We Hate Each Other, Your Honor

Парковка для машин напрокат была наполовину пуста и агрессивно оранжева — ряды машин пеклись под поздним утренним солнцем, гудя от жары и безмолвного осуждения. Вайолет прищурилась на выстроенные авто, одной рукой прикрывая глаза от солнца, а другой опираясь на бедро. Её взгляд лениво скользнул по металлическим седанам и пластиковой бодрости, пока не остановился на чёрном внедорожнике — достаточно большом, чтобы ощущалась дистанция, достаточно чистом, чтобы пройти проверку, и достаточно неприметном, чтобы исчезнуть без следа. — Вот этот, — сказала она, указывая пальцем. Кейтлин не ответила вопросом — только коротко кивнула. Она потянула за ручку чемодана и, не говоря ни слова, направилась к машине, уже надев солнцезащитные очки; её ботинки тихо постукивали по асфальту. Она двигалась с той самой отработанной безучастностью, которую Вайолет прекрасно узнавала: язык тела человека, научившегося становиться невидимым ещё до того, как кто-то успевал на него взглянуть. Как только Кейтлин отошла достаточно далеко, чтобы не слышать, Вайолет подошла к стойке. Клерк не задавал вопросов. Может, дело было в её голосе. А может — в той спокойной уверенности, с которой она протянула сложенные купюры: аккуратно, намеренно, будто делала это уже не в первый раз. — Берёте внедорожник? — спросил он, уже стуча по клавиатуре. — Да, — ответила она ровным тоном. — На пару дней на север. Не совсем ложь. Не совсем. Йосемити. Три с половиной часа шоссе, деревьев и тишины, которая ничего не требовала ни от кого из них. Никаких конференц-звонков. Никаких пресс-брифингов. Никакого наследия, перед которым надо улыбаться. Только небо, воздух и — если повезёт — отсутствие сигнала. Это было не совсем бегство. Но и не совсем не бегство. Точка схода. Временная. Вздох, затаённый на краю всего. Она поставила подпись на последнем бланке ловким движением руки, сунула чек в задний карман и вышла обратно в жару. Внедорожник уже был заведён, мотор тихо урчал. Кейтлин сидела на пассажирском месте, скрестив руки, локоть её покоился на подлокотнике. Лёгкий ветерок выбил несколько прядей из её аккуратного пучка, смягчив черты лица. Она выглядела отлично. Слишком уж безупречно для поездки вроде этой. Слишком спокойно для человека, который только что оставил всё позади. Вайолет открыла дверь водителя, села и бросила телефон в подстаканник. Кейтлин даже не повернула головы. — Ну? — Всё готово, — сказала Вайолет, поправляя сиденье и краем глаза поглядывая на неё. — Ты уверена в этом? — Нет, — ответила Кейтлин, не отводя взгляда от дороги. — Но я предпочту рискнуть жизнью из-за медведей, чем завтракать с моей матерью. Вайолет фыркнула, а потом усмехнулась, включая передачу. — Справедливо. И вот так, без лишнего шума, они тронулись — медленно, тихо, незаметно. Будто сама дорога могла простить им отсутствие плана. Впереди расстилалось шоссе — бесконечное, залитое солнцем, с той самой золотистой калифорнийской яркостью, от которой всё казалось чуть чересчур неестественным. Как будто кто-то поднял насыщенность цветов выше реальности — прямо в зону лжи. Они ехали уже больше часа. Залив давно остался позади, уступив место открытым полям и одиноким амбарам, будто вырванным из чьего-то чужого детства. Кейтлин сняла ботинки и поджала ноги на сиденье, скрестив лодыжки, а Вайолет вела машину одной рукой, локоть её лежал на подлокотнике, а пальцы отстукивали ритм, слышимый только ей. Внедорожник ровно гудел под ними. Где-то сзади мятый пакет с дорогой смесью орехов и сухофруктов постукивал при каждой кочке, будто напоминая им, насколько они богаты и нелепы. — Расскажи ещё раз, — сказала Вайолет, поправляя сползающие с носа очки, — как, чёрт возьми, мы умудрились пожениться, чтобы спасти семейные компании от краха? Кейтлин не взглянула на неё. — Взаимное выживание, — ответила она, как всегда спокойно. — Экономическое сохранение. — Ах, конечно. — Вайолет махнула рукой, будто открывала памятник. — Так романтично. Ничто так не заводит меня, как финансовый крах. — Не злись только потому, что я отлично держусь под давлением. — Под давлением ты точно что-то такое, — пробурчала Вайолет, усмехаясь. Губы Кейтлин дрогнули. Она не отвела глаз от дороги, но изгиб её рта сказал достаточно. Потом наступила тишина — не тяжёлая, не неловкая. Просто... настоящая. Такая, что не требовала объяснений. Вайолет вздохнула. — Нет, серьёзно. Как это вообще стало нашей жизнью? Когда мы перестали говорить «нет» всему этому? Кейтлин ответила не сразу. Её большой палец рассеянно водил по краю стаканчика, глаза по-прежнему смотрели вперёд. — Где-то между балетом в семь и школьным судом в десять, наверное. Вайолет тихо рассмеялась. — Блин. Меня однажды выгнали из детского сада за то, что я отказалась надевать пиджак. Мама сказала, что я «зарабатываю репутацию». Мне было семь. — А моя говорила, что мне «надо чаще улыбаться» на публичных мероприятиях. Вайолет взглянула на неё. — У тебя и правда лицо «ледяной королевы в режиме ожидания». Кейтлин повернула голову, совершенно серьёзная. — У тебя хуже. — Ну да, но я же не продаю дипломатию. Наступила ещё одна пауза — тёплая на этот раз. Знакомая. Такая, что рождается между двумя людьми, которые точно знают, как далеко можно зайти, не пролив настоящей крови. Потом, тише: — Я ни с кем об этом не говорю, — пробормотала Вайолет. — Про то, насколько всё это, блядь, безумно. Кейтлин едва заметно кивнула. — Я тоже. — Все думают, что мне нормально. Что мне нравится играть роль бунтарки-наследницы или что-то в этом духе. — Ты в какой-то степени действительно играешь, — сказала Кейтлин, но без злобы. — Ну да. А ты обожаешь играть ледяную королеву в пиджаке. — Потому что я чертовски здорово выгляжу в пиджаках. Вайолет улыбнулась, но пальцы её чуть сильнее сжали руль. — Просто... Иногда мне кажется, мы моргнули — и вот уже управляем компаниями, которые не строили сами, даём интервью, в которые не верим, и делаем вид, что этот фальшивый брак не пожирает нас заживо. Кейтлин помолчала. Потом, тихо, но резко, она сказала: — Иногда мне кажется, я так и не научилась хотеть чего-то, чего от меня не ждали. Эти слова опустились, как медленный камень на дно. Вайолет на этот раз не пошутила. Потому что да. Вот оно — то самое, о чём ни одна из них никогда не говорила вслух. Обе слишком хорошо умели становиться тем, кем требовали быть другие. Просто одна из них чаще кричала об этом. Деревья за окном становились всё выше. Гуще. Тени начали вытеснять солнце. Такой пейзаж заставлял чувствовать себя маленькой — и в какой-то мере, наконец, позволял быть такой. Кейтлин повернулась к окну. — Ты когда-нибудь задумывалась, кем бы мы были, если бы всего этого не случилось? Ни компаний, ни слияния, ни родителей, которые обращаются с нами как с инвестициями. — Да, — ответила Вайолет, не отрывая глаз от дороги. — Я бы рисовала граффити на стенах переулков. А ты владела бы какой-нибудь претенциозной книжной лавкой в дорогом районе. Кейтлин приподняла бровь. — Претенциозной? — Ты бы расставляла книги не по авторам, а по эмоциональному резонансу. И варила бы за кулисами матчу по цене золота. — ...Ладно, это на самом деле звучит довольно мило. — Ещё бы. Ты бы назвала её как что-нибудь глупое вроде «Чернила и Папоротник». Кейтлин слабо улыбнулась. — Лучше, чем «Абстрактная чушь Вай и Компания». Вайолет фыркнула от смеха. — Грубо. — Но точно. Вайолет покачала головой, но напряжение в её плечах спало — едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать.

х-х-х

Навигатор потерял сигнал за тридцать минут до прибытия. Что, честно говоря, только усилило симпатию Вайолет к этому месту. Грунтовая дорога извивалась сквозь густой лес, деревья с каждым поворотом становились всё выше и будто всё более собственническими. Тени протянулись вдоль тропы, пронизанные косыми золотыми лучами — солнце уже клонилось к закату. К тому времени как они выехали на поляну, мир погрузился в ту особую, благоговейную тишину, от которой казалось, будто что-то священное прислушивается к каждому их шагу. Домик возник, как будто его кто-то спрятал: низкий, тёмный, наполовину поглощённый высоченными соснами. Построенный так, чтобы исчезнуть. Или, может, просто чтобы его оставили в покое. Вайолет аккуратно въехала на клочок гравия, едва заслуживающий звания подъездной дорожки. Она заглушила мотор, и наступившая тишина обрушилась внезапно и абсолютно — такая густая, что в ушах зазвенело, а плечи сами собой опустились. Кейтлин первой открыла пассажирскую дверь — медленно, осторожно, будто входила в чужой сон. Её ботинки мягко хрустнули по земле. Она глубоко вдохнула и распустила волосы одним лёгким движением — пряди упали вокруг лица, как занавес, волны смягчились от жары в машине и бессонных ночей. Вайолет потянулась с глухим стоном, подняв руки над головой, пока позвоночник не хрустнул с удовлетворительным треском. — Боже. Я уже чувствую себя на пять процентов менее склонной к убийству. — Прогресс, — пробормотала Кейтлин, задрав голову к верхушкам деревьев. Они постояли минуту, просто слушая — ничто. Ни жужжание телефонов. Ни шёпот обязанностей. Ни выверенных до слова разговоров и заголовков, готовых взорваться в любую секунду. Только птицы где-то вдалеке, лёгкий шелест ветра и их собственное дыхание. Внутри домик оказался скромным: деревянные стены, камин, который выглядел скорее декорацией, чем чем-то полезным, и одна большая кровать, укрытая фланелевым покрывалом. Никакого вайфая. Сигнал едва держался на одном делении. Рукописная записка, приклеенная у двери, предупреждала насчёт горячей воды и прямо заявляла: «Стационарный телефон — только для экстренных случаев. Не проверяйте». Вайолет вошла внутрь и окинула всё взглядом с ухмылкой. — Боже, это так по-деревенски. Прямо хочется месить масло или что-то в этом духе. Кейтлин провела пальцами по подоконнику, собирая тонкую полоску пыли. — Ты не протянула бы и двух часов на ферме. — Прости-прости, я бы там процветала, — возразила Вайолет, швыряя сумку на кровать. — Я бы доила коров. Орала на кур. Завела бы глубокие эмоциональные связи с козами. Кейтлин повернулась к ней, совершенно серьёзная. — Ты отождествляешь себя с козами? — Они орут и лезут куда попало без причины. Я чувствую, что меня понимают. За это она получила тихий смех — не натянутый, не саркастичный. Просто настоящий. Снаружи небо становилось всё более нелепым: мёд, роза и мягкость, будто вызывало их признаться, что именно этого они и хотели. Вайолет вышла снова, опёрлась на перила крыльца и позволила лесной тишине опуститься на себя, как утяжелённое одеяло. Кейтлин присоединилась к ней, скрестив руки, плечи её опустились в позу, похожую почти на покой. Её взгляд устремился к далёким вершинам, где последние лучи солнца таяли в кронах деревьев. — Я забываю, насколько мы малы, — тихо сказала Кейтлин. Вайолет не смотрела на неё. — Да. Это даже облегчение какое-то. Они стояли так довольно долго. Не нужно было говорить. Не нужно было объяснять. Просто... быть. Никаких репортёров. Никаких планов. Никаких глаз, следящих, не дрогнут ли они, не споткнутся ли. Только две женщины, наконец опустившие стены, и ничего, что пыталось бы через них перелезть. Потом Кейтлин снова заговорила, едва слышно, почти на уровне шелеста ветра: — Это место... оно не кажется фальшивым. Вайолет повернулась к ней, улыбка — тихая, но настоящая. — Хорошо. Мне чертовски надоело всё фальшивое. Она протянула руку и мягко потянула Кейтлин за рукав, большим пальцем коснувшись ткани — как вопрос, на который не нужен ответ. Солнце опустилось ещё ниже, окрасив крыльцо в янтарь. На мгновение всё вокруг стало похоже на картину. Вайолет спустилась по ступенькам крыльца, снова потягиваясь, и направилась к внедорожнику. — Пошли, — бросила она через плечо, открывая багажник. — Давай занесём вещи, пока ты не начала сочинять стихи про сосны или ещё какую херню. Кейтлин последовала за ней со вздохом, который без слов означал: «Ладно, но я мысленно тебя осуждаю». Они вытащили сумки и потащили всё наверх по ступенькам, ботинки глухо стучали по дереву. Внутри Вайолет с громким стоном швырнула сумки на пол. — Дом, милый... структурно сомнительный дом. Кейтлин поставила чемодан у самой кровати и ещё раз огляделась — на этот раз медленнее, будто позволяя себе поверить. Не навсегда. Но сейчас — да. К тому времени как Вайолет скинула ботинки и с театральным вздохом рухнула на край кровати, Кейтлин уже расстегнула чемодан и аккуратно раскладывала одежду по невероятно ровным стопочкам, будто это была её подработка. — Серьёзно? — приподняла бровь Вайолет. — Мы здесь пять минут, а ты уже устраиваешь гнёздышко? Кейтлин не оторвалась от дела. — Некоторым из нас порядок даёт утешение. Вайолет перевернулась на бок, подперев голову рукой. — Некоторым из нас утешение даёт то, что их не оценивают по эстетике ящиков. Кейтлин спокойно разгладила свитер и аккуратно положила его на единственную полку. — Некоторым из нас не хочется каждое утро рыться в чемодане, как енотам. Вайолет фыркнула. — Грубо. Еноты — дерзкие и обаятельные. — Ты невозможна. — А ты одержима порядком. — И всё же, — сказала Кейтлин, наконец взглянув на неё с раздражающим спокойствием, — ты на мне женилась. — Под давлением. Кейтлин улыбнулась, не поворачиваясь. — Это не то, что ты говорила в прошлый раз, когда... — Даже не думай, — предупредила Вайолет, садясь, хотя ухмылка, дёргающая уголок её рта, выдавала её с головой. И тут её взгляд упал на открытый чемодан. Чёрное кружево. Сложено с почти абсурдной тщательностью между выглаженной блузкой и шарфом. Вайолет склонила голову, ухмылка стала острее. — О-о? Кейтлин проследила за её взглядом, лицо не дрогнуло. — Что? Вайолет указала подбородком. — Это не совсем одежда для дикой природы. Кейтлин приподняла бровь. — Мы не в походе. Здесь есть водопровод. Душ. Полотенца. — О, я не осуждаю, — медленно поднялась Вайолет, движения её были неторопливы, но намеренны. — Просто забавно, что ты привезла кружевное бельё на двухнедельный побег от капитализма в лесу. Кейтлин не отвела глаз, моргнув без тени смущения. — Ты же превращаешься в дикое существо после десяти вечера. Вайолет фыркнула, уже стоя слишком близко. — Да ладно. Ты после этого напеваешь. Без паузы: — Ты тоже. Не прикидывайся, будто тебя потом не вырубает. — Я отлично притворяюсь, что всё в порядке, — пробормотала Вайолет, придвинувшись ещё ближе, пока её рука едва не коснулась руки Кейтлин. Голос стал тише, насмешливее, самодовольнее. — Я побеждаю, потому что умею изображать самообладание. Кейтлин коротко и сухо рассмеялась — той усмешкой, что начинается неохотно, но всё равно расцветает вопреки себе. Её лицо чуть смягчилось, настолько, что Вайолет это заметила. — О, так мы теперь честные? Вайолет ухмыльнулась, прикусив нижнюю губу, но в её глазах мелькнуло что-то настоящее — та самая правда, что проскальзывает между шутками, если не следить за языком. — Только не становись сентиментальной, Ледяная Королева. Я всё равно буду издеваться над тобой за то, как ты складываешь носки, будто гувернантка девятнадцатого века. Кейтлин отвернулась к чемодану, но в её голосе исчез один слой брони. Всё ещё насмешливый. Всё ещё острый. Но что-то в нём изменилось — стало теплее там, где раньше было холодно. — Тебе повезло, что ты мне нравишься. Вайолет моргнула. Всего раз. И на секунду все ответные колкости замерли. Потому что да. Она нравилась Кейтлин. И она... чувствовала это. Такую симпатию, у которой есть зубы. Такую, что садится в груди и отказывается быть проигнорированной. Она рухнула обратно на кровать, выдыхая так, будто момент стал слишком острым по краям. — Да ладно. Я всё равно не буду помогать тебе распаковываться. Кейтлин аккуратно положила последнюю рубашку на полку, закрыла чемодан с тихим щелчком и на секунду дольше, чем нужно, оставила руку на крышке. Она не повернулась сразу. Но когда повернулась — тихо, почти слишком небрежно — сказала: — Ну... раз ты не собираешься помогать мне распаковываться... Она оглянулась через плечо, лицо — непроницаемое, но опасное. — Может, поможешь мне снять это? Сердце Вайолет на миг сбило ритм — всего раз — будто спичка вспыхнула. Фраза прозвучала небрежно. Почти игриво. Но ударила как жар. Её взгляд медленно скользнул по спине Кейтлин — мягкая хлопковая ткань облегала изгибы позвоночника — и вдруг Вайолет перестала чувствовать усталость. Медленно она опустилась на колени на кровати и двинулась вперёд — намеренно, лениво, по-кошачьи. Как решение, ставшее плотью. Кейтлин обернулась как раз в тот момент, когда Вайолет добралась до края кровати, и на мгновение ни одна из них не проронила ни слова. Только воздух. Напряжение. Желание. Та электрическая пустота между мыслью и прикосновением. Их глаза встретились: Кейтлин — твёрдо стоящая на ногах, Вайолет — коленопреклонённая, будто гравитация подчинялась только ей. И невозможно было понять, кто первым дрогнет. Первой дрогнула Кейтлин. Она шагнула вперёд, достаточно близко, чтобы Вайолет почувствовала её тепло. Одна рука поднялась, коснулась изгиба её челюсти — осторожно, нежно, будто всё ещё удивляясь, что имеет право этого хотеть. Их губы сошлись медленно. Не торопясь. Не жадно. Просто... уверенно. Знакомо. Поцелуй, который не спрашивал «если», а только «когда». Вайолет целовала так, будто ждала. Будто знала, что Кейтлин в конце концов придёт к ней. И когда они наконец разомкнулись — совсем чуть-чуть, дыхание переплеталось, губы едва касались — Вайолет усмехнулась. — Говорила же, — прошептала она, слова коснулись рта Кейтлин, — ты не можешь мне отказать. Глаза Кейтлин были полуприкрыты, голос — тихий. — Я даже не пытаюсь. Руки Вайолет нашли подол рубашки Кейтлин. Она не спешила. Никаких рывков. Никакой показухи. Только её пальцы — медленные, благоговейные — поднимали ткань дюйм за дюймом. Ладони скользили по тёплой коже, будто заново её изучая. Кейтлин позволила. Подняла руки. Дышала ровно. Рубашка упала на пол, забытая, но Вайолет не двинулась вперёд сразу. Она смотрела — по-настоящему смотрела — на женщину перед собой. На изгиб ключицы. На изящную линию талии. На рассыпанные, как созвездия, веснушки, о которых Кейтлин, кажется, сама забывала. Потом её пальцы последовали за взглядом — лёгкие, как дыхание. Прочерчивали карту. Говорили «я вижу тебя», не произнося ни слова. Кейтлин ничего не сказала. Ей не нужно было. Её руки поднялись следом, аккуратно потянули край майки Вайолет с той же выверенной осторожностью — не чтобы сорвать, а чтобы открыть. Как нечто священное. Как будто сама Вайолет была чем-то священным. Вайолет подняла руки, и пальцы Кейтлин скользнули по её рёбрам — прикосновение, от которого она вздрогнула. Не от холода. А от того, что её видят. Что её знают. Они продолжали так. Расстёгивали пуговицы. Молнии. Замедлялись, не замечая этого. Делали паузы не ради эффекта, а потому что тишина между ними стала своего рода доверием. Это было не как раньше. Раньше было хаосом. Спешкой, вызовом, жаждой. Руки хватали во тьме, будто боролись со временем. Будто не умели спросить. Но теперь... Теперь руки Кейтлин двигались иначе. Проводили по бёдрам. Целовали плечо до того, как ткань соскальзывала. Держали так, будто форма её тела имела значение. Будто каждый дюйм стоил того, чтобы его запомнить. Дыхание Вайолет перехватило, когда Кейтлин ладонью обхватила её щёку, большим пальцем коснувшись под глазом. Она инстинктивно прижалась к этому прикосновению. Тихо. Прочно. — Я раньше думала, — прошептала Кейтлин, — что всё это... просто потеря контроля. Вайолет кивнула, их лбы соприкасались. — А теперь? Улыбка Кейтлин была мягкой. Искренней. — Теперь это ощущается как раз наоборот — будто я наконец его обрела. Вайолет не ответила. Она просто снова поцеловала её. И на этот раз, когда они опустились на простыни, кожа к коже, речь уже не шла о потребности. Речь шла о знании. О том, чтобы опустить стены не ради прикосновения, а ради объятий. Кейтлин оказалась над ней. Она сидела, расставив ноги по бокам от бёдер Вайолет, ладони упирались в матрас по обе стороны от её головы, тёмные волны волос падали вокруг лица, словно занавес. Всё остальное исчезло. Осталось только это: поздний золотистый свет, льющийся в открытое окно, лёгкий запах сосны в воздухе и тепло голой кожи Кейтлин, касающейся Вайолет — как язык, на котором они обе уже давно говорили. Руки Вайолет лежали на бёдрах Кейтлин, потом медленно, благоговейно поползли вверх — вдоль мягкой линии талии, вдоль тихой силы под рёбрами, вдоль изящного изгиба спины. Это было тело, которое она трогала раньше. И всё же оно казалось ей чем-то священным, что она открывает заново. Они снова поцеловались — на этот раз ещё медленнее. Не отчаянно. Не жадно. Просто... здесь. Настоящие. Их губы двигались с намерением, а не с голодом — касались, размыкались, пробовали на вкус, будто пытались сказать то, что ни одна из них не доверяла словам. И, возможно, так оно и было. Когда Кейтлин наконец отстранилась, её взгляд задержался на Вайолет. В её глазах читалось желание, да, но и что-то более мягкое — словно часть её не могла поверить, что это происходит наяву. Что Вайолет здесь, принадлежит ей и никуда не собирается уходить. Она сместила вес, плавно проведя ногой между ног Вайолет, пока их тела не выстроились в одну линию, киска к киске. Первое соприкосновение их клиторов вырвало у обеих резкий вздох — удар тока. Голова Вайолет откинулась назад, губы приоткрылись, обнажая горло словно в подношении, и Кейтлин пришлось бороться с желанием оставить там след. Тело Вайолет было искусством в движении — сильное, со скульптурными мышцами, напряжёнными под кожей, покрытой татуировками. Взгляд Кейтлин скользнул по смелым узорам на её рёбрах и руках, затем заметил серебряный блеск пирсинга на сосках. От этого вида у неё перехватило дыхание, а сердце забилось чаще. — Ты просто... — прошептала Кейтлин, и в её голосе смешались восхищение и неверие. Она провела костяшками пальцев по бедру Вайолет, прижав ладонь к одной из татуировок. — Ты невероятна. В ответ она получила кривую ухмылку. Небольшую. Но настоящую. Вайолет подняла руку и убрала прядь волос Кейтлин за её ухо — нежно, без защиты, и это почти сломало её. Затем Кейтлин поцеловала её снова. Это был терпеливый поцелуй. Убеждающий. Такой, что говорил: «Я хочу запомнить это». Такой, что делал время несущественным. Она начала двигаться, медленно покачивая бёдрами, их влажные складки скользили друг о друга, клиторы соприкасались в ритме, который начинался мягко, а затем нарастал — невыносимо. Каждое движение было обдуманным, каждое сжатие бёдер — влажнее предыдущего. Вайолет выдохнула дрожаще: — Ох, чёрт... — прошептала она. — Это так... Но она не закончила. В этом не было нужды. Кейтлин вновь пропустила бёдра вперёд, прижалась ближе, её дыхание спёрло, когда их тела заскользили вместе с непристойным совершенством. Трение было сводящим с ума — скользкое, грубое, интимное. Беседа, сотканная из вздохов, стонов и покрасневшей кожи. Её руки бродили по телу Вайолет, кончики пальцев очерчивая изгибы, силу, татуировки. Она покрывала поцелуями шею Вайолет, её темп менялся — больше не нежный, больше не почтительный. Жажда расцветала между ними жарко и стремительно. — Ты вся горишь, — пробормотала Кейтлин у её кожи, голос теперь стал низким, испорченным желанием. — И такая чертовски мокрая. Вайолет рассмеялась, задыхаясь, с напряжением: — Так чего же ты ждёшь? Большего разрешения ей не требовалось. Кейтлин скользнула рукой между ними, пальцы раздвинули складки Вайолет, сначала лаская, а затем с привычной аккуратностью введя внутрь два пальца. Вайолет вскрикнула, бёдра её дёрнулись навстречу движению, голова запрокинулась, каждую мышцу свело напряжением. — Боже, да, — простонала она. — Вот так... не останавливайся. Кейтлин повиновалась. Её ритм стал глубже, пальцы изгибались с выверенной точностью, а большой палец нашёл клитор Вайолет и принялся выводить вокруг него те же сокрушительные круги, что всегда доводили её до предела. Тело Вайолет отозвалось мгновенно — мышцы напряглись, бёдра задрожали, влажный жар пульсировал вокруг руки Кейтлин. Её глаза открылись, уставившись на Кейтлин с таким видом, будто только её взгляд мог помочь вынести это наслаждение. И тогда Кейтлин наклонилась ближе, губы коснулись её уха: — Дай мне почувствовать, как ты кончаешь на моих пальцах. Вайолет вздохнула, оказавшись на самой грани. А Кейтлин продолжала. Глубоко. Неумолимо. Сосредоточенно. Пока Вайолет не разлетелась на части под ней с криком, наполнившим комнату, её тело сотрясалось, обмякая на простыни, пока волны наслаждения разрывали её изнутри. Кейтлин не отстранилась. Ещё нет. Она придерживала её, целовала в висок, позволяя Вайолет прожить каждую последнюю дрожь. И лишь когда отзвуки удовольствия утихли, она медленно вынула пальцы — мокрые и дрожащие — и поднесла их к своим губам. Она облизала их, не отрывая взгляда. Вайолет медленно моргнула, её тело было расслабленным и уставшим, голос хриплым. — Ты просто нереальна. Кейтлин наклонилась ниже, коснувшись носом её носа с тихой, затаившей дыханье улыбкой. — Нет, — прошептала она. — Это ты. Час спустя, когда солнце уже таяло за окнами, они начали снова. Вайолет стояла на краю кровати, закрепляя хекстрап на бёдрах: обтекаемая модель Кирамман тихо загудела, оживая. Кейтлин смотрела на неё с матраса, с широко раскрытыми глазами, уже готовая и сияющая, её бёдра были влажными от предвкушения. Она без колебаний потянулась к ней. — Я хочу чувствовать тебя. Всю тебя. И Вайолет дала ей это. Первый толчок был медленным, обдуманным. Вайолет резко вдохнула, когда технология активировалась — нейросвязь, синхронизация, электрический ток. Каждое сжатие киски Кейтлин вокруг неё пульсировало в её теле, как её собственное. Не симуляция. Не отстранённость. Реальность. Её бёдра дёрнулись. — Чёрт, — выдохнула она, дыхание перехватило. — Ты ахуеть как хороша, Кейт. Кейтлин простонала под ней, пальцы провели вдоль её позвоночника. — Хорошо, не сдерживайся, — прошептала она, уже разбитая. — Трахай меня по-настоящему. И Вайолет так и сделала. В итоге они оказались на полу — одежда разбросана, колени горят от трения о дерево, Кейтлин стояла на четвереньках, запрокинув голову, умоляя. Вайолет двигалась за ней, крепко держа её за бёдра, шлепки кожи и ремней отдавались эхом в полумраке комнаты. Ритм был жёстким, идеальным, Вайолет тяжело дышала, прижавшись к плечу Кейтлин. Пик нахлынул резко и быстро. — Я сейчас кончу, — Вайолет выдохнула, впиваясь пальцами в плоть Кейтлин. Кейтлин посмотрела через плечо, раскрасневшаяся и открытая. — Сделай это. Кончи в меня. Вайолет кончила резко, впившись зубами в плечо Кейтлин, когда оргазм пронзил её насквозь — тело свело, наслаждение обрушилось, как волна. Она рухнула вперёд, грудью к спине Кейтлин, обе дрожали, не в силах отдышаться. Комната уже погрузилась во тьму, освещённую лишь звёздами и луной за окном. На этот раз Кейтлин была сверху — медленно ездила на Вайолет, бёдра её двигались плавными, неторопливыми волнами. Хекстрап всё ещё тихо гудел между ними, и каждый поворот её тела заставлял Вайолет задыхаться. Кожа их липла от пота, бёдра дрожали под тяжестью всего пережитого за день. Руки Вайолет двигались лениво: вверх по бёдрам Кейтлин, по талии, вдоль рёбер — пока не нашли её грудь. Она провела большими пальцами по соскам, вырывая сначала всхлип, потом стон. — Ты так чертовски красива, — хрипло выдохнула Вайолет, не отрывая взгляда. Кейтлин опустила голову, застонав: — Ты тоже. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Наслаждение не спешило — оно поднималось медленно и неизбежно, терпеливо, как прилив. Когда Кейтлин снова кончила — тело её задрожало, кулаки впились в грудь Вайолет — та почувствовала всё. Каждую пульсацию. Каждый крик. Каждое напряжённое, мокрое сжатие. Это снова подтолкнуло её к краю. Она прижала Кейтлин ближе, когда оргазм накрыл и её — на этот раз менее яростно, скорее как капитуляция. Позже, уже в постели, Кейтлин свернулась калачиком у груди Вайолет, обе оглушённые, тёплые, тела их гудели от усталости и чего-то ещё. Чего-то тяжёлого. Сладкого. — Не чувствую ног, — пробормотала Кейтлин, голос её уже плыл где-то на грани сна. — А у меня спина отваливается, — ответила Вайолет, лениво проводя рукой по её спине. Они тихо рассмеялись — низко, почти беззвучно, переплетённые друг с другом, комната всё ещё густая от жары и запаха всего, что они вложили друг в друга. Будет время принять душ. Поговорить. Перевести дыхание. Но пока Вайолет крепко держала Кейтлин, одной рукой на её бедре, а хекстрап всё ещё слабо вибрировал между ними. Она наклонила голову и прошептала прямо в волосы Кейтлин: — Думаешь, найдутся в тебе силы на ещё один раз? Кейтлин медленно подняла глаза. Взгляд её сверкнул — опасно и ярко. — Проверь.

х-х-х

Было поздно. Так поздно, что всё вокруг смягчилось. Время замедлилось, пока сам воздух не стал густым от тишины и тепла. Домик спал. Снаружи деревья шептались в темноте, а где-то далеко сова раз крикнула — и растворилась в тишине. Внутри единственным светом была маленькая лампа на тумбочке: тёплая, золотистая, мягко льющаяся на простыни и обнажённую кожу. Кейтлин спала. Свернувшись на боку, одна рука под щекой, дышала глубоко и ровно. Простыня небрежно прикрывала бёдра, всё остальное оставалось открытым — спина поднималась и опускалась в тихом ритме. Волосы растрёпаны. Губы чуть приоткрыты. В таком виде она казалась моложе. Или, может, просто... беззащитной. Вайолет сидела у изножья кровати, скетчбук лежал на колене, карандаш двигался медленно и уверенно. Она не рисовала неделями. Может, даже дольше. Скетчбук она сунула в сумку в последний момент, зажав между худи и мятой майкой, не думая, что вообще к нему прикоснётся. Но теперь, в этой тихой комнате, наполненной запахом сосны, светом лампы и ровным дыханием Кейтлин, она не могла не рисовать. Сначала — изгиб позвоночника. Тень под лопаткой. Потом — мягкая впадина талии, очертания рта во сне, та самая нежность, которой Вайолет никогда не видела, когда Кейтлин бодрствовала — там всё было острыми гранями и тщательно выстроенной бронёй. Её рука двигалась с благоговением, которого она не ощущала годами. Будто тело вдруг вспомнило, как можно хотеть мягко. Будто она вытягивала из тишины что-то настоящее. Позволяя карандашу сказать то, что её рот не умел выговорить. Она не спешила. Не говорила. Просто смотрела. И рисовала. И когда карандаш замер над линией челюсти Кейтлин, в груди у Вайолет глухо заныло — медленно, глубоко, неизбежно. Потому что она была влюблена. В ту самую девушку, с которой она когда-то сцеплялась в переговорных и на благотворительных гала вечерах. С той, что однажды назвала её безрассудной — будто это было проклятием. С той, в которую Вайолет клялась себе — клялась — никогда не влюбляться. И всё же. Вот она здесь. Рисует её в два часа ночи, в домике, построенном для тишины, и всё её тело тихо распускается по швам. Кейтлин пошевелилась во сне — лёгкое движение, морщинка между бровями, будто ей снилось что-то, ускользающее от памяти. Вайолет улыбнулась — беспомощно, нежно. Дорисовала последнюю линию, аккуратно закрыла скетчбук и отложила его в сторону. Потом вернулась в постель, стараясь не разбудить Кейтлин. Скользнула под одеяло в то тёплое место, что та оставила. Не коснулась её. Пока нет. Просто смотрела, как та дышит, в золотистой тишине ночи, которая, казалось, принадлежала только им двоим. Боже, помоги мне, — подумала она. — У меня никогда не было шансов. Так это стало ритуалом. Не тем, что Вайолет планировала — она не из тех, кто верит в ритуалы, — но тем, что происходило само собой. Как инстинкт. Как мышечная память. Кейтлин засыпала — и Вайолет тянулась к блокноту. Иногда глубокой ночью, как в тот первый раз: комната освещена одной тихой лампой, лес за окном давит мягко, живо. Иногда днём: Кейтлин свернулась на диване, книга полураскрыта у неё на коленях, ноги запутаны в вязаном пледе, в котором она клянётся, что не нуждается. Вайолет будет где-то рядом — сидеть на полу, скрестив ноги, или свернётся в кресле у окна — и, не замечая, уже будет держать карандаш в руке. Всегда один и тот же сюжет. Всегда одно и то же чувство в груди. Она говорила себе, что дело в свете. В практике. В форме. Но это была ложь. Дело было в Кейтлин. В том, какой неподвижной она становилась во сне. Как груз, который она несла — всё это давление, вся эта выправка — спадал с неё в тот миг, когда смыкались веки. Во сне не было игры. Не было поз, которые надо держать. Было только дыхание. Только нежность. Вайолет снова и снова рисовала одни и те же детали — изгиб шеи Кейтлин, нежную тень ключицы, тишину её губ. Она знала эти линии наизусть. И всё равно рисовала их заново. Речь шла не о том, чтобы запечатлеть. Речь шла о том, чтобы помнить. Она никогда не показывала эти рисунки. В этом сокрытии было что-то священное. Что-то слишком честное, чтобы выдержать дневной свет. Будто сам акт — видеть Кейтлин, по-настоящему видеть — уже был самым уязвимым поступком в жизни Вайолет. Потому что Вайолет знала, как это работает. Знала, что мир не отдаёт тебе то, что ты любишь, без боя. И даже если ты выстоишь — он не даёт никаких обещаний. Поэтому она рисовала её. Ночь за ночью. Пока это не стало единственным способом сказать «я тебя люблю» — не произнося ни звука.

х-х-х

Утренний свет мягко разлился по домику — тонкий, золотистый, просачивался сквозь занавески, будто слишком вежливо, чтобы по-настоящему будить кого-либо. Кейтлин медленно села, тело её потянулось с тихим протестом, глаза моргали, прогоняя остатки сна. Рядом Вайолет всё ещё спала без задних ног. Одна рука беспечно раскинулась по подушке, лицо наполовину зарыто в простыни, розовые волосы — полный хаос. Она посапывала, тихо и упрямо, тем самым звуком, который раньше раздражал Кейтлин, а теперь она тайно его обожала. В этом было что-то бескомпромиссное. Конечно, Вайолет не могла спать тихо. Она вообще ничего не делала тихо. Ни любовь, ни гнев, ни сон. Это было... её. И от одного лишь взгляда на неё у Кейтлин слегка сжалось сердце. В комнате пахло сосной, кожей и дымом от камина, который они оставили тлеть прошлой ночью. Простыни переплелись вокруг их ног. Мир застыл. Кейтлин тихо слезла с кровати, конечности её ныли, а разум всё ещё был окутан той сладкой дымкой, когда сон ещё не отпустил до конца. Она потянулась к ближайшей одежде — одному из худи Вайолет — и натянула его через голову. Оно болталось на ней, почти доходя до бёдер, и пахло стиральным порошком, дымом и чем-то несомненно Вайолет. Она на секунду зарылась носом в ткань, вдыхая слишком глубоко, и ненавидела, насколько ей это нравится. Ненавидела, как сильно она скучает по ней — даже когда та всего в пяти футах. Босиком она прошла через домик к открытой сумке на стуле. Только это была не её сумка. Это была сумка Вайолет. И прямо сверху, наполовину спрятанный под фланелевой рубашкой, лежал чёрный скетчбук. Сердце у Кейтлин подпрыгнуло. Она замерла. Потом, медленно, будто блокнот мог рассыпаться у неё в руках, вытащила его и открыла. Первая страница перехватила дыхание. Это была она. Спящая. В этой самой кровати. Две ночи назад. Нарисовано бережно — линии мягкие, неуверенные, будто Вайолет боялась надавить слишком сильно. Будто не хотела заканчивать. Будто хотела остаться в этом моменте навсегда. Кейтлин перевернула страницу. И снова она. И снова. И снова. Её лицо. Шея. Руки. Рот. Глаза, сомкнутые во сне, кривая улыбка, завиток волос у уха, который она не успевала пригладить. Дюжина её образов — все запечатлены в тишине. Пальцы Кейтлин замерли на странице. В груди что-то расцвело. Медленно. Просторно. Это не был восторг. Не был и шок. Это была гравитация. Она почувствовала, что её видят. Не восхищаются. Не желают. А именно видят. Такой, какая она есть, когда за ней никто не следит. Она никогда раньше не видела себя такой. Ни через призму желания, ни через восхищение, ни через любопытство. А через любовь. Не громкую. Не отчаянную, не показную — ту, к которой она привыкла. А тихую. Терпеливую. Настоящую. Нарисованную в молчании. Выбранную без пафоса. Она опустилась в кресло у окна, блокнот всё ещё лежал у неё на коленях, руки мягко касались страницы. И пыталась понять, как нечто столь малое может ощущаться бесконечным. Потому что Кейтлин и раньше видели. Восхищались. Желали. Осыпали вниманием. Потому что Кейтлин и раньше была с женщинами. Многими. Достаточно, чтобы отличать внимание от интереса, новизну — от нужды. Но никто из них никогда не смотрел на неё так. Никто из них никогда не хотел оставить её у себя. Никто из них не был Вайолет. Вайолет, которая двадцать лет вгрызалась ей в кожу. Которая тыкала в её слабые места, насмехалась над её пиджаками, закатывала глаза на всё, во что та верила. Вайолет, которая женилась на ней по расчёту — и в итоге оказалась рядом в одной постели. Вайолет, которая заснула рядом, даже не подозревая, что оставила своё сердце здесь — в графите и бумаге. Кейтлин снова взглянула на неё. Та всё ещё спала — рот приоткрыт, одна нога свисала с кровати, будто вызывая на дуэль. И в груди у Кейтлин снова сжалось то странное, пугающе нежное чувство. Боже, — подумала она, — ты меня разрушишь. И впервые ей было всё равно. Вайолет всё ещё посапывала. Всё ещё уткнувшись лицом в подушки. Одна нога угрожающе торчала из-под одеяла. И в груди у Кейтлин снова сжалось то странное, пугающе нежное чувство. Через несколько минут Вайолет медленно зашевелилась, рука её потянулась через кровать в поисках чего-то тёплого. Пальцы нашли только смятые простыни. Она моргнула, сонно приоткрывая сначала один глаз, потом второй, и нахмурилась от утреннего света. И тут донёсся звук — перелистываемые страницы. Она повернула голову на этот звук. И замерла. Кейтлин сидела в кресле, худи сползало с одного плеча, ноги подобраны под себя, чёрный блокнот Вайолет лежал у неё на коленях. Пальцы всё ещё касались страницы. Желудок у Вайолет перевернулся. Она резко села, простыня соскользнула с груди. — Чёрт... Кейтлин подняла глаза. И не закрыла блокнот. Не спрятала его. Не извинилась. Вместо этого её голос прозвучал мягко: — Ты никогда не говорила, что рисуешь так хорошо. Вайолет смотрела на неё, оцепенев. — Я хотела убрать его прошлой ночью. Я... чёрт, я всегда убираю, просто... — Мне они нравятся, — сказала Кейтлин, всё ещё листая страницы. — Я серьёзно. В её тоне не было насмешки. Не было вызова. Было благоговение. Вайолет плотнее прижала простыню к себе, вдруг остро осознав, как громко стучит её сердце. — Это же просто... просто наброски. — Они прекрасны, — сказала Кейтлин. — Они настоящие. Ты видела меня так, как я даже не знала, что существую. Вайолет не могла на неё смотреть. Горло сжалось, сердце колотилось так громко, что заглушало всё вокруг. Она пробормотала: — Я не могла остановиться. Кейтлин подняла на неё взгляд. — Что? — Я всё время говорила себе, что перестану рисовать тебя, — прошептала Вайолет, почти неслышно. — Но потом ты засыпала... или вздыхала... или делала вот это движение рукой, когда читаешь — и я тянулась к скетчбуку, даже не думая. Будто моё тело уже знало, чего хочет. Кейтлин улыбнулась — но не самодовольно. Тепло. Открыто. — Знаешь, — тихо сказала она, — обо мне писали песни. Присылали стихи. Цветы. Одна девушка даже слетала во Флоренцию, потому что я однажды сказала, что люблю тамошнее мороженое. Вайолет закатила глаза. — Боже. — Но никто никогда не рисовал меня, — продолжила Кейтлин, голос стал ещё тише. — Не так. Не с такой... заботой. Тогда Вайолет посмотрела на неё. Посмотрела, как утренний свет ловится на её ресницах, как она всё ещё держит блокнот — будто это святыня. — Я не знала, как ещё сказать это, — произнесла Вайолет. Кейтлин встретила её взгляд. — Сказать что? Вайолет сглотнула. — Что я люблю тебя. Она посмотрела на неё тогда. Посмотрела, как утренний свет ловится на её ресницах, как она всё ещё держит блокнот — будто это святыня. Вот. Высказано. И вдруг всё вокруг стало слишком неподвижным. Кейтлин замерла — всего на секунду, не от паники, а будто слова эти упали ей прямо на грудь, и теперь она ощущала их вес. Вайолет поспешила заполнить тишину, отводя глаза. — Тебе не нужно отвечать тем же. Я тебя знаю. Ты... всё держишь внутри. Так ты устроена. Кейтлин открыла рот, но Вайолет продолжала, пытаясь сделать голос лёгким — небрежным, саркастичным, в броне. — Сара сказала мне, что ты не влюбляешься, — добавила она с сухим смешком. — Говорила, ты слишком осторожна для этого. Слишком холодна. Слишком Кирамман. Брови Кейтлин сошлись. — И ты веришь Саре? Вайолет замялась. — Я не знаю, во что верю. Вышло тише, чем она хотела. Слишком честно. Тишина снова растянулась — густая, уязвимая. Кейтлин аккуратно закрыла блокнот и встала. Её шаги по деревянному полу были тихими, намеренными, и она не остановилась, пока не оказалась снова в постели — прямо перед Вайолет, лицом к лицу. Смотрела на неё так, будто вновь запоминала каждую черту. И тогда, с той же бесящей невозмутимостью, что всегда её сопровождала, но с чем-то сырым под ней, Кейтлин сказала: — Ну, я не люблю Сару. Вайолет моргнула. Кейтлин слабо улыбнулась. — Но я люблю тебя. Это не было громко. Не было драматично. Не было ни фейерверков, ни речей. Просто это. Просто. Правдиво. И на мгновение Вайолет забыла, как дышать. Что-то внутри неё треснуло — медленно, глубоко, неотвратимо. Она снова почувствовала себя девятилетней: растрёпанной, с коленями в ссадинах, слишком громкой, слишком яркой — и смотрела, как та самая безупречная девочка с чётким голосом и идеальной осанкой отвечает на каждый вопрос в классе, будто ей принадлежит весь чёртов мир. И Вайолет тогда ненавидела её за это. По крайней мере, так она себе говорила. Но на самом деле? У неё был влюблённый до глупости, детский, лунных размеров краш на Кейтлин Кирамман и её дурацкий идеальный почерк. Потом ей было четырнадцать — она сидела в тёмном чулане, сердце колотилось в горле, руки дрожали, когда она впервые поцеловала Кейтлин. Это было неловко, захватывающе и слишком быстро, но Кейтлин ответила на поцелуй. И в тот миг Вайолет подумала: «Вот оно. Начало чего-то, что продлится вечно». Потом настал семнадцатый год. Она снова поцеловала её — смело, безрассудно, будто годы не прошли, будто тоска не обросла зубами. Она наклонилась, сердце стучало так, что, казалось, вырвется наружу, и была уверена: на этот раз Кейтлин тоже это почувствует. Но Кейтлин отступила. — Я не испытываю к тебе таких чувств, — сказала она тихо, осторожно, будто пыталась защитить себя. Вайолет замерла. На секунду — ни движения, ни дыхания. Потом резко поднялась и ушла, сжав кулаки, с каждым шагом чувствуя, как сердце раскалывается на осколки. А теперь... Теперь она здесь. Двадцать с чем-то лет, растрёпанная, напуганная... но любимая. По-настоящему любимая. Кейтлин сидела перед ней — без макияжа, мягкая в утреннем свете, держала блокнот Вайолет так, будто это сокровище, и говорила, что любит её, будто это не трудно. Будто за этим не стоит история. Будто между ними не было войны. — Скажи ещё раз, — прошептала Вайолет, не заботясь, насколько отчаянно это прозвучало. Кейтлин протянула руку и нежно провела большим пальцем по её щеке. — Я люблю тебя. И в один и тот же вздох что-то разбилось — и зажило. Вайолет, та самая девчонка, что никогда не замолкала, у которой всегда был ответ наготове, которая прожила всю свою чёртову жизнь как кульминация шутки, на этот раз ничего не сказала. Она просто наклонилась вперёд и поцеловала её. Это было похоже на облегчение. На то, как годы складываются сами собой. На первый поцелуй. На то, как каждая версия её наконец находит одного и того же человека — ждущего по ту сторону. Потому что теперь — наконец-то — она получила её.

х-х-х

Дни сливались воедино — самым лучшим образом. Они просыпались вместе с солнцем, спутанные хлопковыми простынями, в воздухе пахло сосной и землёй, просачивающейся сквозь приоткрытые окна. Домик поскрипывал и оседал вокруг них, будто живой — весь из старого дерева и тишины, если не считать тихого щебета птиц или шороха оленя, пробегающего мимо. Кейтлин всегда первой потягивалась — длинно, изящно, как кошка, а Вайолет всегда стонала, будто её только что вытащили из могилы. — Доброе утро, дорогая, — бормотала Кейтлин, отгоняя сон с глаз. — Угх, — отвечала Вайолет. — Скажи мне ещё что-нибудь — и я тебя укушу. Они готовили завтрак вместе — или, точнее, Кейтлин пыталась. Она отмеряла ингредиенты с педантичной точностью, аккуратно переворачивала омлеты и поправляла хватку Вайолет ножом, как раздражённый шеф-повар. — Ты пытаешься оскорбить само искусство кулинарии? — спрашивала Кейт, наблюдая, как Вайолет голыми руками запихивает тосты в духовку. Вайолет ухмылялась, глаза сверкали: — Ты же обожаешь мои яйца хаоса. — Я их терплю. — В прошлый раз ты стонала. — По совершенно другим причинам. Иногда они ходили в походы. Кейтлин — в дорогих ботинках, с аккуратно сложенной картой в заднем кармане; Вайолет — в рваных шортах и худи, которое стоило выбросить ещё лет пять назад. Вайолет постоянно сходила с тропы. Кейтлин всегда шла следом, ворча себе под нос, но улыбаясь, когда Вайолет не видела. Они целовались у водопадов и вырезали свои инициалы на коре дерева, о котором обе клялись никому не рассказывать. Они купались в ледяной реке. Кейтлин визжала, когда Вайолет плескала на неё воду. Вайолет сказала, что Кейтлин звучит как дорогой чайник. Кейтлин толкнула её под воду. Вайолет чуть не расплакалась от смеха. Ночи были медленнее. Теплее. Кейтлин читала вслух — в основном классику, иногда статьи, скачанные перед отъездом. Вайолет слушала, положив голову ей на колени, с закрытыми глазами, бормоча в ответ: «Боже, ты такая ботанша» и «Продолжай, мне нравится, как твой пафосный голос делает оскорбления горячее». Когда становилось холодно, они разжигали камин. Играли в карты. Вайолет жульничала. Кейтлин замечала. Вайолет отнекивалась. Тогда Кейтлин целовала её до тех пор, пока та не признавалась. Они занимались любовью так, будто у них было всё время мира — медленно, благоговейно, синяки расцветали на бёдрах, смех прятался между всхлипами, а Кейтлин шептала «я люблю тебя», будто не собиралась останавливаться никогда. И всё это время они игнорировали мир. Звонки от Сетта. Сообщения от Люкс. Письма с пометкой «срочно». Поток уведомлений, который Вайолет одним движением пальца отправляла в молчание, бросая телефон в ящик и заявляя: «Если им так нужно — пусть идут сюда с поисковым отрядом». Кейтлин не спорила. Она просто откидывалась на крыльце, в бокале — вино, волосы растрёпаны от пальцев Вайолет, и смотрела, как звёзды одна за другой просыпаются в небе. — Это безумие, — пробормотала Вайолет однажды ночью, свернувшись калачиком в худи Кейтлин, на два размера больше её. — Мы прячемся в лесу, как преступники. Кейтлин бросила на неё косой взгляд, с лёгкой усмешкой. — Технически мы просто в отпуске. — Технически мы подделали брак, а теперь влюбились. — Ну... тоже верно. Деревья редели. Сосны уступали место асфальту. Дикая природа отступала дюйм за дюймом, будто цеплялась за них, не желая отпускать. Чем дальше они ехали, тем тяжелее становился воздух. Цивилизация обладала гравитацией — и тянула сильно. Вайолет смотрела в окно, один ботинок вызывающе торчал на приборной панели, несмотря на недавние протесты Кейтлин. Пальцы её отстукивали рассеянный ритм по бедру — одни и те же две ноты снова и снова, будто она могла заглушить вопросы звуком. Кейтлин молчала за рулём. Руки — твёрдые. Осанка — безупречная. Солнцезащитные очки скрывали усталую тень под глазами. В зеркале заднего вида последние отблески Йосемити таяли в тенях, деревья растворялись, свобода уходила в прошлое. Они не попрощались с ней. Ни одна из них не знала как. Потому что не существовало слов для того, что с ними там случилось. И не было плана на то, что будет дальше. Они собирались его составить. В этом ведь и был весь смысл отъезда. Уехать из города. Из шума. Из гравитации их фамилий и обеденных столов, где каждое блюдо подавалось с наследием. Они говорили себе, что наконец поговорят — по-настоящему — о том, что делать, как уйти, как придать всему этому хоть какой-то смысл. Но вместо этого? Они потерялись друг в друге. Позволили дням раскручиваться медленно — в ленивых утрах и ночах у камина, в босых ногах на деревянном полу и пальцах, скользящих по обнажённой коже. Готовили завтрак и не говорили о деньгах. Гуляли долго и не упоминали совет директоров. Целовались в дверных проёмах, на крыльце и посреди ничего — и мир казался слишком далёким, чтобы вмешаться. Любой план, который они думали составить... исчез где-то между общим одеялом и молчаливыми взглядами. Они не планировали. Они просто были. И теперь, когда дорога расстилалась перед ними, а сосны уступали место дорожным знакам и силуэтам небоскрёбов, реальность вползала обратно — медленнее, чем должна была, но неотвратимо. Они не говорили о том, что ждёт впереди. Не по-настоящему. Потому что правда была в том: у них не было плана. Они больше не могли притворяться в тех переговорных, играть роли, повторять заученные реплики, выставляя свои жизни на торги в сделке, в которую ни одна из них уже не верила. У них заканчивались способы продавать эту ложь. Слияние. Иллюзию контроля, облачённую в костюмы от кутюр и пресс-релизы. Но если они уйдут? Тогда что? Что останется от них без империи? Наконец Вайолет заговорила. Голос её был тихим. Осторожным. — Нам придётся продать. Акции. Всё. Кейтлин кивнула один раз. — И фонд. И места в советах. Вайолет выдохнула — скорее похоже на смех. — Мой отец устроит истерику. — Моя мать кинет ножом. Это вызвало у Вайолет лёгкую усмешку — проблеск чего-то знакомого. Но он исчез так же быстро. — И всё равно мы не будем знать, чёрт возьми, что с собой делать, — добавила она тише. Вот оно. Это самое «не знать». Страшнее богатства. Страшнее их семей. Тот самый пробел за пределами сделки. За пределами спектакля. Та часть, где им придётся быть настоящими — и понять, что это вообще значит. Они могли построить жизнь. Конечно. Но из чего? Из книг и набросков, за которые никто не платил? Из диплома, который Кейтлин не хотела, и наследия, от которого Вайолет всю жизнь пыталась убежать? Из имён, что всё ещё значили для мира больше, чем для них самих? Кем становится Кирамман, когда перестаёт играть роль? Кем становится Лейнс, когда больше не бежит? Внедорожник тихо гудел под ними. Асфальт тянулся вперёд. Деревьев уже не было — только дорога, указатели съездов и далёкий силуэт города, похожий одновременно на обещание и угрозу. Вайолет протянула руку через центральную консоль. Переплела свои пальцы с пальцами Кейтлин. Она не смотрела на неё. Не говорила. Но её хватка была крепкой. Уверенной. Большой палец Кейтлин коснулся её руки. Без слов. Только дыхание. Только тихий ритм двух людей, выбирающих друг друга в темноте. И ни одна из них ещё не знала — тогда не знала — что они не вернутся обратно в одиночку. Не по-настоящему. Они не знали, что нечто новое уже началось. Что-то маленькое. Почти незаметное. Что-то мягкое и растущее. Потому что где-то внутри Кейтлин, глубоко, скрытно, невероятно тихо, уже забилось новое сердце. Ребёнок. Начало того, о чём ни одна из них и мечтать не смела. То, что полностью перестроит их изнутри. Не только контракт. Не только план. А саму архитектуру их жизней. Это изменит всё. Потому что настоящая любовь никогда не приходит с инструкцией. Она лишь просит идти дальше — даже когда дороги не видно. И когда на горизонте показался силуэт Сан-Франциско, холодный и острый сквозь утреннюю дымку, ни одна из них не поняла, что земля уже дрогнула под их ногами. Перемены уже начались. Они просто ещё не почувствовали толчка.