её матери. Вайолет вошла внутрь. Её розовые волосы пушились от влажности, рубашка была слегка помята. Она уселась рядом с Кейтлин — слишком близко, как обычно — и начала ковырять золотую вышивку на рукаве. — Начала не слышала, — сказала она. — Но хватило и того, что услышала. — Поздравляю, — сухо отозвалась Кейтлин. — Теперь у тебя свежий материал, чтобы надо мной издеваться. Вайолет на секунду промолчала. Потом: — Я не буду над тобой издеваться. Кейтлин моргнула. — Почему нет? Вайолет пожала плечами — но не так, как обычно, не с вызовом. На этот раз жест был тише, почти робкий. — Потому что я понимаю. Люди наваливают на тебя кучу дерьма только из-за фамилии. Со мной то же самое. Они думают, что знают, кем ты должен быть, и ты сам начинаешь забывать, кто ты есть на самом деле. Кейтлин повернулась к ней, удивлённая. На лице Вайолет не было ни капли сарказма. Ни тени ухмылки. Только эти пронзительные серые глаза, которые всегда видели больше, чем Кейтлин хотелось бы. И впервые она не почувствовала желания выпрямить осанку или поправить интонацию. К тому времени, когда им исполнилось двенадцать, что-то изменилось. Они больше не дёргали друг друга за волосы и не обменивались колкостями, как в детстве. Ну, не так часто, во всяком случае. Дразнилки стали острее, тише. Меньше про куличики из грязи — больше про оценки и результаты на беговой дорожке. Кейтлин была первой почти по всем предметам. Это было её. Точность. Превосходство. Контроль. И именно поэтому её бесило до дрожи, что Вайолет, которая, казалось, вообще не учится, постоянно была у неё на пятках в классе — и обгоняла её на спортивной площадке. — Не понимаю, — однажды рявкнула Кейтлин, глядя на результаты теста. — Ты же даже не готовилась. Вайолет откинулась на спинку стула, усмехаясь. — Видимо, я просто от природы одарённая. Кейтлин закатила глаза. — Ты пропускаешь половину домашек и всё равно получаешь «пятёрки». — А ты всё равно не можешь меня обыграть на физре. Жизнь несправедлива, принцесса. Кейтлин ненавидела это прозвище. Вайолет так и не перестала его использовать. Но Кейтлин ни разу не пропустила ни одной футбольной игры Вайолет. Она говорила себе, что просто наблюдает. Из любопытства. Как за зарождающимся ураганом. Но правда была в другом: Вайолет была хороша. Быстра, ловка, из тех игроков, что зажигают всё поле одним движением. Уверена в себе так, как Кейтлин не была уверена никогда. И, может, дело было вовсе не в игре, а в том, как выглядела Вайолет в майке, прилипшей к спине, с закатанными рукавами и раскрасневшимся от бега лицом. Может, в той ухмылке, с которой она праздновала гол, или в том, как её дикая розовая грива всегда выбиралась даже из самых тугих хвостов. Однажды днём Кейтлин сидела на трибунах, стараясь не выдать, насколько ей не всё равно, как вдруг одна из девчонок с другой школы грубо, слишком грубо врезала Вайолет. Та рухнула на землю плечом вперёд и не встала сразу. Кейтлин уже была на ногах. Как и тренер, судья, вся скамейка запасных. Но именно её голос прорезал шум: — Эй! Да ты совсем охренела?! Головы повернулись. В том числе и Вайолет — она уже сидела, потирая плечо и морщась от боли. Девчонка отступила — явно не ожидала, что девица в блейзере частной школы ворвётся на край поля. — С ней всё в порядке, — крикнул тренер. Кейтлин не села обратно. Вайолет бросила на неё взгляд — наполовину удивлённый, наполовину самодовольный, будто ей безумно нравилось, что Кейтлин вышла из себя. Позже, когда они покидали поле, Вайолет догнала её и толкнула плечом. — Ты за меня переживала, принцесса? Кейтлин не посмотрела на неё. — Ты играешь безрассудно. Однажды кто-нибудь сломает тебе ногу. — Может, — пожала плечами Вайолет и ухмыльнулась. — Но не сегодня. И Кейтлин, вопреки себе, тоже улыбнулась. Пусть и совсем чуть-чуть. Им было четырнадцать. Они всё ещё обменивались оскорблениями, будто это был их родной язык, всё ещё соревновались во всём — от оценок до того, кто дольше продержится в планке. Всё ещё оказывались на одних и тех же семейных мероприятиях, стоя по разные стороны роскошных банкетных залов, делая вид, что не смотрят друг на друга, — но тайком проверяя, смотрит ли та. Брекеты. Гормоны. Бесконечные неловкие вечеринки в загородных клубах и пентхаусах. Ни одна из них так и не поняла, как существовать, не пытаясь победить. Чем бы это ни было. Так что, конечно, это должно было случиться именно на той вечеринке. Какому-то старшекласснику показалось забавным возродить старую игру. «Семь минут в раю». И, конечно — конечно! — когда бутылка повернулась и остановилась между Кейтлин и Вайолет, весь зал взорвался хохотом. — Мы точно уверены, что это хорошая идея? — прошептала кто-то, уже хихикая. — Они же убьют друг друга, — сказал другой с восторгом. — Тем лучше. Кейтлин закатила глаза так сильно, что, наверное, увидела собственный мозг. Вайолет фыркнула и скрестила руки, буркнув что-то вроде: «Конечно». Их загнали в кладовку для постельного белья — это было единственное тёмное место в доме с дверью, которая закрывалась, — и запихнули внутрь, будто вели переговоры между враждующими державами. Дверь щёлкнула. Тьма. Тишина. Потом: — Это глупо, — пробурчала Кейтлин. — Никто не заставляет тебя разговаривать, — огрызнулась Вайолет. — С тобой не то чтобы уютно сидеть взаперти. — О нет, — прошептала Вайолет с нарочитой драматичностью. — Бедная принцесса Кейтлин. Заперта в чулане с простолюдинкой. Выживет ли? — Я не... угх, — Кейтлин выдохнула носом. — И вообще, какой в этом смысл? Вайолет пожала плечами, хотя Кейтлин этого не видела. — Обычно люди целуются. Кейтлин повернулась к ней, хотя в темноте не могла разглядеть её лица. — Что? — В этом и смысл. Семь минут. Темнота. Ты должна... ну, знаешь. Целоваться или что-то в этом роде. — Я никогда не... — начала Кейтлин, но осеклась. — Забудь. Вайолет склонила голову. — Ты никогда никого не целовала? Пауза. — Ну и что? — резко бросила Кейтлин. — Какая разница? Вайолет усмехнулась, хотя у неё внутри всё перевернулось. — Просто говорю. А я целовалась. Это была ложь. Но сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди, и, возможно, соврать было проще, чем признаться, как сильно она хочет стать первой у Кейтлин. Кейтлин чуть пошевелилась. — Не понимаю, какое это имеет отношение. — Не имеет, — легко ответила Вайолет. — Но, в общем, у нас ещё... — она взглянула на светящийся циферблат часов, — пять с половиной минут. — Ты не серьёзно. Вайолет ухмыльнулась, хотя её никто не видел. — Да ладно. Ты меня ненавидишь, я тебя ненавижу. Если будет мерзко — у нас появится ещё одна тема для издёвок до конца школы. Кейтлин не ответила. Но Вайолет слышала её дыхание — резкое, частое, нервное. Она думала об этом раньше. Не всерьёз. Не вслух. Но в тихие моменты — на этих удушающих балах, когда Кейтлин говорила что-то резкое и умное на уроке, или когда они сидели рядом на каком-нибудь скучном уроке этикета и их колени случайно соприкасались — эта мысль всегда вползала. Каково это — поцеловать её? И вот теперь они здесь. Четырнадцать лет. В чулане для белья. С брекетами и всем прочим. Пубертат творил с ними нечто невыразимое, и Вайолет почти не видела Кейтлин в темноте, но чувствовала её. Напряжённую неподвижность. Короткие, прерывистые вдохи. Напряжение между ними, натянутое, как струна перед разрывом. — Это так глупо, — снова пробормотала Кейтлин, но уже тише. — Тогда перестань говорить, — ответила Вайолет, понизив голос — мягче, почти без издёвки. Но и не совсем серьёзно. Пауза. Потом Кейтлин прошептала: — Ты правда собираешься меня поцеловать? — Ну... — Вайолет старалась говорить небрежно, но горло сдавило, — только если ты хочешь. Она не добавила, что хочет сама. Что ждала этого. — Ладно, — буркнула Кейтлин, и Вайолет услышала в её голосе дрожь паники — будто та изо всех сил пыталась не дрожать. Вайолет первой шагнула вперёд, неуклюже коснувшись пальцами запястья Кейтлин в темноте. Та слегка вздрогнула, но не отстранилась. Их губы встретились — нежно, неуверенно, будто две девочки пытались понять, как им вообще уместиться друг в друге. Сердце Вайолет колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали у бёдер, сдерживая желание сжать скулу Кейтлин, направить её, сделать поцелуй глубже. Рот Кейтлин был тёплым и робким. Нос слегка задел щеку Вайолет. Было немного неловко. Немного сухо. Но почему-то... всё равно почти идеально. Вайолет закрыла глаза и поцеловала её снова — медленнее на этот раз. Стараясь показать без слов, без гордости: не обязательно всё усложнять. Кейтлин ответила. Всего раз. А потом остановилась. Отступила с той самой запыхавшейся, неловкой резкостью, скрестив руки на груди, будто пыталась удержать внутри что-то, что грозило вырваться наружу. Она ничего не сказала, но Вайолет различила её силуэт в слабом свете из-под двери: плечи подняты, голова опущена. Она боится, — поняла Вайолет. Думает, что мне не понравилось. Или ей самой. Голос Кейтлин прозвучал ровно, когда она снова заговорила: — Ну, наверное, это было не ужасно. Это укололо сильнее, чем должно было. Вайолет рассмеялась — слишком громко. — Ого, какой восторженный отзыв. Спасибо за опыт. Она не сказала: Мне понравилось. Я хотела, чтобы это что-то значило. Хотела, чтобы ты увидела меня по-другому — не просто как шумную, безрассудную. Хотела быть мягкой для тебя хоть раз. Кейтлин тоже ничего не сказала. Просто стояла, дрожа от нервов, гордости и растерянности. И тут дверь открылась. Мир вернулся — шумный, насмешливый, с фонариками, слепящими в лицо. Кто-то закричал: — Они выжили?! Кейтлин закатила глаза и молча протолкнулась сквозь толпу. Вайолет последовала за ней медленнее. Когда она вернулась к остальным, на лице её играла улыбка — или, по крайней мере, она делала вид. Но внутри что-то опустилось. Потому что Кейтлин после этого ни разу не взглянула на неё. Ни с трепетом. Ни с нежностью. Только те же холодные, привычные взгляды, что всегда бросала. И, может, Вайолет сама виновата. Может, ей следовало знать, что надеяться — глупо. Но она надеялась. По-настоящему надеялась. И именно это делало боль невыносимой. После поцелуя Кейтлин больше никогда не заговаривала об этом. Не смотрела иначе. Не сказала ни слова. Даже не вела себя так, будто это вообще случилось. И эта тишина? Она была хуже любой гадости, которую Вайолет когда-либо бросала в лицо. Так что Вайолет сделала единственное, что умела: перестала нравиться ей. Вернее, сделала вид, что перестала. Закопала это чувство. Закалила. Превратила ту мягкую, пугающую тягу во что-то острое. В оружие. Перестала мечтать, каково — держать Кейтлин за руку, и начала мечтать, как обойти её, затмить, "перецеловать". Она начала встречаться. Флиртовать. Разбивать сердца — только чтобы доказать себе, что сердце Кейтлин ничего не значит. Она целовалась с девчонками, которые хотели её, которые говорили всё вслух, которые не были сделаны из гордости и ледяных взглядов. А Кейтлин? Кейтлин почти не встречалась ни с кем. По-настоящему — никогда. Она флиртовала. Очаровывала. Люди крутились вокруг неё, будто она — солнце, и, возможно, ей нравилось тепло их внимания, но она никого не подпускала близко. Никто не имел значения. Да, она спала с девчонками — конечно. С теми, кто выглядел идеально в резюме и ещё лучше в кадре, с теми, кто считал себя особенной, пока не понимала, что ошиблась. Пока не осознавала, что Кейтлин — сплошная поверхность без входа. Не потому что была холодной, а потому что боялась. До ужаса боялась. Боялась желать не того. Боялась чувствовать то, что не сможет контролировать. Боялась позволить кому-то — особенно Вайолет — проникнуть сквозь броню. Но Вайолет она всегда держала рядом. Или, может, Вайолет держала рядом её. Как бы то ни было, они так и не отпустили друг друга. К шестнадцати их соперничество стало легендой. Их семьи устраивали ежегодную Холодную войну на каждом благотворительном ужине. Они соревновались во всём. У кого лучше машина (Кейтлин ездила на матовом чёрном кабриолете с тихим мотором и сиденьями, пахнущими новыми деньгами, а Вайолет приехала неделей позже на винтажном чёрном Мустанге, с кожаной курткой на плече и готовым средним пальцем). Кто привлекает самых красивых девушек (Кейтлин флиртовала с двумя подряд и исчезла в саду; Вайолет целовалась с кем-то прямо перед всеми и смеялась так, будто это ничего не значило). У кого выше средний балл. Формально обе закончили со стопроцентным GPA, но Кейтлин объявили лучшей выпускницей, и Вайолет до сих пор утверждала, что это потому, что Кейтлин усерднее целовала задницу директору. Всё было игрой. И Вайолет продолжала внушать себе, что это просто ненависть. Что вся эта адреналиновая дрожь в груди — ярость, а не тоска. Что её взгляды на ключицу Кейтлин — не любопытство. Что она до сих пор не помнит, какие её губы на вкус. А Кейтлин? Та продолжала называть Вайолет невыносимой. Но всегда смотрела. Всегда реагировала. Последний школьный год прошёл в тумане выпускных экзаменов, писем о зачислении и медленного, ползучего страха перед взрослой жизнью. Кейтлин приняли в Стэнфорд, и, конечно же, она выбрала бизнес — не потому что хотела, а потому что так полагалось. Вайолет, в редком порыве немой солидарности, тоже выбрала бизнес. UCLA. Разные колледжи. Та же клетка. Выпускной настал, укутанный в блёстки и подростковые иллюзии. Вайолет не собиралась волноваться — но, с другой стороны, она никогда не собиралась волноваться из-за Кейтлин. Просто... делала это. Поэтому она подтасовала голоса. Лично. Всего лишь чуть-чуть. Достаточно, чтобы Кейтлин точно стала королевой выпускного. Кто ещё заслуживал этого внимания? Кто ещё носил эту невидимую корону каждый чёртов день своей жизни? Кейтлин всегда выглядела как королевская особа, двигалась так, будто её нельзя касаться. Вайолет захотела — нет, ей нужно было — увидеть её с настоящей короной на голове. Она дождалась, пока учитель физкультуры оставит урну с бюллетенями без присмотра, и подсунула туда целую стопку сложенных записок — каждая с именем «Кейтлин Кирамман». Аккуратный почерк. Достаточно правдоподобный. Джинкс и Экко караулили у торговых автоматов. Вайолет сделала всё остальное. Она не подменила голоса. Просто добавила свои. На самом деле — десятки. Достаточно, чтобы похоронить всю конкуренцию и гарантировать, что вслух назовут только имя Кейтлин. Потому что кто ещё заслуживал эту корону? Но Вайолет не ожидала, что станет королём. Она даже не агитировала. Даже не пыталась. Она стояла на сцене с чуть кривой короной, расстёгнутым пиджаком от смокинга и ухмылкой, будто только что совершила ограбление века. Рядом Кейтлин в тёмно-синем платье выглядела как картина маслом и явно была готова покинуть эту вселенную. И тут диджей всё усугубил. Зазвучала «You Belong With Me». Из всех возможных песен. Вайолет фыркнула. Кейтлин что-то пробормотала — подозрительно похожее на «убейте меня». Их вытолкнули на танцпол. Прожекторы. Камеры. Аплодисменты и смех. Вайолет протянула руку — Кейтлин взяла её так, будто та её оскорбила. Они танцевали. Ну, почти. Кейтлин наступила Вайолет на ногу. Потом ещё раз. И ещё. Вайолет даже не дрогнула. Просто улыбалась, как полная идиотка. Её корона постоянно сползала — и она позволяла ей падать. Корона Кейтлин не сдвинулась ни на миллиметр. Они не разговаривали. Ни разу. Но Вайолет никогда не забывала, какой Кейтлин была в ту ночь: яростной, величественной, сияющей. А Кейтлин никогда не забывала, как Вайолет смотрела на неё — будто всё ещё на что-то надеялась. Даже тогда. Даже после всего. Накануне отъезда в колледж семья Вайолет устроила прощальную вечеринку во дворе: гирлянды огней висели на деревьях, взрослые держали бокалы шампанского, а вокруг стоял тихий гул вежливого общества, притворявшегося, будто эмоции — это аккуратные, упорядоченные вещи. Вайолет и Кейтлин сбежали, как всегда. За садовую тропинку, за подстриженные изгороди — туда, где их никто не потревожит. Где они могли быть кем-то другим. Или вообще никем. Они сидели на траве, скрестив ноги, между ними — общая бутылка вина и косяк, который Вайолет спрятала в сапоге. — За побег, — пробормотала Вайолет, прикурила и глубоко затянулась, прежде чем передать Кейтлин. Кейтлин приподняла бровь. — От чего именно мы бежим? Вайолет пожала плечами. — От всего этого. От них. От тебя. — Она бросила на Кейтлин взгляд, и уголки её губ дрогнули в кривой усмешке. — От меня. Кейтлин сделала затяжку, потом ещё одну, выдыхая так, будто пыталась выпустить всё, что держало её в напряжении последние восемнадцать лет. Не получилось. Ничто никогда не помогало. Они почти не разговаривали. И не нужно было. Десять лет, проведённых рядом, оставляют за собой язык без слов: взгляды, вздохи, изгиб губ перед тем, как сказать что-то жестокое, но передумать. Вот и всё, — подумала Вайолет, глядя на неё. — После сегодняшней ночи мы поедем в разные стороны. Стэнфорд. UCLA. Наконец-то исчезнем из жизни друг друга. Разве не этого мы всегда хотели? Тогда почему на душе так дерьмово? Они молча передавали косяк друг другу. Одна медленная затяжка за другой. Пальцы Кейтлин однажды едва коснулись пальцев Вайолет — почти незаметно, — но Вайолет почувствовала это как удар током прямо в грудь. Она снова посмотрела на неё — на её профиль, чёткий, собранный и несправедливо красивый, даже с травинкой на рукаве и пятном красного вина на губе. Боже, ты такая снобка. И я всё ещё... Кейтлин повернулась и поймала её взгляд. В её глазах мелькнуло что-то неуверенное. Она — полный хаос, — подумала Кейтлин. — Ходячая катастрофа. Но такой, как она, больше нет. Мгновение. Одна секунда. Две. И тогда Вайолет наклонилась ближе. Полупьяная, наполовину под кайфом, с сердцем, колотящимся так, как не колотилось с тех пор, как им было четырнадцать и они оказались в том дурацком чулане. Она поцеловала её. Сначала нежно. Пробуя. Надеясь. Её губы коснулись губ Кейтлин мягко — скорее вопрос, чем требование. Это не было громко или драматично. Это было тихо, мучительно и наполнено всем тем, что Вайолет не позволяла себе произнести вслух с тех самых четырнадцати лет. И на секунду — на одно биение сердца — Кейтлин ответила на поцелуй. Вайолет почувствовала это: как у нее перехватило дыхание, как её пальцы впились в запястье Вайолет, будто боясь отпустить. Но потом всё изменилось. Кейтлин резко отстранилась — резко, жёстко, будто внутри неё щёлкнул выключатель. Она откинулась назад, сжав кулаки в траве, и её голос прозвучал холоднее, чем Вайолет когда-либо слышала: — Это глупо. Вайолет моргнула, оглушённая. — Что? — Я не... — взгляд Кейтлин метнулся в сторону. — Я не нравлюсь тебе. Не так. Ложь. Отработанная. Механическая. Произнесённая с той же точностью, с какой она писала ответы на тестах и вела вежливые беседы. Потому что если признать хоть что-то ещё, подумала Кейтлин, это всё испортит. Сделает реальным. Поэтому она всё закрыла. Жёстко. Вайолет смотрела на неё. Сердце колотилось. За глазами жгло. Конечно. Конечно, я ей не нравлюсь. Никогда не нравилась. Я просто хаос. Беспорядок, на который она закатывает глаза. Девчонка, которую она терпит. Она встала, вытерев ладони о джинсы, и глаза её стали твёрдыми. — Не волнуйся, — сказала она ровно. — После сегодняшней ночи тебе больше не придётся со мной возиться. Повернулась. Кейтлин не остановила её. Не сказала ни слова. Даже «до свидания». Просто сидела, всё ещё ощущая вкус Вайолет на губах, впиваясь кулаками в траву, будто ей нужно было за что-то уцепиться, прежде чем она утонет в правде: Ей понравилось. И это пугало её больше всего на свете. Обе они окончили школу с отличием. Конечно, окончили. Вайолет — несмотря на то, что пропускала лекции, чтобы играть на гитаре в подвальных барах и рисовать граффити на заброшенных зданиях. Кейтлин — несмотря на то, что тайком подменяла учебники по экономике романами и мечтала о тишине, солнечном свете и книжном магазине со скрипучими половицами. Ни одна из них этого не хотела. Ни степень. Не индустрию. Не жизнь, расчерченную по генеалогическим деревьям и схемам слияний. Вайолет хотела быть художницей. Не в теории — на деле. Хотела, чтобы краска пачкала её джинсы, чтобы мозоли покрывали пальцы, чтобы жизнь не приходила с квартальными отчётами и инвестиционными портфелями. Кейтлин мечтала о книжном магазине. О чём-то тихом. О месте, где истории важнее цифр. Где её жизнь не должна была соответствовать чужим ожиданиям. Но никто не спросил, чего они хотят. Им сказали. Советы директоров. Наследие. Родословные, которым были не нужны мечты — только сделки. И теперь — теперь они были женаты. Женаты, потому что бизнесы рушились. Потому что две самые влиятельные Хекстек семьи страны нуждались в символе. В заголовке. В обещании единства. В спектакле. Так на палец надели кольцо, подписали бумаги, сделали фото. Фальшивый медовый месяц сменился очень настоящим домом: современным, гладким, достаточно большим для двоих, которые едва разговаривали, не огрызнувшись. Более двадцати лет общей истории. Взгляды в коридорах и саботаж на научных ярмарках. Поцелуи в чуланах и невысказанные «почти». Боль, намотанная поверх желания, а потом закопанная так глубоко, что ни одна уже не могла понять, что из этого настоящее. Теперь они жили вместе. Просыпались под одной крышей. Ели на одной кухне. Враги с одинаковыми фамилиями. С напряжением между ними, натянутым, как перетянутая проволока, — ждущим лишь одного: чтобы лопнуть. И ни одна не признавалась в этом, но иногда — когда дом становился слишком тихим, когда тишина оседала, как пыль, — обе ловили себя на одном и том же вопросе: Как мы вообще сюда попали? И хуже того: Почему часть меня не хочет уходить?х-х-х
Они всё ещё лежали рядом, тела близко, дыхание ровное и спокойное. Утренний свет просачивался сквозь шторы — мягкий, безразличный к клубку чувств между ними. Пальцы Кейтлин нежно скользили по скуле Вайолет, а та повторяла жест — её ладонь была тёплой на скуле Кейтлин. Ни одна не произнесла ни слова. Вайолет хотела спросить — боже, как она хотела спросить — что всё это значит. Что вообще что-то значит. Но вопрос застрял в горле, как всё то, что она закапывала годами. Вместо этого она просто изучала лицо Кейтлин. Те же синие глаза, что когда-то закатывались на её выходки на каждом школьном мероприятии. Те же губы, что целовали её в потайных чуланах, а потом уходили прочь. Та же девочка, в которую она влюбилась ещё до того, как поняла, как вообще можно хотеть кого-то. И всё же боль осталась. Она медленно убрала руку, отступая — так, как научилась делать за все эти годы. Лучше уйти самой, чем снова быть отвергнутой. Кейтлин не остановила её. Но и не винила. Просто смотрела на неё, глаза тяжёлые от чего-то, что могло быть виной, сожалением или и тем, и другим сразу, и прошептала: — Спасибо. Вайолет нахмурилась. — За что? — За... вчерашний вечер, — голос Кейтлин стал тише, чем имел право быть. — В клубе. За то, что остановила меня, пока я не сделала чего-то глупого. За то, что убедилась — я добралась домой. За то, что осталась. Вайолет горько усмехнулась и отвела взгляд. — Ты сама просила. — Я знаю, — сказала Кейтлин. — Просто... я не думала, что ты действительно это сделаешь. Вайолет снова посмотрела на неё, уставшими глазами. — Ну, это твои проблемы. Кейтлин не стала спорить. Просто кивнула, всё ещё глядя на пустое пространство между ними — туда, где её щека ещё мгновение назад была тёплой от прикосновения Вайолет. Вайолет резко выдохнула, приподнявшись, и покрывало соскользнуло с её плеча. — Я тебя не понимаю, Кейтлин, — сказала она, голос напряжённый, но тихий. — То ты хочешь меня, то отталкиваешь, будто я ошибка, о которой тебе стыдно вспоминать. Кейтлин вздрогнула. — Я знаю, что так кажется... — Не кажется. Так и есть, — Вайолет провела рукой по спутанным волосам, потом посмотрела на Кейтлин, глаза горели. — Ты ведёшь себя так, будто я должна просто терпеть это. Будто я не человек в этой истории. Кейтлин медленно села, опершись спиной о изголовье. Голос прозвучал хрипло: — Это сложно, Вай. Потому что и правда сложно. Я не привыкла так чувствовать. Я не знаю, как быть с тобой. Никогда не знала. Челюсть Вайолет напряглась. — Это не делает тебя правой. Это не оправдывает то, что ты делаешь. — Я так и не говорила. Вайолет отвела взгляд, голос стал тише: — Я не просто какая-то идея, которую ты пытаешься разгадать. Я чувствую, Кейт. Всегда чувствовала. Тишина, что последовала, была слишком густой для такого утра. Кейтлин наконец прошептала: — Я знаю. Вайолет встала, крепче запахнув на себе худи Кейтлин. — Я устала, — бросила она, голос низкий, но резкий. — Больше не играю с тобой в эти игры. — Вай... подожди. Вайолет обернулась, уже почти у двери. — Что? — резко спросила она, глаза острые, как лезвие. — Хочешь снова оттолкнуть? Или сделать вид, что ничего не было, как всегда? — Нет. Я... — Кейтлин встала, босые ноги коснулись пола. — Я просто... не хочу, чтобы ты уходила. Вайолет рассмеялась — сухо, горько. — Да уж, а я не хотела, чтобы со мной так играли. Посмотри, чем это закончилось. — Я знаю, что не даю тебе того, чего ты заслуживаешь, — быстро сказала Кейтлин, делая шаг ближе. — Но я пытаюсь быть честной. — Ты целовала меня в Тахо, — сказала Вайолет. — Мы переспали, а потом ты сделала вид, что это ничего не значило. Ты держала моё лицо так, будто это имело значение, а потом снова закрылась. Опять. Кейтлин вздрогнула. — Я боялась. — Ты всегда боишься. Тишина. — Я не буду за тобой бегать, — добавила Вайолет. — Так что если это просто угрызения совести или тебе просто одиноко... — Это не то. — Тогда что? — Вайолет скрестила руки. — Потому что со стороны выглядит так, будто ты ясно дала понять: я тебе не нужна. — Я никогда этого не говорила. — И не нужно было. Кейтлин глубоко, дрожаще вдохнула и тихо заговорила — голос был ровным, но в нём слышалось нечто большее: возможно сожаление. — Мне жаль, что я не пошла за тобой в ту ночь. Не один раз. Каждый раз, когда я отстранялась... мне было жаль. Она на миг опустила глаза, потом снова подняла их — взгляд открытый, честный. — Я не привыкла ко всему этому. Ни к чему подобному. Пускать кого-то внутрь, позволять себе так чувствовать... Но я знаю тебя всю свою жизнь, и притворяться, будто ты мне безразлична... Я больше не могу. В её голосе не было драмы — только простая правда, которую человек наконец-то высказал после долгого молчания. Вайолет не ответила сразу. Просто смотрела на Кейтлин, сжав челюсти, дыша поверхностно. Потом покачала головой — будто стряхивала что-то липкое и больное. — Боже, — пробормотала она. — Ты всегда так. Говоришь ровно столько, чтобы я осталась рядом, но никогда — чтобы ты сама осталась. Она повернулась к двери. Кейтлин шагнула вперёд, в голосе мелькнула паника: — Вайолет, подожди. — Нет, — резко бросила Вайолет, уже выходя в коридор. — Я устала быть твоим терапевтом, который разбирается, чего ты, чёрт возьми, хочешь. Кейтлин последовала за ней — босиком, упрямая. — Ты думаешь, я этого не понимаю? Ты думаешь, я не ненавижу в себе это? — Отлично, — сухо сказала Вайолет, направляясь к своей комнате. — Самоосознание. Очень целебно. — Я пытаюсь, Вайолет! — крикнула Кейтлин, догоняя её. — Чёрт, я действительно пытаюсь. Вайолет остановилась в коридоре и резко обернулась. — Да? Тогда старайся сильнее. Ты не можешь хотеть меня только тогда, когда я ухожу. Кейтлин закатила глаза. — Может, если бы ты не убегала, как чёртова газель, каждый раз, когда кто-то проявляет уязвимость... — О, пожалуйста, — фыркнула Вайолет. — Ты-то уж точно не в том положении, чтобы говорить. Ты вздрагиваешь от чувств, будто это выстрелы. — А ты превращаешь их в оружие. Это попало. Губы Вайолет дрогнули, но она не стала отрицать. Она распахнула дверь своей комнаты, готовая захлопнуть её. Кейтлин упёрлась ладонью в дверь. — Я не соврала в том, что сказала. — Ты ничего не сказала, — огрызнулась Вайолет. — Я сказала, что мне жаль. Что хочу попробовать. — Это не то же самое, что сказать: «Я хочу тебя», Кейтлин. Кейтлин посмотрела на неё, потом тихо пробормотала: — Я думала, это и так очевидно. Вайолет горько рассмеялась. — В тебе ничего не очевидно. Кроме страха. Кейтлин замялась. Потом, тихо: — Я не боюсь тебя. Я боюсь захотеть то, что могу испортить. Рука Вайолет всё ещё лежала на дверной ручке. Голос стал ниже, усталым: — Тогда, может, я не хочу быть твоей следующей ошибкой. Рот Кейтлин приоткрылся — и закрылся. Вайолет бросила на неё взгляд, в котором смешались раздражение, боль и окончательная усталость, и наконец вошла в комнату. Голова раскалывалась, грудь болела ещё сильнее. Она сразу направилась к шкафу, распахнула дверцы и потянулась за чистой одеждой — за чем-то простым, за чем-то, что не липло бы к телу и не кричало бы: «прошлая ночь была ошибка». Позади неё в дверном проёме появилась Кейтлин, скрестив руки. Медленно окинула взглядом шкаф, брови приподнялись — будто она не могла удержаться. — Ты правда владеешь таким количеством кожаных курток? — сухо спросила она. — И ни у одной нет целых рукавов? Вайолет обернулась, сжимая в руке футболку. — Ты серьёзно думаешь, что сейчас подходящее время? Кейтлин на полудыхании замялась, потом кивнула. — Ты права. Не подходящее. Но прежде чем Вайолет успела снова отвернуться, Кейтлин пересекла комнату в несколько шагов и взяла её за руку — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы остановить. Вайолет замерла, моргнула, а Кейтлин мягко развернула её за локоть, заставив посмотреть себе в глаза. Кейтлин выглядела как после боя. Тушь размазана под глазами. Волосы в беспорядке. То же платье с прошлой ночи липло ко всему не так, как надо — и всё же Вайолет не могла отвести взгляд. Потому что та больше не пряталась. — Я знаю, что я непонятна, — тихо сказала Кейтлин. — И знаю, что причиняла тебе боль. Просто... Она сглотнула, голос чуть дрогнул: — Мне нужно было, чтобы ты увидела меня такой. Не на вечеринке. Не на каком-то пафосном мероприятии, где мы изображаем то, кем не являемся. Просто... меня. Весь этот беспорядок. Пытающуюся. Челюсть Вайолет напряглась, глаза скользнули по лицу Кейтлин. — В том-то и дело. Я не знаю, кем ты пытаешься быть. Кейтлин не отвела взгляд. — Кем-то лучшим. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Только они двое — среди хаоса, одежды и двадцати лет истории, которую ни одна не знала, как распутать. Но на этот раз Кейтлин не отвела глаз. И Вайолет тоже. Прошла секунда. И тогда Кейтлин шагнула ближе и осторожно взяла свободную руку Вайолет. Сначала ничего не сказала — просто держала. Большой палец легко коснулся тыльной стороны костяшек Вайолет, и та чуть сильнее сжала одежду в другой руке. Вайолет молчала. Её челюсть напряглась. Кейтлин выдохнула носом, глаза искали её взгляд. — Больше половины жизни я думала, что ты — самый раздражающий человек на планете. Ты была громкой, импульсивной, постоянно бросала мне вызов, будто это был вид спорта... — Это и был спорт, — сухо вставила Вайолет. Кейтлин горько усмехнулась. — Именно. И я ненавидела это. Или думала, что ненавижу. Но потом ты поцеловала меня в том чёртовом чулане, и... Вайолет моргнула, застигнутая врасплох. Кейтлин продолжила: — ...и я убежала. Убегала каждый раз, когда ты подходила слишком близко. Потому что не знала, что делать с кем-то вроде тебя. С кем-то, кто пугал меня. С кем-то, кто заставлял чувствовать всё слишком сильно. Она опустила глаза, голос стал тише, но не дрогнул: — И, наверное, с тех пор я пытаюсь не хотеть тебя. Кейтлин осторожно забрала одежду из руки Вайолет и положила её на кровать — тихо, окончательно. Потом взяла её вторую руку и теперь держала обе, будто цепляясь за якорь. — Я не знаю, как это должно выглядеть. Не знаю, как быть в этом хорошей. Но я знаю, что хочу этого. Хочу тебя. Хочу свою жену. Голос её смягчился, почти робко — будто она боялась того, что скажет дальше, или, может, боялась, насколько это правда. — Мне она нравится. Гораздо больше, чем, наверное, должна. Она не улыбнулась, произнося это, но что-то в её глазах выдало её — будто признание вслух было одновременно ужасающим и освобождающим. Вайолет не знала, когда именно её сердце начало колотиться. Где-то между «я хочу тебя» и «я хочу свою жену» что-то внутри неё перевернулось — будто щёлкнул выключатель, который она думала давно отключили от Кейтлин. Боже, её жена. Она произнесла это так, будто это что-то значило. И, может быть, впервые за всё время — значило. Вайолет не шевельнулась. Не дышала. Просто стояла, пока Кейтлин держала её за руки, глядя на неё так, будто она одновременно свята и сводит с ума. Неужели это какая-то изощрённая шутка? Запоздалая реакция на годы поддразниваний, толчков и притяжений, на ту боль, что жгла каждый раз, когда Кейтлин отстранялась? Может, это просто похмелье, ревность от вчерашнего танца, от того, как кто-то другой пытался коснуться того, что Кейтлин вдруг вспомнила, что хочет? Но это не чувствовалось так. Это чувствовалось по-настоящему. Слишком по-настоящему. Ей ненавистно было, насколько она хочет ей верить. Ненавистно, как легко возвращалась надежда — та самая, которую она годами закапывала под сарказмом, мимолётными связями и ледяными взглядами через залы балов. Ведь это была Кейтлин. Кейтлин со своей безупречной дикцией, невозможными скулами и чёртовым эмоциональным диапазоном сейфа с кодовым замком. И всё же она здесь. Мягкая, растрёпанная, с широко распахнутыми глазами. Говорит то, о чём Вайолет когда-то мечтала в темноте — когда они были подростками, глупыми и делали вид, что им всё равно. Горло Вайолет сжалось. Ей хотелось сказать что-нибудь жестокое. Колкое, дерзкое. Что-нибудь, что вернуло бы ей контроль. Взгляд её оставался непроницаемым, но голос прозвучал ровно: — Тогда докажи. Кейтлин не колебалась. Она наклонилась и поцеловала её. Не робко, не на ощупь — уверенно. Так целуют, когда не просят разрешения, потому что уже знают ответ. Так целуют, чтобы сказать: Я здесь. И на этот раз я не убегу.
