We Hate Each Other, Your Honor

Солнце едва перевалило за горизонт Сан-Франциско, когда Вайолет вырулила из гаража — тихое урчание Астон Мартина разрезало утреннюю тишину буднего дня. Город ещё дремал, окутанный жидким золотым светом, от которого всё казалось обманчиво мягким. Будто сегодня не будет отстойным. Будто она сможет хоть раз нормально вдохнуть. Она надела солнечные очки — не от солнца, а потому что ей срочно требовалось что-то между собой и этим днём. Барьер. Щит. Хорошо выглядящая ложь в зеркале заднего вида. Едва она вырулила на главный бульвар, телефон весело пискнул, синхронизируясь с колонками. И тут же, будто сама вселенная не могла удержаться, заиграла та самая песня. Тот самый рифф. Резкий. Громкий. Хаотичный. «Мне надо быть собой, Я не могу быть кем-то ещё. Я чувствую себя суперзвуковой — Дайте джин с тоником. Можешь забрать всё, но Сколько ты этого хочешь?» Вайолет моргнула. Да ну нахрен. Oasis. «Supersonic». Она чуть не рассмеялась. Почти. Конечно, именно сегодня эта песня должна включиться. Из всех дней — именно в тот, когда ей предстояло улыбаться ублюдкам-топ-менеджерам, делать вид, что слияние компаний не разрывает её изнутри, и каким-то чудом не писать Кейтлин капсом: «МЫ ВСЁ ЕЩЁ В АДУ, ВЕРНО? ПРОСТО УТОЧНЯЮ». Она не пропустила трек. Даже пальцем не дёрнула к кнопке. Вместо этого она позволила ему звучать, вливаясь в ритм пробуждающегося города, а машина обтекала повороты так, будто ей что-то нужно было доказать. Пальцы постукивали по рулю в такт барабанам — рефлекс из далёкого прошлого, когда эта песня жила в её раздолбанном айподе и орала в уши, пока она каталась по переулкам на скейте и клялась себе, что никогда не станет заботиться о костюмах, расписании или чьём-то одобрении. Ей было двенадцать. Может, тринадцать. Она тырила зажигалку у отца, посылала весь мир с облупившимся лаком на ногтях и была уверена, что неуязвима ко всему на свете. Боже, как же она тогда была уверена в себе. Такая громкая, такая бунтарская. А теперь? Она едет на тачке за шесть цифр, а на здании, в которое вот-вот зайдёт, красуется её фамилия. В здании, полном мужиков, которые до сих пор зовут её «девочкой» — тихо, будто она не должна это замечать. Ирония давила в горло, как кулак. «Тебе нужно разобраться самой, Потому что никто не скажет, о чём я. Тебе нужно найти способ Сказать то, что хочешь сказать, Но до завтрашнего дня». Зазвучал припев. Вайолет прибавила громкость. Не потому что музыка казалась тихой, а потому что ей нужно было заглушить нечто другое. Голос в голове, который в последнее время становился всё настойчивее. Тот самый, что спрашивал: «Да нахрена ты всё это делаешь?» Тот, что снова и снова подкидывал ей лицо Кейтлин, будто заставку на экране. Спокойная. Острая. Всё держит под контролем. Едет в своё здание. На свою встречу. Следуя собственному наследию. Ещё одна тропа Кирамманов, выложенная кристаллами и сталью. Сегодня они будут в разных переговорных. В разных башнях. На разных языках. Но в одном и том же шторме. Вайолет свернула на Маркет-стрит. Городской силуэт впереди сверкал, будто средний палец из стекла. Её цель нависала на углу — высокое стальное здание, что раньше называлось Лейнс, а теперь носило более гладкое имя, будто ребрендинг вообще может быть мягким: Кирамман–Лейнс. От одного вида этого названия у неё свело живот. Не из-за самого названия. Даже не потому, что оно звучало как юридическая контора, управляемая роботами. А потому, как далеко она позволила себе уйти. Она помнила, как в тринадцать лет орала эту песню, будто это священное писание. Клялась, что никогда не продастся. Никогда не наденет каблуки. Никогда не сядет напротив людей, которые произносят «рыночная капитализация», будто это прелюдия к сексу. А теперь вот она здесь. Едет на встречу под названием «Согласование бренда и стратегия акционеров». В блейзере, который ей на самом деле не нужен. Под именем, которое кто-то другой решил важнее её собственного. «Можешь забрать всё, но сколько ты этого хочешь?» Хороший вопрос. Она въехала на подземную парковку и плавно встала на своё место — то самое, где её фамилия была вытеснена на бетоне, будто клеймо. Двигатель заглох, и вместе с ним стихла музыка. Тишина вползла, как холодный воздух через треснувшее окно. Вайолет не шевельнулась. Просто сидела, сжимая руль обеими руками. Тринадцатилетней она уже не чувствовала себя. Даже близко. Но, чёрт возьми, иногда так скучала по той девчонке. Та плевала огнём, не моргнув глазом. Та точно знала, против чего борется, даже если ещё не понимала, за что стоит. Та произносила «нет» так, будто это святыня. И не боялась ничего — особенно самой себя. А теперь? Теперь она влюблена в человека, которого не должна хотеть. Управляет компанией, которую никогда не просила унаследовать. Идёт в зал, набитый одержимыми наследием стариками, которые с радостью напомнят ей, что она здесь чужая — по-настоящему чужая — и, возможно, всегда будет. И всё равно. Она здесь. Всё равно приходит. Всё равно делает вид, что не больно. Вайолет сняла очки, швырнула их на пассажирское сиденье и открыла дверь. Пора играть роль. Пора проверить, сколько частей себя она сможет удержать, прежде чем они попросят отпустить всё. Она вышла из машины, каблуки отстучали по бетону, а дверь захлопнулась за спиной. Звук отдался эхом. Лифт. Пропуск. Кнопка 54. Теперь она двигалась на автопилоте — будто тело помнило, что делать, даже если мозг в этот раз не приглашали. Но мысли её были далеко. Потому что, пока лифт поднимался — гладкий, беззвучный, — Вайолет уносило в прошлое. К той девчонке. Та упрямая маленькая сучка с выбритым виском и строчками из песен, выведенными маркером на стенах спальни. Та, что считала любовь ещё одной верёвкой на шее, а амбиции — уделом тех, кто не умеет жить. Та, что курила в окно и врубала Definitely Maybe на полную громкость, лишь бы вывести соседей из себя. Та, что отказывалась носить обувь в доме и говорить «извини», если только кто-то не истекал кровью. Эта девчонка возненавидела бы ту, кем стала Вайолет. С отвращением уставилась бы на идеальный костюм, корпоративный пропуск, заголовки о слиянии компаний, свадьбу. А Кейтлин... Боже. Что бы она подумала о Кейтлин? Лифт мягко звякнул. Вайолет не вышла. Просто стояла — неподвижно, молча, будто могла остановить время одним упрямством. Будто, если зажмуриться достаточно сильно, она снова почувствует тяжесть старых наушников на шее, запах аэрозольной краски на пальцах, ветер в лицо, когда она неслась на скейте по потрескавшемуся асфальту, будто была неуязвима. Будто весь мир мог гнаться за ней хоть до конца света — и всё равно не поймает. Та девчонка не исчезла. Не до конца. Она просто закопана под лаком, давлением и ожиданиями — но всё ещё где-то там. Всё ещё пинается. Всё ещё зла. Всё ещё её.

х-х-х

Офис был слишком тихим. Вайолет ненавидела это. Стены увешаны книгами, до которых ей было не дотронуться. Диван выглядел так, будто на нём никогда не сидели. Окна не открывались — только отражали её уставшее лицо и силуэт города, который она терпеть не могла. И всё же она плюхнулась на край дивана, будто имела на это право: толстовка расстёгнута, ботинки всё ещё в грязи после того, как она, словно отъявленная хулиганка, перелезла через стену погрузочной площадки и шмякнулась в цветочную клумбу. Фелиция стояла за столом, скрестив руки, неподвижная, как статуя. Она не повысила голос — и не нужно было. Её молчание было хирургическим. — Ты же понимаешь, что дело не в обуви, — сказала она наконец. — Это ботинки, — буркнула Вайолет, не поднимая глаз от пола. Фелиция приподняла бровь. — И в них ты пришла на официальный бранч. С советом фонда. На глазах у инвесторов. Вайолет выдохнула. — Не то чтобы я выступала с речью. — И не надо было. Ты зашла в зал в толстовке со Звёздными войнами, в рваных чулках и с пластырем на щеке. — Я упала. — Да, — голос Фелиции наконец обрёл лезвие, — и потом ещё смеялась над этим. При генеральном секретаре. Теперь рядом с ней сидел Вандер, локти упёрты в колени, будто старался не выглядеть слишком суровым. Он не выглядел злым — не по-настоящему. Просто... уставшим. Той усталостью, что оседает в груди, как свинцовая гиря. И, чёрт возьми, это было хуже. — Мы не злимся, — мягко сказал он. Фелиция бросила на него взгляд. — Ладно, — вздохнул Вандер. — Злимся. Но не из-за ботинок. Фелиция снова повернулась к Вайолет. — Дело в том, что это повторяется, милая. Каждый раз, когда что-то важно, каждый раз, когда это публично, ты нарочно делаешь всё наоборот тому, о чём мы просим. — Я не хотела... — Верю, — перебила Фелиция, подняв руку, чтобы Вайолет не договорила. — Но добрые намерения не переписывают заголовки. Плечи Вайолет съёжились. — А почему вообще важно, что думают незнакомцы? — Потому что однажды, — тихо сказал Вандер, — эта компания, это имя... всё это станет твоим бременем. Вайолет подняла на него глаза. — Я не просила этого. Наступила пауза. Не тяжёлая — просто ледяная. Фелиция обошла стол и взяла со стола рамку с фотографией. Повернула её к Вайолет. Снимок был с последнего благотворительного вечера. Кейтлин — в центре: осанка безупречна, руки сложены, причёска уложена так, будто кричала «будущий сенатор» или «генеральный директор». Пиджак на ней выглядел так, будто его одолжили у кого-то вдвое старше, и, невероятно, но это ей шло. А рядом стояла Вайолет — будто её притащили с какой-то другой вечеринки. Толстовка наполовину расстёгнута, ботинки в царапинах, усмешка кривая. Фелиция ничего не сказала. Ей и не надо было. У Вайолет снова свело живот. — Кейтлин была в том же зале, — тихо произнесла Фелиция. — Те же ожидания. То же давление. Но она как-то находит способ прийти. Слова ударили сильнее, чем должны были. И Вайолет ненавидела себя за то, что они задели. Вандер всё ещё смотрел на неё. Не злобно — вот что было хуже всего. Эта смесь терпения и тихого разочарования заставляла её чувствовать себя одновременно слишком много и никогда не достаточно. — Мы не просим тебя становиться кем-то другим, — сказал он. — Но ты не можешь вести себя так, будто всё это — ничто. — Может, так и есть, — буркнула Вайолет. Фелиция медленно, сдерживаясь, выдохнула. Тот самый выдох, что означал: у неё кончились слова, которые не разобьют что-то важное. — Мы просто хотим верить, что можем довериться тебе, — сказала она. — Чтобы ты умела представить себя. Чтобы относилась к себе серьёзно. Вайолет не ответила. Она встала. Грязь осыпалась с ботинок и рассыпалась по ковру. Она застегнула толстовку до самого верха и развернулась, не сказав ни слова. Дверь тихо щёлкнула за её спиной. Она не обернулась. Но кулаки ушли глубоко в карманы. А та фотография — чертовски идеальный пиджак Кейтлин, её невозмутимое, собранное лицо — преследовала Вайолет по коридору, как призрак. Впивалась в затылок, жгла изнутри.

х-х-х

В комнате пахло акрилом. Вайолет сидела на полу, поджав ноги, в окружении раскрытых скетчбуков, тюбиков без крышек и стаканов с водой, в которые она постоянно забывала не ополаскивать кисти. Окно было приоткрыто — ровно настолько, чтобы впустить вечерний ветерок, несущий запах города и заставляющий сохнущие листы шелестеть, будто они дышали. Она рисовала — не аккуратно, не тихо. Просто целиком. Яркие цвета. Резкие линии. Что-то среднее между городом и лицом. Она ещё не понимала, что именно получается, но в руках это чувствовалось правильно. Честно. Она не услышала стук — пока уже не стало поздно. — Вайолет? Голос Фелиции, такой же гладкий, как всегда, прозвучал ещё до того, как она вошла. Ждать разрешения она не стала. Следом за ней медленно вошёл Вандер, держа в руках кружку с чаем. Выглядел так, будто ему очень не хотелось быть здесь, но он всё равно пришёл. Вайолет моргнула, кисть застыла в воздухе. — Я тут... занята. Фелиция переступила через разбросанные листы, даже не глянув на них. — Это не займет много времени. Вандер присел у её стола, взгляд скользнул по картинам без особого выражения. — Ты в последнее время этим много занимаешься. — Это называется рисовать, — буркнула Вайолет. — Красиво получается, — сказал он. — Правда. В этом... чувств много. Фелиция проигнорировала его. — Мы хотим поговорить о твоих факультативах. Вайолет нахмурилась. — Зачем? — Потому что, — сказала Фелиция с той самой отточенной спокойной интонацией, от которой Вайолет всегда хотелось заорать, — тебе четырнадцать. И нравится тебе это или нет, ближайшие несколько лет решают всё. Они формируют будущее. — У меня ещё есть время. — Меньше, чем ты думаешь. Вайолет положила кисть. — Так это про школу? — Это про твоё будущее, — поправила Фелиция. — Про компанию. Про имя, которое ты носишь. — Ты всегда это говоришь. — Потому что это правда, — теперь её голос стал чуть острее. — Ты не как другие дети, Вайолет. Ты не можешь позволить себе относиться к жизни, как к скетчбуку. Вайолет вздрогнула. Вандер наконец снова заговорил — тише: — Мы с мамой рады, что у тебя есть увлечения. Просто... хотим, чтобы ты сосредоточилась. — Это и есть сосредоточенность, — Вайолет махнула рукой на хаос вокруг. — Это единственное время, когда мой мозг хоть немного затыкается. Фелиция села на край кровати. Голос — спокойный. Слишком спокойный. — Искусство не вписывается в ту жизнь, которую мы для тебя строим. Ты это знаешь. Вайолет уставилась на неё. — Почему? Потому что оно не приносит прибыли? — Потому что оно ненастоящее, — сказала Фелиция. — Не в том мире, в котором мы живём. Наступила долгая пауза. Горло Вайолет сжалось. — Вы хотите, чтобы я притворялась, что меня интересует экономика и дивиденды, — прошептала она едва слышно. — Но стоит мне заинтересоваться чем-то ещё — и это сразу проблема. — Мы пытаемся защитить тебя, — сказал Вандер, не глядя ей в глаза. — Этот мир не жалует тех, кто не следует плану. — Я никогда не просила вашего плана. Это ударило сильнее, чем она ожидала. Фелиция встала, поправляя воображаемые складки на блузке. — Подумай немного. Просто... помни, что на кону. Они ушли. Дверь тихо щёлкнула за ними — мягко. Окончательно. Вайолет долго не шевелилась. Просто сидела среди всего, что создала, вдруг не зная, стоит ли хоть что-то из этого сохранять. В конце концов она взяла эскиз, над которым работала, и разорвала его пополам.

х-х-х

Переговорная была холодной — той дорогой, перекондиционированной прохладой, что кричала о деньгах и скуке. Вайолет сидела за длинным стеклянным столом, нервно подёргивая ногой под стулом, делая вид, что делает записи, а на самом деле рисовала пламя на полях блокнота. Инструктор — какой-то седовласый тип с кучей степеней и нулевой харизмой — вещал о корпоративной ответственности так, будто от EBITDA зависело само существование вселенной. Прибыль до вычета процентов, налогов, износа и амортизации. Вайолет было плевать. Рядом с ней Кейтлин сидела неподвижно. Спина прямая. Пиджак без единой складки. Её записи были раскрашены цветными ручками. Ну конечно. Вайолет коснулась её взглядом сбоку. — Ты же знаешь, что за роль любимой ученицы дополнительные баллы не дают, да? Кейтлин даже не подняла глаз. — А ты знаешь, что каракули — это не признанная форма запоминания. — Я запоминаю отлично, — проворчала Вайолет. — В основном запоминаю, как не сдохнуть от скуки. Кейтлин наконец повернула голову, лицо — непроницаемое. — Могла бы попробовать слушать. Этим тебе однажды придётся управлять. Вайолет фыркнула. — Боже, ты прямо как моя мама. — Может, твоя мама права. Вайолет замерла, моргнув с опозданием. — Окей, вау. Жёстко. Кейтлин приподняла бровь. — Я не хотела сказать это так... — Нет, всё норм. Обожаю, когда меня поучают до обеда. Кейтлин замолчала, глаза снова упали на экран. Инструктор продолжал вещать. Что-то про вертикальную интеграцию. Что-то про прогнозирование. Вайолет смотрела сквозь цифры, графики, анимированные диаграммы. Ничего из этого не казалось настоящим. Всё выглядело как леса — временная конструкция для будущего, которого она не хотела, не чувствовала и не могла потрогать. И всё же рядом была Кейтлин. Будто родилась для этого места. Будто никогда не мечтала ни о чём другом. Будто не просто выживала здесь — а покоряла. Вайолет это ненавидела. Хуже того: часть её это уважала. Ещё хуже: часть её хотела произвести на неё впечатление. Она поёрзала на стуле, вдруг ощутив беспокойство, и постучала карандашом по краю блокнота. — Зачем ты вообще здесь? — спросила Кейтлин, не злобно. Вайолет наклонила голову. — Прости, что? — Ты же ненавидишь всё это. Так зачем вообще приходить? Вайолет пожала плечами, взгляд ушёл в окно. — Потому что у меня нет выбора. Кейтлин помолчала. — У меня тоже нет. После этого они больше ничего не говорили.

х-х-х

Вайолет откинулась глубже в огромное кожаное кресло, на коленях лежала глянцевая папка: буклеты UCLA, выписки из AP-курсов, списки дисциплин и распечатанная «дорожная карта успеха», которую кто-то из кабинета консультанта раскрасил, будто её будущее — это таблица Excel. Ничего из этого не казалось настоящим. Она жевала колпачок ручки, которой не касалась уже двадцать минут. Глаза скользнули по списку, который знала наизусть: Текущие AP — Трек подготовки руководителей: • AP по микроэкономике • AP по математическому анализу (AB) • Бизнес • Введение в финансовые рынки Она уже проходила всё это. С самого начала выпускного года. Напротив, сидела Фелиция, будто сошедшая с портрета: спина прямая, пиджак безупречен, взгляд — будто наблюдает, но не смотрит. Телефон лежал у неё в руке, нетронутый. — Ты так ничего и не обвела, — сказала она, вежливо и непреклонно. — Взвешиваю все свои надежды и мечты, — буркнула Вайолет. Фелиция не улыбнулась. — Ты способна на большее, чем шутки. — Тогда почему создаётся ощущение, что шутка уже написана за меня? У окна Вандер скрывался за утренней газетой. Он не поднял глаз. А в углу, молча, на подлокотнике слишком большого для неё кресла свернулась Джинкс — рукава толстовки натянуты на кулаки, ноги болтались над полом. Её здесь не должно было быть. Она пришла на этот «семейный чек-ин», думая, что будет обед или, может, поездка куда-нибудь. Вместо этого она смотрела, как её сестра сидит там, будто вся её жизнь уже заламинирована и утверждена: UCLA, бизнес-трек, формально ещё не выбранная специальность — но только на бумаге. Все и так знали. И Вайолет знала. Вайолет постучала ручкой по краю папки. — Я уже отправила подтверждение зачисления, — сказала она ровно. — Я поступаю в UCLA. Поздравляю. Фелиция кивнула, довольная. — Это разумный шаг. — И когда я официально выберу специальность «Бизнес» на втором курсе, мы сможем открыть бутылку чего-нибудь дорогого и бездушного. Улыбка Фелиции стала тоньше. — Ты знаешь, что это правильный путь. — Это безопасный путь, — возразила Вайолет. — Это не одно и то же. — Ты поблагодаришь нас, когда придёт время. Джинкс переводила взгляд с одной на другую, у неё внутри всё сжималось. Она не понимала всех этих терминов — ей всего тринадцать, — но прекрасно читала лицо Вайолет. Напряжение в челюсти. Как пальцы сжимались снова и снова, будто она вот-вот швырнёт ручку через комнату и что-нибудь разобьёт. Как будто никто больше этого не замечал. Вайолет подписала форму. Потом, не поднимая глаз, добавила: — Но я не стану притворяться, что горжусь этим. Никто ничего не сказал. Вандер перевернул страницу газеты. Фелиция выдохнула — не раздражённо, просто уверенно. — Будешь. Со временем. Вайолет встала, сложила бумагу пополам — чётко, идеально, будто это ничего ей не стоило. — Отлично, — сказала она легко. — Может, я научусь любить балансовые отчёты и наконец стану дочерью, которую можно запатентовать и продавать по франшизе. Она вышла из комнаты, прежде чем кто-то успел ответить. Джинкс смотрела ей вслед, руки всё ещё спрятаны в рукавах. И впервые за этот день ей не захотелось быть старше. Не захотелось, чтобы к ней относились серьёзно. Потому что Вайолет выглядела так, будто к ней относились слишком серьёзно всю жизнь.

х-х-х

Вайолет окончила бизнес-школу Андерсон при UCLA с отличием. Вошла в десять процентов лучших выпускников. Сертификат по стратегическому лидерству. Бессмысленная серебряная лента на мантии, которую мать настояла сфотографировать. Она почти не помнила, как шла по сцене. Не по-настоящему. Зато помнила, как сидела в задних рядах лекционных залов, натянув капюшон, наполовину слушая, как какой-нибудь переоцененный профессор объясняет механику акционерной стоимости или каннибализацию рынка. Помнила, как листала слайды презентаций, одновременно рисуя в полях конспектов. Помнила, как приходила — не потому что хотела, а потому что должна была. Потому что за ней все смотрели. Каждую четверть она ненавидела это. На каждом занятии ей хотелось уйти. И всё равно она оставалась. Четыре года она заставляла себя разбирать кейсы, отвечать на «холодные» вопросы преподавателей, проходить собеседования на стажировки, которые ей были до лампочки. И ради чего? Ради диплома в рамке и гнетущей неизбежности превратиться в ту самую, кем все хотели её видеть. После выпуска началось настоящее представление. Внезапно у Вайолет появился кабинет. Расписание. Она сидела на заседаниях совета, где никто не смотрел ей в глаза, если рядом не было родителей. Её «консультировали», но никогда не слушали. Каждый раз, когда она высказывала настоящее мнение, кто-нибудь едва заметно сжимал челюсть — та самая, почти скрытая реакция: «Опять начинается». И всё равно она приходила. Прошло несколько месяцев, когда она поняла: больше не выдержит в одиночку. Хаос внутри стал слишком громким, ожидания — слишком острыми. Если уж ей суждено быть запертой в этой жизни, ей нужен был кто-то, кто поможет выжить. Так она попросила нанять ассистента. Не того, кого «подберёт» совет. Не предварительно утверждённого. Того, кого выберет сама. Было чуть больше девяти, когда вошёл Сетт — без галстука, без фальшивой улыбки, без планшета в руках. Вайолет даже не оторвалась от кофе. — Ты рано, — сказала она. — Не хотел сидеть снаружи и притворяться, что читаю письма. Она взглянула на него поверх кружки. — Умно. Он сел, не спрашивая разрешения. Ей это понравилось. Перед ней лежала тонкая папка с его именем, но она не стала её открывать. — Ты откликаешься на «Сетт»? — Если только ты на меня не злишься. Тогда, скорее всего, что-то похуже. Уголок рта Вайолет дрогнул. Она откинулась на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — Итак. В отделе кадров говорят, ты работал со... сложными людьми. Сетт слегка наклонил голову. — Я работал с людьми. — Уж так плохо? — Я не пугливый, — сказал он, а потом добавил: — И умею молчать, когда надо. В основном. — В основном, — повторила Вайолет. — Это обнадёживает. Он пожал плечами. — Решил быть честным. Ты не похожа на человека, которому нравится пустая болтовня. — Верно. Небольшая пауза. — Ты понимаешь, что работа не ограничивается кофе и почтой, — сказала она. — Будут заседания совета, пресса, управление кризисами. И у меня нет репутации лёгкого начальника. Сетт кивнул. — Я читал статьи. Она приподняла бровь. — И всё равно пришёл? Он слегка усмехнулся. — Ты показалась мне человеком, с которым будет интересно работать. Или хотя бы не скучно. Это заставило её тихо, но искренне рассмеяться. Она взяла его папку, раскрыла и пробежалась глазами. — Ты учился на дизайнера? — Ага. Бросил до выпуска. Не хватило терпения на профессоров, которым всё должно быть аккуратно. Она хмыкнула. — Думаю, мы с тобой поладим. Сетт снова пожал плечами. — Либо разнесём всё к чёртовой матери за три дня. В любом случае, узнаешь быстро. Вайолет закрыла папку. — У тебя есть планы на остаток утра? — спросила она. — Не особо. — Отлично. Через двадцать минут обновление для акционеров, и мне нужен человек, который не моргнёт, если всё пойдёт наперекосяк. — Определи «наперекосяк». — Например, если заявится моя мать. Сетт встал. — Похоже, я нанят? Она усмехнулась. — Испытание огнём. Он последовал за ней из комнаты, и прямо перед лифтом она спросила: — Ты всегда такой спокойный? Он посмотрел на неё. — А ты всегда такая драматичная? Она ухмыльнулась. — Ты впишешься сюда как родной.

х-х-х

Двери лифта бесшумно разъехались с тихим звоном. Вайолет вышла уже раздражённая. Сетт ждал в коридоре, прислонившись к стене, как будто ему больше нечем было заняться. В руках у него было два кофе: один чёрный, другой — подозрительно сладкий. Он молча протянул ей последний. — Ты слишком добр ко мне, — пробурчала она, взяв стаканчик одной рукой и массируя висок другой. — Ты так говоришь сейчас, — ответил Сетт. — Подожди, пока выйдешь из той комнаты. Она бросила на него сухой взгляд. — Всё ещё только родители и юристы? Он кивнул. — Фелиция. Вандер. Три адвоката. Кирамманов нет. Они пошли по коридору, каблуки отстукивали по мрамору, который сверкал чересчур ярко для такого раннего часа. Холл казался длиннее обычного, обрамлённый стерильными кабинетами и рамками с патентами — будто музейные экспонаты, каждый из которых кричал: «Мы первые». В конце коридора её фамилия сияла серебром на стеклянной стене: Lanes Holdings. А прямо под ней — свежая табличка: Совместное предприятие Кирамман–Лейнс. Вайолет даже не стала скрывать гримасу. Челюсть сжалась. Пальцы крепче стиснули стаканчик с кофе. Сетт распахнул перед ней дверь. Внутри комната была вся из глянца и холодного света. Родители уже сидели: Фелиция — в безупречном белом, нога на ногу, взгляд острый. Вандер рядом, руки скрещены, старается не хмуриться. Трое юристов выстроились за ними, ноутбуки открыты, ручки наготове. Никто не улыбнулся, когда вошла Вайолет. Она поставила кофе на стол с такой силой, чтобы стук разнёсся эхом. Потом опустилась в кресло на дальнем конце — как гостья на собственном расстреле. Кейтлин нет. Никакой буферной зоны. Только кровь, бизнес и общее ожидание, что она встанет в строй. Фелиция не стала тратить время. — Ты опоздала. — Я вовремя, — ровно ответила Вайолет. — Семантика, — мать стряхнула воображаемую пылинку с рукава. — Начнём. Один из юристов прочистил горло и заговорил так, будто его минуты стоили дороже её жизни: — Эта встреча созвана для оценки меняющейся динамики влияния между двумя семейными структурами и обеспечения сохранения баланса после недавних... событий. Перевод: после того как Вайолет устроила очень публичное, очень фотографируемое свидание со своей очень настоящей женой. Фелиция резко вмешалась: — Ты хоть понимаешь, что Кирамманы получают всё больше рычагов с каждым заголовком? Вайолет даже не моргнула. — Ты имеешь в виду каждый заголовок, где мы выглядим стабильно? Вандер заёрзал на стуле. — Они маневрируют, Вай. За кулисами. Речь уже не только о тебе и Кейтлин. Этот брак дал им доступ — и теперь они этим пользуются. Фелиция наклонилась вперёд. — Мы создали это имя. Эту компанию. Ты — наша дочь. Но в последнее время создаётся впечатление, что ты играешь за их команду. Это ударило. Не потому что она поверила — а потому что они поверили сами. — Я ни за чью команду не играю, — ледяным тоном сказала Вайолет. — Я пытаюсь не дать всей этой сделке взорваться. — Ценой чего? — тихо спросил Вандер. — Потому что со стороны выглядит, будто тобой манипулируют. Вайолет коротко рассмеялась — резко, устало, без веселья. — Манипулируют? — переспросила она. — Конечно. Кейтлин просто мечтает контролировать каждый мой шаг, заставлять носить каблуки и улыбаться по команде. Фелиция не улыбнулась. — Ты раньше боролась за эту компанию. — Я же всё ещё здесь, не так ли? — огрызнулась Вайолет. Наступила пауза. Потом Фелиция сказала: — Это не одно и то же. Голос её был тихим, но острым, как лезвие. — Ты думаешь, они тебя любят? Пресса. Акционеры. Кирамманы? Они любят то, что ты олицетворяешь. Пока что. Но в тот самый момент, когда ты перестанешь быть полезной... — ...они отвернутся, — закончил Вандер, не без сочувствия. Вайолет посмотрела на них — на родителей, на прошлое, на наследие. Они думали, что её используют. И, может, когда-то она бы с ними согласилась. Но дело в том, что она прекрасно знала, кто она такая. Знала, чего от неё хочет этот мир. И выжила до сих пор не потому, что играла по правилам, а потому что правила ломала. Она сложила руки на столе, голос стал спокойным. — Мной не управляют. Фелиция приподняла бровь. — Я не наивна, — добавила Вайолет. — И я не их. Но я также не ваша игрушка, которой можно манипулировать. Тишина в комнате стала острой, как стекло. Где-то за её спиной Сетт сделал глоток кофе, будто это был просто ещё один вторник. Вайолет откинулась на спинку кресла, лицо — непроницаемое. — Так, — сказала она, сладко и отрывисто, — мы всё-таки будем смотреть цифры, или это всё ещё семейная терапия под видом заседания совета? Пальцы Фелиции один раз чётко стукнули по стеклянному столу — резко, сдержанно. Потом замерли. — Это слияние не было пиар-ходом, Вайолет, — холодно произнесла она. — Это было выживание. Обеим семьям оно было нужно. Обе компании истекали кровью. Ты это знаешь. — Знаю, — ответила Вайолет. Голос был тихим, сдержанным. Неподвижным. Как фитиль, который ещё не подожгли. Главный юридический советник поправил очки и сложил руки. — Брак был стратегическим элементом. Да, символическим, но также юридически обязывающим. Общественное доверие рушилось. Это дало нам точку опоры. Нарратив. Стабильность. — А теперь, — добавил Вандер, тяжело глядя на неё, — эта стабильность лежит на плечах двух людей, которые кружат друг вокруг друга, как огонь и бензин, с тех пор как им было по шесть лет. Вайолет не дрогнула, но челюсть напряглась. Фелиция наклонилась вперёд. — Если у тебя с Кейтлин всё развалится, если вы не сможете продержаться достаточно долго, чтобы слияние выглядело правдоподобно, — всё рухнет. Ты это понимаешь? — Я не дура, — тихо сказала Вайолет. — Нет, — ответила Фелиция. — Ты импульсивна. Ты руководствуешься эмоциями. Это всегда было твоей слабостью. Один из советников коснулся экрана позади них. На стене вспыхнул график: показатели компании до слияния, затем резкий скачок после объявления. Цифры. Настроения прессы. Уверенность инвесторов. Всё держалось на одной истории: единстве. — Если публика узнает, что этот брак изначально не был настоящим, — сказал юрист, — а потом увидит, как он рушится... Это будет не просто скандал. Это коллапс. Такой, из которого не выкарабкаться. — Ты сделала свой выбор, — продолжила Фелиция. — Мы все согласились на это. Но если ты не выполнишь свою часть... — Выполню, — резко оборвала Вайолет. В комнате воцарилась тишина. Следующим заговорил Вандер — ровнее, спокойнее: — Тогда лучше быть уверенной. Потому что запасного плана нет. Никакой страховки. Это слияние — не любовная история. Это последнее средство, наряженное в обручальные кольца и интервью. — И если ты и Кейтлин разойдётесь, — добавила Фелиция, — вы не просто расстанетесь друг с другом. Вы утащите за собой всё чёртово наследие. Вайолет вскочила так резко, что стул взвизгнул по полированному полу — звук разрезал воздух, будто предупредительный выстрел. — Я здесь задыхаюсь, блядь, — огрызнулась она, упираясь ладонями в стол, будто сдерживала себя от того, чтобы его опрокинуть. — Вы все сидите, будто я — угроза. Будто это я потоплю всё к чёртовой матери. Глаза Фелиции сузились, губы сжались в тонкую линию. — Никто не сказал, что ты угроза... — И не надо, — перебила Вайолет, голосом, что резал чище бритвы. — Это читается в каждом взгляде. В каждом вопросе. В каждом пункте, который вы втиснули в контракты, думая, будто я не замечу. Будто я просто дикая карта, которой надо управлять. Вандер наклонился вперёд, голос стал тише, пытаясь загасить фитиль: — Вайолет, это не личное. Речь о будущем двух компаний... — А я — нет? — вспыхнула она, глаза сверкнули. — Вы всё твердите о наследии, будто это что-то чистое и благородное, а не жрёт людей изнутри заживо. Я держу всё это вместе! Прихожу! Улыбаюсь в камеру для инвесторов, для прессы, для вас... — она ткнула пальцем в сторону Фелиции, — ...и всё равно этого недостаточно! Голос Фелиции стал ледяным: — Ты думаешь, речь о том, достаточно ли ты хороша? Ты женилась на человеке, против которого мы годами вели переговоры. За того, чья семья десятилетиями вела с нами тихую войну. — Она не враг, — прошипела Вайолет. — И не из-за неё мне хочется задохнуться каждый раз, когда я переступаю порог этой комнаты. Пауза. Потом Вайолет продолжила: — Нет. Вы говорите о контроле. Вы всегда говорите о контроле. Моя жизнь, мои решения, с кем меня видят. Я пошла в ваши школы. Прошла ваши курсы. Получила сраный диплом, который мне не нужен был. Носила ваш пиджак, улыбалась в камеры, подписывала контракты. И теперь мне даже нельзя сводить её на свидание, чтобы вы не вели себя так, будто я подожгла компанию? — Ты не просто сводила её на свидание, — холодно сказала Фелиция. — Ты женилась на ней. — Ради вас! — выкрикнула Вайолет. — Ради этого слияния. Ради компании. Ради долбанного наследия. Разве не этого вы всегда от меня хотели? Играть по вашим правилам? Фелиция даже не дрогнула. — Ты женилась на ней. И что теперь? Влюбилась? Позволила всему запутаться? Вандер скрестил руки, лицо стало жёстким. — С каких пор ты вообще полюбила Кейтлин? Вы ненавидели друг друга с детского сада. Челюсть Вайолет сжалась. Слова вырвались раньше, чем она успела их сдержать. Грудь стиснуло. В горле защипало. — Я люблю её. Тишина ударила, как раскат грома. Фелиция моргнула, явно ошеломлённая. Вандер смотрел на неё, будто она заговорила на незнакомом языке. — Я... — Вайолет перехватила дыхание. — Блядь. Я не хотела... — Она замолчала. Потом тихо, без тени улыбки, рассмеялась. — Вот это... просто ужасно. Она посмотрела на родителей — и вдруг снова стала той тринадцатилетней, которой говорили, что живопись — не будущее. Шестнадцатилетней в ненавистной рубашке, сидящей рядом с Кейтлин на очередном семинаре по корпоративной стратегии. Двадцатилетней, ставящей галочку «Бизнес» в анкете колледжа и старающейся не расплакаться. Вайолет выдохнула. — Я не пришла сюда просить у вас разрешения. И не пришла, чтобы гнуться. Я пришла, потому что всю жизнь была той версией себя, которую вы могли переварить. Голос Фелиции стал напряжённым: — Ты ведёшь себя эмоционально. — Да ну, правда?! — огрызнулась Вайолет. — Впервые за всю жизнь, да, я позволяю себе быть пиздецки эмоциональной! Потому что устала. Устала быть той, кто всегда неправ. Устала тащить на себе все ваши ожидания и притворяться, что именно я разрушу всё, если не улыбнусь правильно. — Речь не об улыбках, — сказал Вандер. — Речь о доверии. О стабильности. Семья Кейтлин... — Семья Кейтлин не враг, — перебила Вайолет. — И если всё это наследие рухнет только потому, что я влюбилась, значит, оно уже было сломано. Её голос не дрожал. Теперь Фелиция тоже встала, скрестив руки. — Ты думаешь, любовь сможет удержать корпорацию на плаву? Думаешь, Кейтлин выберет тебя, когда заголовки изменятся? Когда её мать снова начнёт дёргать за ниточки? Губы Вайолет сжались. — Не знаю. Но я точно выбираю её. Юристы выглядели так, будто мечтали провалиться сквозь пол. Один тихо кашлянул. Другой сделал пометку в планшете, явно проклиная каждое решение в жизни, приведшее его на эту встречу. Вайолет сделала шаг назад — к двери. — Вам стоит поискать кого-то другого, чтобы править этой империей. Потому что это не буду я. Фелиция бросила ей вслед, голосом, острым как лезвие: — Если ты сейчас уйдёшь... — Я не ухожу, — сказала Вайолет, обернувшись наполовину. — Я иду к чему-то. И вышла. Не с грацией. Не с достоинством. А с огнём.

х-х-х

Переговорная была охлаждена до совершенства: стекло, сталь и тишина, острая настолько, что можно было порезаться. Посередине длинного, блестящего стола перед Кейтлин лежала распечатанная фотография. Без папки. Без смягчения. Просто положенная туда, будто улика на судебном процессе. На ней она стояла вплотную к Вайолет на танцполе какого-то чертовски эксклюзивного клуба — обе в разгаре ссоры. Её рука застыла в жесте, пальцы указывали прямо в грудь Вайолет, выражение лица — резкое, раздражённое, неподдельно настоящее. Рот Вайолет был приоткрыт, зубы чуть видны. Напряжение между ними было таким живым, что казалось постановочным — будто кадр из драмы, в которой ни одна из них не соглашалась сниматься. Вторая фотография. Другой ракурс. Та же ночь. Теперь Кейтлин была одна. Сидела у барной стойки. Плечи опущены, подбородок покоится на ладони, в другой руке — наполовину пустой бокал. Помада размазана. Взгляд — вдаль, отсутствующий. Пьяная и совершенно явно пытающаяся исчезнуть. Кассандра один раз постучала по столу маникюрным ногтем. Легко. Точно. Будто призывала порядок в зале суда. — Объяснишь? Кейтлин не ответила. Вместо этого она села прямее — плечи напряглись, позвоночник вытянулся, будто струна, каждая клетка её тела сопротивлялась внезапной, острой тяжести, навалившейся на комнату. — Мы договорились, — продолжила Кассандра, голосом, как шёлк, натянутый на лезвие, — что этот брак будет стратегическим. Сдержанным. Подконтрольным. Её взгляд снова скользнул по фотографиям. — То, что я здесь вижу, не соответствует ни одному из этих слов. Тобиас чуть пошевелился рядом — не вмешиваясь, не защищая. Просто присутствуя. Юристы тоже молчали, листая бумаги с профессиональной отстранённостью, будто на снимках была вовсе не Кейтлин, а какая-то далёкая клиентка, от которой они уже мысленно готовы отречься. — Это была одна ошибка, — сказала Кейтлин, тихо, но твёрдо. — Один вечер. Нас застали врасплох. Больше такого не повторится. Кассандра даже не моргнула. Она развернула первую фотографию к дочери и чуть подвинула её вперёд — будто хотела, чтобы Кейтлин хорошенько вгляделась. — Вас не застали врасплох, — сказала она. — Вы позволили себе эмоции. Публично. С ней. И теперь у нас есть визуальное доказательство того, насколько хрупко это соглашение. — Мы поспорили, — ответила Кейтлин, осторожно и отрывисто. — Это не преступление. — Нет, — ровно сказала Кассандра. — Но делать это на глазах у папарацци — преступление. Особенно когда всё слияние и наша репутация держатся на иллюзии, что этот союз стабилен. Она постучала пальцем по второй фотографии: Кейтлин у бара, ссутулившаяся, выскальзывающая из той версии себя, которую они годами лакировали и полировали. — А это? — голос Кассандры стал тише. — Это не стратегия. Это угроза. Кейтлин долго смотрела на снимок. Она помнила жар в лице. Давление в груди. Тупую боль от желания просто уйти — от камер, от слияния, от этих невозможных рамок, в которые её заставляли вписываться снова и снова. Голос Кассандры опустился ещё ниже — мягкий, окончательный: — Может, тебе всё равно, как это выглядит, Кейтлин. Но совету — не всё равно. Прессе — не всё равно. И мне — не всё равно. Губы Кейтлин приоткрылись, но ответа не последовало. Она почти не слышала, как вокруг неё продолжался разговор. Кассандра всё ещё говорила — голос такой же гладкий и точный, как всегда, — но теперь это был лишь шум. Отполированный, далёкий шум. Её взгляд оставался прикован к фотографии перед ней — той, где она сидела у бара. И, пока она смотрела, мысли сами потянулись назад, помимо воли. К отполированным коридорам. К урокам фортепиано в семь. Мандаринскому в восемь. К балету, пока ноги не покрывались волдырями, и к дебатам, пока голос не садился. К воскресным утрам, когда другие дети смотрели мультики, а она сидела за обеденным столом, а Тобиас поправлял её дикцию во время репетиций презентаций. — Ты неправильно произнесла «портфель», дорогая. Опять. К Кассандре, листавшей её табель без улыбки — ведь «отлично» по всем предметам было нормой, а не достижением. — Ты Кирамман, — говорила мать. — Ты не имеешь права быть посредственностью. Ты не имеешь права провалиться. И Кейтлин не проваливалась. Она входила в список отличников каждый семестр. Возглавляла каждый комитет. Выучила вес своего имени задолго до того, как поняла, что оно значит. Не было истерик. Не было содранных коленок. Не было хлопающих дверей. Была только осанка, лоск и боль от того, что ей никогда не позволяли ошибаться. Она помнила, как впервые принесла домой 94 балла за контрольную — физика, десятый класс. Она гордилась. Пусть даже на миг. Пока мать не приподняла бровь и не спросила: «И что случилось с остальными шестью баллами?» А потом был акцент. К одиннадцати годам Кейтлин уже звучала скорее как калифорнийка, чем как британка. Гласные смягчились. «Р» стали тянущимися. И какое-то время она думала, что никому до этого нет дела. Пока Кассандра не услышала, как она читает вслух школьный проект, и не прервала её голосом, острым как стекло: — Ты родилась не здесь, Кейтлин. Не говори так, будто родилась. Кейтлин покраснела. Стыдно. Растерянно. Но кивнула. После этого она стала тренироваться. Слушала записи. Разучивала мягкость. Не позволяла языку выдать её. Потому что мать не хотела дочь, которая сливается с толпой. Она хотела ту, что могла войти в любую комнату — в любой переговорный зал — и напомнить всем: она не их. Так Кейтлин и стала такой. Безупречной. Отполированной. Расчётливой. И до глубины души, до мозга костей — вымотанной. Она вернулась в настоящее. Переговорная. Юристы. Её собственное отражение на глянцевой бумаге — живое, уставшее, неидеальное. И впервые за долгое время Кейтлин не почувствовала стыда. Она почувствовала... свободу. Да, страшно. Но свободу. Воздух в комнате застыл. Все будто ждали, когда она вежливо сломается. Извинится с достоинством, опустит голову и снова скажет, что они правы. Но что-то в её челюсти дрогнуло. Что-то острое, наконец, вырвалось наружу. — Я этого не хотела, — сказала она. Тихо, но с жаром внутри. Кассандра подняла глаза. — Чего не хотела? — Всего этого, — повторила Кейтлин, теперь резче. — Слияния. Брака. Представления. Я ни о чём из этого не просила. Бровь Кассандры приподнялась. — Ты согласилась. — Нет, — огрызнулась Кейтлин. — Я подчинилась. Это не одно и то же. Напротив, Тобиас неловко пошевелился на стуле. — Кейтлин... — Ты думаешь, я однажды проснулась и захотела жениться на Вайолет? — продолжала она, голос чуть повысился. — Думаешь, мне снилось стать корпоративной марионеткой с парными обручальными кольцами и гастролями по пресс-конференциям? Никто не ответил. И она не остановилась. — Я не хотела наследовать разваливающуюся компанию. Не хотела жертвовать собой ради цифр в таблице. Не хотела быть долбанной витринной куклой, которую выставляют перед камерами только потому, что у неё правильная фамилия и она умеет улыбаться, не моргая. Голос Кассандры стал ледяным: — Тогда, может, стоило подумать об этом раньше, чем напиваться в публичном месте с той самой девчонкой, которую ты клялась ненавидеть. Кейтлин горько рассмеялась. — Конечно, именно в этом проблема. Не в десятилетиях эмоционального удушья. Не в том, что вы впихнули меня в жизнь, о которой я никогда не просила. Тобиас прочистил горло, теперь глядя на неё — не злой. Просто... уставший. — Тогда чего ты хочешь, Кейтлин? Вопрос ударила, как кулак. Кейтлин моргнула. Губы приоткрылись. И — ничего. Она не знала. Нет, это была ложь. Она знала. Где-то глубоко внутри. В той части себя, что была закопана под долгом, родом и «Ты Кирамман — веди себя соответственно». Но слова не шли. Потому что, произнеси она их вслух, — они станут настоящими. Поэтому она просто отвела взгляд. — Не знаю, — пробормотала она. — Но точно не этого. Кассандра откинулась на спинку кресла и аккуратно сложила руки поверх распечатанных фотографий, будто те были уликами в деле. Голос, как всегда, оставался спокойным — до тошнотворности спокойным. — Ты проводишь слишком много времени с Вайолет. Голова Кейтлин резко повернулась к ней. Кассандра не остановилась: — Она импульсивна. Эмоциональна. Бунтарка. И это на тебя влияет. Кейтлин уставилась на неё. — Простите, что? — Она делает тебя безрассудной, — сказала Кассандра, будто констатировала факт. — Ты перестаешь думать трезво. Ты начинаешь вести себя... непредсказуемо. А в этом слиянии непредсказуемость — опасность. Тобиас снова пошевелился на стуле, явно чувствуя себя неловко, но не вмешался. — Ты всегда была собранной, Кейтлин, — продолжала Кассандра, голосом таким мягким, что он резал глубже любого крика. — Целеустремлённой. Ты знала, как себя вести. Но в последнее время... — В последнее время я живу, — резко оборвала Кейтлин. — Это вас так пугает? Мать не дрогнула. — Ты теряешь контроль. Теряешь перспективу. И я прямо сейчас говорю тебе: если ты и дальше позволишь Вайолет Лейнс, из всех людей на свете, влиять на твоё суждение, всё это слияние рухнет. В груди Кейтлин вспыхнуло что-то горячее — защитная ярость, вызов, злость... она сама не знала. Может, всё сразу. — Не говори о ней так. Глаза Кассандры стали острее. — Как? — Будто она какая-то зараза, которую я подхватила, — сказала Кейтлин. — Будто она ниже вас. Ниже меня. — Она нестабильна. — Она страстна. — Она безрассудна. — Она честна. Губы Кассандры сжались в тонкую линию. — Она не следует правилам, Кейтлин. Ей плевать на последствия. Такое поведение заразно. — Она не болезнь, — холодно сказала Кейтлин. — И может, если бы вы хоть раз присмотрелись, поняли бы: она несёт на плечах больше, чем половина совета вместе взятых. В комнате воцарилась тишина. Кейтлин выдохнула — тихо, дрожаще. Но не отозвалась. Ей надоело притворяться, будто Вайолет — проблема. Когда на самом деле Вайолет была единственным в этой всей заварухе, кто заставлял её чувствовать себя самой собой. Тобиас, до этого молчавший почти всё время, наконец поднял глаза от стола. Голос его был спокойным, но слишком взвешенным, чтобы быть непринуждённым. — А как насчёт того ужина? Кейтлин фыркнула. — Боже упаси, чтобы я захотела провести время с человеком, которого действительно люблю. Кассандра приподняла бровь. — Люблю? Кейтлин, серьёзно? Вы с Вайолет ненавидели друг друга десятилетиями. Кейтлин скрестила руки на груди. — Ну, знаешь... Может, это уже не так. Кассандра тихо, с недоверием рассмеялась — резко, отрывисто. — Ты думаешь, что она тебе нравится. Но это не так. Ты просто запуталась. Ты под давлением, под пристальным взглядом, эмоционально нестабильна... — Я не нестабильна, — огрызнулась Кейтлин. — Тогда объясни клуб. Фотографии. Ссору. Пьянку. Это для тебя — контроль? Кейтлин выдохнула через нос, челюсть напряглась. — Я не запуталась. — Ты позволяешь ей сбить тебя с пути, — сказала Кассандра, всё так же раздражающе спокойно. — И называешь это освобождением. — Она заставляет меня чувствовать, будто я могу дышать. — Это не любовь, — ровно ответила Кассандра. — Это слабость. На мгновение тишина в комнате стала такой густой, что в ней можно было задохнуться. И тогда Кейтлин, тихо, но твёрдо, сказала: — Мне она нравится. По-настоящему нравится. Глаза Кассандры сузились, в уголках губ дрогнула ледяная усмешка. — Нет. Ты думаешь, что нравится. Потому что она другая. Потому что это хаос, наряженный в обаяние. Но подожди немного, Кейтлин. Увидишь сама. Ты не влюблена. Ты просто... распадаешься. Кейтлин смотрела на мать, решая, стоит ли говорить то, что уже дрожало на языке. Не стала. Вместо этого повернулась к отцу: — Зачем я здесь, вообще? Тобиас, вечный дипломат, даже не дрогнул. Он устало вздохнул и сказал: — Чтобы прийти в себя. Кейтлин перевела взгляд с одного на другого. Её безупречная мать. Её осторожный отец. Стеклянные стены. Фотографии на столе. И жизнь, которую она никогда по-настоящему не выбирала. Она больше не сказала ни слова. Но её молчание говорило достаточно.

х-х-х

Они вышли почти одновременно. Разные здания. Разные переговорные. Один и тот же удар в грудь. Вайолет вырвалась из башни Lanes Holdings, будто за ней гналась пожарная команда. В каком-то смысле — так и было. Может, она бежала от собственного наследия. Или от того, что от него осталось. Всё вокруг будто хлестало её по лицу, словно у каждого здания, каждого фонарного столба, каждого прохожего была к ней личная претензия. Она села в Астон Мартин, хлопнула дверью и выдохнула так, будто не дышала годами. В нескольких милях оттуда Кейтлин вышла из штаб-квартиры Кирамманов в гнетущем молчании. Её каблуки отстукивали по мрамору, как знаки препинания в законченном предложении. Пальцы чесались закурить сигарету, которой у неё не было. Она открыла Мазерати отпечатком большого пальца, села и замерла. Дышала. Не дышала. Пыталась решить, как правильно. Оба двигателя завелись, будто ругательства. Руки Вайолет впились в руль. Костяшки побелели. Она это сказала. Чёрт возьми, она реально это сказала. — Я люблю её. Вслух. При Фелиции. При Вандере. При юристах, которые выглядели так, будто мечтали провалиться сквозь пол. Слова вырвались из неё, как исповедь, которую она не собиралась делать, но которую уже не могла отрицать, как только они повисли в воздухе. И теперь она не могла перестать их слышать. Я люблю её. Боже. Что, чёрт возьми, она делает? Пальцы сжали руль ещё сильнее. Она тебя использует. Ты всегда была безрассудной. Это не любовь — это драма. Голос отца. Голос матери. А под ними — голос Кейтлин. Тихий. Терпеливый. Настоящий. Тот самый взгляд, когда она сказала: «Я хочу тебя». Боже. Было ли хоть что-то из этого правдой? И имело ли это значение? Кейтлин свернула на пустую дорогу и нажала на газ сильнее, чем следовало бы. Это было единственное, что она сейчас могла контролировать. Скорость. Направление. Музыка, рвущаяся из колонок — резкая, та, от которой болит грудь. Она ненавидела, что музыка всё ещё не заглушала голос матери. Ты не имеешь права быть человеком. Не когда наши имена в каждом заголовке. Не когда ты эмоционально вовлечена в кого-то вроде неё. В кого-то вроде Вайолет. Нестабильную. Безрассудную. Прекрасную. Гениальную. Пугающую. И честную — так, как Кейтлин сама не умела быть. Вайолет ехала, не зная куда, петляя по холмам Сан-Франциско, будто могла убежать от давления, нарастающего за глазами. Её голова была шумом — гулом, в котором не было смысла. Что это вообще было? Брак? Пиар-ход? Ложь, в которую она вдруг начала слишком сильно верить? Почему Кейтлин всё смотрела на неё так? Кейтлин резко вдавила тормоз на красный свет, пальцы впились в руль, будто он мог привязать её к чему-то настоящему. Ей хотелось закричать. Или разрыдаться. Или просто врезаться в ближайшую стену. Потому что она не хотела этой жизни. По-настоящему. Не хотела быть генеральным директором. Не хотела быть идеальной. Не хотела жениться по расчёту и целоваться с кем-то только когда включены камеры. Она просто хотела... Она уже даже не знала чего. Вайолет резко моргнула, вдруг осознав, что глаза жгут. Она провела тыльной стороной ладони по лицу и ещё сильнее вдавила педаль газа. Какого чёрта, им почти тридцать, а их всё ещё дёргают за ниточки, будто им по шестнадцать? Всё ещё требуют разрешения чувствовать что-то? Обе машины мчались дальше — в противоположных направлениях. Обе женщины за рулём — злые, перегруженные и до чёртиков уставшие. От своих семей. От того, что они — чьи-то инвестиции. От желания чего-то настоящего и от того, что им говорят: «этого тебе не положено». Вайолет резко свернула на обочину где-то между Со-Ма и никуда. Астон Мартин зашипел под ней, остывая, двигатель тихо урчал, будто пытался заполнить пустоту тишины. Она сжимала руль так сильно, что костяшки болели. Всё тело будто трещало от статики: перегретое, переполненное, перенапряжённое. Она даже не помнила, как остановилась. В другом конце города Мазерати Кейтлин плавно притормозил у бордюра возле парка Лафайет. Она заглушила мотор, но осталась сидеть, запрокинув голову на кожаную спинку. Пальцы дрожали. Она не знала, что тишина после такого совещания может быть такой громкой. Их телефоны почти одновременно засветились. Кейтлин позвонила первой. Вайолет ответила, не думая: — Да. Пауза. Потом Кейтлин — тихо, слишком спокойно, чтобы быть спокойной: — Было так плохо, как я думаю? Вайолет тихо рассмеялась — без тени юмора. — Определённо плохо. Кейтлин выдохнула. — Мои родители думают, что я теряю контроль. Что я позволяю тебе разрушать меня. Вайолет смотрела в окно, челюсть напряглась. — Мои считают, что меня используют. Что ты и твоя семья тянете за ниточки у меня за спиной. Ещё пауза. — Они сказали, что если мы не сможем притворяться, если всё развалится, слияние рухнет, — тихо произнесла Кейтлин. — Они выразились предельно ясно. — То же самое сказали мне. Что если я всё испорчу, вина будет только на мне. Голос Вайолет дрогнул в конце. Между ними повисла тишина — та, что ощущалась как падение. Кейтлин нарушила её мягко: — Ненавижу, что они думают, будто это фальшь. Вайолет откинула голову на спинку сиденья. — Это и было фальшью. Пока не перестало быть. Кейтлин не стала спорить. Вайолет открыла рот. Закрыла. Почти сказала — почти призналась, что вырвалось при родителях: «Я люблю тебя». Непроизвольно, страшно и по-настоящему. Но тут в голове зазвучал голос Сары с прошлой ночи — ядовитый, глянцевый: «Давай честно, Вайолет. Ты правда думаешь, что она рискнёт всем ради тебя? Слиянием? Своим именем? Своими родителями? Кейтлин не влюбляется. Не так.» И Вайолет проглотила слова обратно. Вместо этого она сказала: — Я устала, Кейт. Устала бороться за воздух в комнатах, где меня родили. Кейтлин медленно кивнула, хотя Вайолет этого не видела. — Знаю это чувство. Ещё пауза. — Я просто хотела чёртово свидание, — пробурчала Вайолет. — Один вечер, чтобы почувствовать себя нормальной. А вместо этого получаю юристов, нотации о наследии и всех, кто смотрит на меня, будто я поджигательница, готовая подпалить компанию. — Ты не поджигательница, — мягко сказала Кейтлин. — Нет? — фыркнула Вайолет. — Потому что чувствую себя так, будто держу в руке спичку. Она потёрла глаза, рука дрожала, опускаясь обратно на колени. Голос вышел плоским, ободранным до боли: — Не знаю, сколько ещё я это выдержу. Кейтлин, всё ещё за рулём Мазерати, резко выдохнула — звук был слишком похож то ли на смех, то ли на срыв. — То же самое, — сказала она. — Я так чертовски устала, Вай. От роли идеальной дочери. Расчётливой наследницы. Куклы для пиара. Губы Вайолет дрогнули в горькой усмешке. — От роли неудачницы, на которую всё равно поставили. Снова тишина. Тяжёлая. Густая от всего, что ни одна из них не хотела признавать вслух. И тогда Кейтлин тихо, почти шёпотом, будто слова не предназначались для чужих ушей, сказала: — Мы могли бы просто... уехать. Вайолет моргнула. — Что? — Ну, я имею в виду... — Кейтлин запнулась, вдруг неуверенно, — это, наверное, ужасная идея. Забудь. — Нет, — сказала Вайолет, выпрямившись. — Говори. Кейтлин замялась. Пальцы крепче сжали руль. — А что, если мы просто исчезнем на время? На неделю. На две. Просто... мы. Без юристов. Без переговорных. Без этого чёртова наследия, что давит сверху. Вайолет смотрела на пустую дорогу перед собой, будто идея материализовалась прямо в воздухе. — Ты хочешь сбежать? — Я хочу подумать, — сказала Кейтлин. — Дышать. Составить план. Не знаю... Может, мы придумаем, как распутать этот узел, не дав всему миру рухнуть. Вайолет молчала долгую секунду. Потом: — Куда? — Куда угодно, где не пахнет моей матерью и переговорными. Медленная улыбка тронула губы Вайолет. — Боже. Звучит так глупо. — Знаю. — Но я этого хочу. — Знаю, — прошептала Кейтлин. Вайолет откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. — Давай сделаем это, — сказала она наконец. — Сожжём пару дней отпуска и хоть раз представим, что мы просто люди. Дыхание Кейтлин перехватило. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — голос Вайолет был тихим, но твёрдым. — Просто встретимся дома. Кейтлин медленно выдохнула. — Ты имеешь в виду наш дом. Вайолет устало улыбнулась. — Да. Всё ещё странно так называть, но... да. Пауза. Потом Кейтлин добавила: — Никому не скажем. — Ни Сетту, ни Люкс, — согласилась Вайолет. — Особенно им. Чем меньше людей знает — тем лучше. — Боже, — пробормотала Кейтлин, массируя лоб. — Мы живём вместе и всё равно вынуждены красться, как подростки. Вайолет сухо рассмеялась. — Добро пожаловать в нашу роскошную жизнь. Их жизни всё ещё горели. Но впервые они не раздували пламя в одиночку. Они что-то задумали — не побег, не совсем, — но передышку. Вздох. Место, где можно вспомнить, кем они были, прежде чем за них начали решать все остальные.