99,999% — Да Пошло Оно
5 ноября 2025 г., 06:06
Прошло две недели с Йосемити.
Две недели с тех пор, как воздух в последний раз казался по-настоящему лёгким для дыхания. С тех пор, как тишина была мягкой, а не напряжённой. С тех пор, как их телефоны не вибрировали каждые пять секунд от напоминаний, юридических сводок или завуалированных «проверок» от родителей — на деле обычного корпоративного надзора под видом семейной заботы.
И чёрт, как же они вымотались.
Не та усталость, которую можно снять дневным сном. Это было утомление до костного мозга. Экзистенциальное. Такая изнурённость, что приходит от постоянной улыбки перед людьми, желающими тебя заполучить, от игры в компетентность, будто ты марионетка на ниточках, от ежедневного пробуждения с вопросом: «Неужели это всё?»
Они не произносили этого вслух. Не прямо. Но это витало в том, как Кейтлин иногда слишком долго смотрела в потолок по ночам. В том, как Вайолет закуривала сигарету и забывала её докурить. Будто что-то внутри них медленно, но неотвратимо трескалось.
И самое паршивое? Им больше не было дела до наследия. Ни до заседаний совета директоров, ни до пресс-релизов, ни до рукопожатий с мужчинами, от которых пахло чересчур дорогими духами и старыми деньгами. Те реплики, что они раньше произносили в идеальной синхронизации, теперь казались чужими на языке.
Потому что притворство перестало быть игрой в тот самый момент, когда чувства стали настоящими.
Раньше это было легко. Ну, по крайней мере, легче. Когда они могли убеждать себя, что всё это просто игра. Просто слияние. Просто контракт с бонусами и взаимным презрением. Натренированные улыбки на благотворительных балах. Держание за руку перед камерами. Шутки шёпотом за ужинами с инвесторами. Всё это было терпимо — даже живым — потому что ничего из этого не имело значения.
А теперь?
Теперь имело. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждая маленькая доброта. Всё значило слишком много.
Что, разумеется, немедленно вогнало обе семьи в полный коллапс.
Мать Кейтлин назвала это «срывом стратегической синергии». Родители Вайолет обвинили её в «эмоциональной безрассудности». А какой-то несчастный — скорее всего, юрист или, может, Люкс в особенно невыносимый день — вообще употребил фразу «корпоративное дезертирство с репутационными последствиями».
Вайолет чуть не швырнула телефон под колёса.
Формально их не посадили под домашний арест — они же взрослые, — но давление? Оно стало ещё хуже. Постоянное. Обёрнутое в вежливость и юридический жаргон, упакованное в льняные пиджаки и разочарование. Это уже не ощущалось как обязанность. Это было похоже на очень дорогую удавку.
И их ассистенты ничуть не помогали.
Люкс продолжала пытаться «оптимизировать расписание Кейтлин для минимизации ущерба», а Сетт посылал Вайолет сообщения каждый час с обновлениями, о которых та не просила: «встреча с отцом перенесена на четверг» и «от тебя ждут присутствия на ужине по подготовке к третьему кварталу, дресс-код обязателен».
«Убейте меня», — написала Вайолет. Потом стёрла. А потом навсегда включила режим «Не беспокоить».
Кейтлин перестала отвечать на письма. Вайолет перестала их читать. Ни одна из них не спала спокойно с тех пор, как вернулась.
Тишина гор, их дыхание, свобода, что приходила с ощущением, будто ты ни к чему не привязан... всё это теперь казалось выдумкой. Галлюцинацией от избытка воздуха и недостатка шума.
И под всем этим хаосом всё ещё были... они.
Избитые, задыхающиеся, цепляющиеся друг за друга.
Всё ещё влюблённые. Глупо, эгоистично, упрямо.
Всё ещё пытающиеся поддержать друг друга, пока всё остальное тянет их вниз.
Однажды утром Кейтлин стояла у окна в доме, который у них так и не было времени украсить, сжимая в руках кружку кофе, будто та могла помешать ей раствориться. Перед ней простирался горизонт из стекла и серого — вид, который раньше казался ей впечатляющим. Теперь он просто выглядел... холодным.
Что мы вообще делаем?
Мысль была не новой. Но в последнее время она приходила с клыками. Висела в воздухе, как дым.
Плана у них не было. Вообще. Ни на побег, ни на то, чтобы остаться. Ни на то, что случится, если они вдруг действительно уйдут от компаний и будущего, высеченного для них, как надгробиях.
Продажа их акций стала бы юридическим и финансовым кошмаром. Были контракты. Клаузулы. Кровь. Чистый уход — это была фантазия.
И всё же, как никогда раньше, это начинало казаться единственным разумным выходом.
Уйти.
Не друг от друга.
От всего остального.
Позади неё Вайолет снова свернулась калачиком на полу — босиком, скрестив ноги, в потрёпанной футболке Bring Me the Horizon, сползающей с одного плеча, будто ей было наплевать на приличия. На коленях у неё лежал раскрытый альбом, а карандаш медленно и уверенно выводил линии.
Она рисовала Кейтлин. Опять.
И на этот раз рядом с изгибами её скулы и ключицы были выведены строчки текста:
«Так что тащи меня хоть сквозь ад,
лишь бы держать тебя за руку.
Я пойду за тобой — я под твоим заклятьем.
Брось меня в пламя —
я всё равно пойду за тобой, пойду за тобой»
Она всегда говорила, что не хотела этого — просто рука сама... тянулась туда. Как мышечная память. Как гравитация. Но это стало ритуалом. Утешением. Честно? Тайной формой поклонения. Каждый раз, когда Кейтлин засыпала на диване или отворачивалась больше чем на тридцать секунд, Вайолет рисовала её. Наполовину одержимость. Наполовину молитва.
Кейтлин никогда не упрекала её за это. Но замечала.
Видела, как Вайолет прячет альбом в сумку, будто это контрабанда. Как напрягается, если кто-то подходит слишком близко. Поэтому несколько дней назад — когда Вайолет выскочила за кофе — Кейтлин заказала новые материалы. Карандаши. Бумагу. Уголь. Чернила. Ничего показного. Ничего с логотипами. Просто то, что нравилось Вайолет. Посылка должна была прийти завтра.
И впервые за долгое время Кейтлин почувствовала, что делает что-то правильно. Что-то, что не зависело от условий и не требовало игры. Что-то, для чего не нужны ни пресс-релиз, ни отчёт за квартал. Просто... забота.
Она отвернулась от окна, притянутая чем-то тихим и магнитным. Вайолет, растрёпанная и сосредоточенная, купалась в золотом свете, льющемся сквозь окно; скулы её ловили его, будто картина, которую уже наполовину написали. Она выглядела мягкой. Опасной. Священной.
Как я вообще сюда попала?
Не в этот дом. Не в этот брак. Не в эти взаимные бизнес-интересы, маскирующиеся под историю любви.
А вот это. Эта версия себя. Та, что чувствует слишком много и говорит слишком мало. Та, что просыпается, любя кого-то, и засыпает, гадая — не сегодня ли рухнет всё окончательно.
— Ты пялишься, — пробормотала Вайолет, не поднимая глаз.
— Мне позволено.
Губы Вайолет дрогнули в усмешке.
— Преимущества брака с музой собственного художника.
Кейтлин бесшумно подошла и села рядом на паркет.
— Какой это раз?
— Семнадцатый, — Вайолет ответила мгновенно. — Но последние два не в счёт. Я испортила тебе рот.
Кейтлин приподняла бровь.
— Это один из способов так сказать.
— У тебя сложный рот, — буркнула Вайолет, переворачивая страницу.
Между ними раскинулось молчание — привычное и почти нежное.
Потом Вайолет спросила, всё ещё глядя вниз:
— Думаешь, мы реально сможем уйти?
Кейтлин не ответила сразу. Что тут скажешь, чтобы не прозвучало ни как мечта, ни как ложь?
— В некоторые дни, — медленно произнесла она, — мне кажется, мы обязаны уйти. В другие... будто мы проскочили съезд ещё много лет назад.
Вайолет положила карандаш.
— Я не знаю, кто я без всего этого. Без встреч. Без хаоса. Без паники.
— Ты — это ты, — сказала Кейтлин. — С этим или без.
— А ты?
— Я просто устала.
Они посмотрели друг на друга — по-настоящему посмотрели. В этом взгляде не было уверенности. Не было великого озарения.
Было лишь что-то живое. Невыносимо настоящее.
Любовь, пережившая спектакль. Любовь, выдержавшая весь этот шум и отказавшаяся сжиматься.
Вайолет прижалась головой к плечу Кейтлин.
— Скучаю по горам, — прошептала она.
Кейтлин опустила щеку на её волосы.
— Я скучаю по нам в горах.
Она всё ещё чувствовала запах шампуня, который Вайолет стащила из хижины. Всё ещё слышала её смех над пригоревшими блинами и ледяной водой реки. Та версия их самих не ощущалась как игра.
Вайолет чуть пошевелилась, прижавшись щекой к плечу Кейтлин, будто ей нужно было это прикосновение, чтобы просто не упасть.
— Мы могли бы вернуться, — пробормотала она. — Не навсегда. Но хотя бы... выбраться. Сбежать, даже если всего на неделю.
Кейтлин тихо выдохнула — не совсем вздох.
— И что? Откроем книжный магазин? Будем жить вне цивилизации?
— Я буду рисовать вывески. А ты... наверное, наведёшь идеальный порядок в кладовке.
Кейтлин чуть улыбнулась.
— Я составлю график уборки. А ты его проигнорируешь.
— Я его подожгу.
— Видишь? — прошептала Кейтлин. — Семейное счастье.
Тишина вернулась, но теперь она была плотнее. Тяжёлая, но тёплая.
— Я не шучу, — сказала Вайолет. — Я постоянно об этом думаю. Каково это — ничего никому не быть должной. Не принадлежать никому.
Взгляд Кейтлин скользнул по беспорядку на полу — обломки карандашей, пятна чернил, искусство, которое никто никогда не увидит. Её голос был едва слышен:
— Я тоже об этом думаю.
— Да?
— Больше, чем должна.
Вайолет приподняла подбородок, ровно настолько, чтобы поймать выражение лица Кейтлин.
— Так что тебя останавливает?
Кейтлин замялась.
— Страх. Вина. И этот голос в голове, который подозрительно похож на мамин.
— Чёрт, — пробормотала Вайолет. — То же самое.
Кейтлин повернулась к ней.
— Раньше я думала, что проблема — мы сами. Что, может, если бы мы были менее хаотичными, менее собой, всё это не было бы таким трудным.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что мы — единственное настоящее в этом всём.
Эти слова ударили Вайолет прямо в грудь.
Она не ответила вслух. Просто взяла руку Кейтлин, поднесла её к губам и поцеловала костяшки — как благодарность, как обещание или и то, и другое сразу.
Кейтлин смотрела на неё.
— Ты стала рисовать чаще.
— Опять шпионила?
— Я не шпионила, — с достоинством возразила Кейтлин. — Просто... он лежал там. Сам просился в руки.
Вайолет криво усмехнулась.
— Врунья.
— Может, чуть-чуть.
Вайолет провела пальцами по ладони Кейтлин, водя кончиками по линиям жизни, будто они могли открыть ей что-то, чего она ещё не знала.
— Не знаю, почему я всё рисую тебя. Просто... не могу не рисовать.
— Почему именно я? — спросила Кейтлин. Это не был вызов. Почти шёпот.
Выражение лица Вайолет изменилось. Не от смущения — от благоговения.
— Потому что ты единственное в этой жизни, что не кажется мне фальшивым.
Кейтлин опустила глаза, моргая слишком быстро. Слова ударили точно в цель.
— Ты ужасно пускаешь людей внутрь, — мягко добавила Вайолет, почти с дразнящей ноткой. — Всегда была такой.
— Может, я просто ждала того, кто умеет вышибить дверь.
— Или нарисовать её открытой.
Кейтлин рассмеялась — устало, но с такой нотой, что походило на надежду.
— Поехали, — вдруг сказала Вайолет. — Скоро. Пока не забыли, как это ощущается.
Кейтлин сжала её руку.
— Ладно. Поехали.
Они не обсуждали детали. Не говорили о сроках. Не вспоминали империю за спиной и бурю, что ждала впереди.
Они просто сидели здесь, свернувшись на паркете, сцепив руки, дыша одним воздухом, с сердцами — растрёпанными и распахнутыми настежь.
И сейчас, хоть ещё ненадолго, этого было достаточно.
х-х-х
Всё началось с мелочей. Сначала Кейтлин решила, что это просто усталость. Вполне логично, учитывая, во что превратилась их жизнь в последнее время. Она чувствовала усталость — постоянную — даже после восьми часов крепкого сна. Её конечности будто налились свинцом, мысли стали вязкими, словно тело двигалось сквозь патоку. Но стресс ведь так влияет, верно? Так она себе и говорила. Просто стресс. Ничего особенного. А потом началась тошнота. Не настоящая болезнь. Просто волны. Назойливые, подкрадывающиеся волны, от которых её то и дело мутило от самых неожиданных вещей. Сначала она свалила вину на кофе Вайолет. — Тебе обязательно класть туда столько корицы? — пробурчала она однажды утром, вздрогнув, когда запах ударил её, будто кулаком в лицо. Вайолет приподняла бровь. — Ты вчера сама просила добавить корицы побольше. Кейтлин нахмурилась в свою кружку. — Да? — переспросила она. Она начала пропускать завтрак. Потом вдруг стала жутко хотеть его. А потом снова пропускать. Без всякой системы. Без логики. Просто хаос — и в еде, и во всём остальном. От этого она сходила с ума. И ещё запахи. Боже, эти запахи. Город всегда был шумным, но теперь он стал просто оскорбительным. Будто её чувства взбунтовались. Однажды днём в лифте её чуть не вырвало от чьих-то духов и она выскочила на три этажа раньше. Вайолет нашла её десять минут спустя — сидящей на мраморном полу, бледной и дрожащей, будто только что сбежала из зоны боевых действий. — Ты выглядишь так, будто подралась кулаками с мусорным баком, — сказала Вайолет, протягивая ей бутылку воды. — Спасибо за твоё безграничное сочувствие, — пробурчала Кейтлин, сжимая бутылку так, будто та могла спасти ей жизнь. В тот же день на неделе Вайолет застала её плачущей над видео, где детёныш панды чихнул. — Ладно, — сказала Вайолет, медленно откладывая телефон. — Похоже, у нас тут нервный срыв в четырёх актах. Кейтлин фыркнула. — Это было очень маленькое чихание. А потом начались перепады настроения. Кейтлин, которую когда-то в школе выбрали «Самой уравновешенной», чуть не откусила голову Люкс за то, что та перенесла звонок без предупреждения. На следующее утро она плакала под душем и понятия не имела почему. Она начала забывать вещи. Мелкие, глупые вещи. Пароль от планшета. Название улицы, на которой они жили. Однажды она оставила ключи в холодильнике. В холодильнике. Вайолет поддразнивала её целый час — но мягко. Осторожно. А потом у неё начало болеть грудь. Тело будто изменилось. Стало мягче в странных местах. И месячные... не пришли. Они всегда приходили. Чётко, как часы. Точно. Пунктуально. Почти самодовольно. А теперь — ничего. Именно тогда мысли перестали шептать и начали обретать форму. Острую. Чёткую. Но Кейтлин не верила. Она отказывалась верить. Ведь они были осторожны. Настройки Хекстека для контрацепции — это не какая-то подпольная дешёвка, а разработка Кирамман, чёрт возьми. Хекстрап был настроен правильно. Джейс буквально объяснял это на демонстрации инженерного прототипа: «Полная нейросинхронизация, контрацепция с аварийным отключением, без гормонального вмешательства, одобрено FDA в пяти странах». Он даже подмигнул, как последний придурок, и добавил: «Этот малыш не будет делать других малышей». Кейтлин тогда закатила глаза. Но всё равно поверила. И, в основном, она верила Вайолет. В основном. А теперь вот она — стоит босиком в тёмной ванной в 3:47 утра, одной рукой прижимая живот, другой вцепившись в край раковины, и шепчет себе, как сумасшедшая: — Я просто не уверена, что настолько доверяю её умению вовремя выйти из игры. Потому что да, большую часть времени они были осторожны. Но, похоже, «большую часть времени» и «каждый раз без исключения» — это не одно и то же. А Вайолет... Вайолет всегда самодовольно об этом заявляла. — Не переживай, детка, — говорила она с ухмылкой, — я профессионал. Профессионал чего — Кейтлин понятия не имела. Профессионал катастроф? Олицетворение хаоса? Она застонала, закрыв лицо руками. — Клянусь богом, если твоё представление о точности — это «по ощущениям»... — Ты со мной разговариваешь? — донёсся с кровати сонный, хриплый голос Вайолет. Кейтлин замерла. — Нет. Спи дальше. — Ладно, — пробормотала Вайолет и уже снова погружалась в сон. Кейтлин выдохнула сквозь зубы. Сердце колотилось. Кожа будто не её. Всё вокруг казалось неправильным. И самое худшее? Она всё ещё не была уверена. Но ей нужно было знать. Через несколько дней она солгала. Сказала Вайолет, что у неё мигрень и она не сможет пойти на экстренное собрание совета с её отцом и Сеттом. Вайолет поцеловала её в лоб, велела отдохнуть и ушла. Как только дверь захлопнулась, Кейтлин двинулась с места. Ей нужно было остаться одной. По-настоящему, абсолютно, пугающе одной. Потому что что бы ни случилось дальше — она ещё не знала, как с этим справиться. Не под взглядом Вайолет. Не пока не узнает наверняка. Она пошла в ближайшую аптеку в солнцезащитных очках, худи и с такой аурой, будто кричала: «Я точно не делаю ничего подозрительного». Кассир даже не моргнул, когда она бросила на прилавок четыре разных теста на беременность, пачку жвачки и бутылку воды — будто это как-то уравновешивало космический хаос. Через двадцать минут Кейтлин уже была дома. В ванной. Меряла шагами пол, как загнанное в клетку животное. Она прочитала инструкции на всех четырёх коробках — дважды. Потом ещё раз. И тогда сделала это. Первый тест. Положительный. Второй тест. Положительный. Третий тест. Положительный. Четвёртый тест. Такой положительный, что он, казалось, сам кричал об этом. Кейтлин опустилась на закрытую крышку унитаза, сжимая в дрожащей руке последний тест. Другая рука прижимала рот, будто она могла физически удержать внутри тот хаос, что разворачивался у неё в голове. Мысли неслись прямо с обрыва. Нет. Нет. Этого не происходит. Мы предохранялись. Хекс-технология работала. Джейс сказал, что всё в порядке. Инженеры говорили, что... Она швырнула тест на раковину и резко вскочила — мир накренился. — Боже мой, — пробормотала она, глядя на своё отражение, будто оно могло вернуть ей деньги. — Ну конечно. Она встала, уставившись на бледное лицо в зеркале, с широко раскрытыми, дикими глазами. — Ну конечно она фертильна. Вайолет Лейнс, наверное, может обрюхатить комнатное растение, просто постояв рядом. Она зашагала по крошечной ванной, будто от этого хоть что-то изменится. Что за херня. Какого чёрта. Я не могу быть беременной. Я не из тех, кто рожает. У меня даже домашних животных нет. Я убиваю кактусы. Я... Колени подкосились, и она снова села, закопав лицо в ладонях. Воздуха не хватало. Пульс стучал, как сирена тревоги. А тем временем — вот они. Четыре пластиковых палочки, светящиеся, как дурное предзнаменование: Беременна. Беременна. Беременна. Беременна. Она смотрела на этот ряд пластиковых вердиктов, будто те насмехались над ней, будто знали что-то, чего не знала она. Похоже, так и было. Кейтлин Кирамман — бывший вундеркинд, безупречная наследница, случайная жена в фиктивном браке, который стал настоящим, — теперь, по всей видимости, ещё и... Беременна. И она не знала, хочет ли она орать, смеяться или залезть под кровать и прятаться там до тех пор, пока ребёнок не окончит колледж. Прошло несколько минут, а она всё ещё сидела в ванной на закрытой крышке унитаза, будто ей только что сообщили, что мир кончается. В каком-то смысле так и было. Для неё. Она смотрела на четыре положительных теста на раковине. Каждый издевался по-своему. Её отражение в зеркале было бледным, ошарашенным и, ладно, возможно, слегка убийственным. Тогда она сделала единственное, что казалось разумным: позвонила Джейсу. — Эй, Кейт! Что случилось? — ответил он, чересчур бодрый для человека, которому вот-вот сообщат, что его хекстек контрацепция, возможно, только что создала ребёнка. — Джейс, — сказала она плоским, уже мёртвым внутри голосом, — ты в лаборатории? — Да, с Виктором. Хочешь, включу громкую связь? — Нет. Он, конечно, включил. — Привет, Кейтлин, — донёсся издалека голос Виктора, будто он был где-то посреди кода. — Что стряслось? Она тяжело вздохнула и зажала переносицу пальцами. — Ладно. Допустим, чисто гипотетически. Насколько эффективен режим «не-беременность» у хекстрапа? Джейс хмыкнул. — Эффективен? Он буквально пуленепробиваем. Мы с Виктором сами его собрали. Биометрическая синхронизация. Нейросвязанная точность. Без гормонов, без побочек, полная блокировка репродуктивной функции. Сертифицировано FDA в пяти юрисдикциях. Виктор добавил: — Есть даже рецензируемая статья. Мы назвали её «99,999 % доверительный интервал в профилактическом управлении фертильностью с помощью хекстека». У нас даже табличка есть. — Отлично, — сказала Кейтлин. — Тогда, может, один из вас, гениальных придурков, объяснит мне, почему я сижу в ванной и смотрю на четыре положительных теста на беременность? Пауза. Полная тишина. А потом: — Погоди... ЧТО?! — визгнул Джейс. — Ты шутишь, — сказал Виктор, сразу перейдя в панику. — Скажи, что это розыгрыш. Ты нас разыгрываешь. Кейтлин подняла один из тестов и помахала им в воздухе, хотя никто не мог её видеть. — Это похоже на розыгрыш?! Он ещё мокрый! Голос Джейса подскочил на целую октаву. — Боже мой. Боже мой, боже мой, БОЖЕ МОЙ. Виктор пытался убедить себя в обратном. — Кейтлин, я... это... это физиологически невозможно. В финальной версии мы заложили шесть защитных барьеров! Кейтлин уже меряла шагами роскошную ванную, держа телефон на громкой связи. Джейс нёсся вперёд без остановки: — Мы же тестировали! Мы проводили тройное слепое тестирование! Работало на всех моделях без исключения! — Ну, похоже, на этой модели не сработало, — огрызнулась Кейтлин. — А эта модель, между прочим, теперь, возможно, носит в себе дитя Вайолет Лейнс, так что извини, если меня не впечатляют твои фокус-группы. — Боже, это так плохо, — пробормотал Джейс. — У нас просто нет денег на ещё один иск, связанный с беременностью. Мы до сих пор отбиваемся после истории с Фиорой. Виктор застонал. — Этого не может случиться. Не с тобой. Ты же Кирамман. Тот самый хороший Кирамман. — Мне сейчас станет плохо, — заныл Джейс. — Ты понимаешь, что это значит? Кассандра лично подаст на нас в суд. Я буду раздавать пробники у киоска с йогуртом в компании. — Нам нужен план, — сказал Виктор. — Контроль ущерба. Нужна история. Джейс согласился: — Придумаем поворот. Может, подадим это как «чудо Кирамман-Лейнс» — доказательство единства! Любовь побеждает технологии! Кейтлин моргнула. — Вы о чём вообще? Вы оба под кайфом? Джейс завопил: — Я в панике, Кейтлин! Я пролил кофе себе на колени, Виктор ходит кругами и бормочет на бинарном, и, кажется, у меня инсульт. — Нет, — обиделся Виктор. — Я пересчитываю пороги прошивки в голове. Раздался шум. Возможно, упал стул. Потом снова Джейс: — Ладно, Кейтлин. Соберись. Ты уверена, что это не ложноположительный результат? — Я использовала четыре разных марки. Если только они все не вступили в какой-то гормональный заговор — да. Я уверена. — Хорошо, хорошо. Перегруппируемся. Делаем то, что всегда делаем в кризисе. — Болтаем и ревём? — спросила Кейтлин. — Именно, — сказал Джейс. — А потом запускаем тесты. Виктор вмешался: — Тебе стоит прийти в лабораторию. Анализы крови. Диагностика. Проверим, не было ли сбоя синхронизации энергии или помехи сигнала. Может, настройки импланта Вайолет были скомпрометированы... — Я вешаю трубку, — сказала Кейтлин, зажимая переносицу. — Погоди! — взмолился Джейс. — Что ты будешь делать? — Приму душ. Настоящий. Без истерик, без разговоров с зеркалом. Просто вода и мыло. — А потом? Она вздохнула. — А потом скажу своей жене гоблину-хаоса, что она случайно переписала законы репродукции. — Напиши, как скажешь, — попросил Джейс. — Пожалуйста, — добавил Виктор. Щёлк. Виктор медленно выдохнул, мрачно и тяжело. — Она повесила трубку. Джейс метался, будто одержимый. — Она повесила трубку. Ну конечно повесила. Честно говоря, удивлён, что не телепортировалась сюда и не забила нас насмерть одной из тех дурацких дорогущих расчёсок, которыми она пользуется. — Может, ещё и забьёт, — пробормотал Виктор, пальцы его летали по клавиатуре. — Всё зависит от того, что она скажет Вайолет. Джейс замер. — Боже мой. Вайолет. Мы создали устройство, которое дало сбой на Вайолет Лейнс. — Слышал, она кого-то укусила на панели в SouthTech. Джейс моргнул. — Это подтвердилось? — Нет, — сказал Виктор, — но звучит правдоподобно на духовном уровне. Джейс застонал и провёл ладонью по лицу. — И ещё Мэл. О боже, Мэл. Виктор взглянул на него. — А что с ней? — Она лучшая подруга Кейтлин. Она узнает сразу. Кейт, наверное, написала ей ещё до того, как сделала первый тест. Виктор замер. — Ты прав. Джейс выглядел напуганным. — Мэл явится за нами на каблуках. Появится в тренче и на каблуках и убьёт нас обоих трёхминутной речью и едва уловимой юридической угрозой. — Она будет спокойной, — сказал Виктор, кивая. — Невозможно спокойной. И когда она сделает паузу — вот тогда мы и умрём. Джейс издал жалобный звук. — Кейтлин сказала, что сделала четыре теста. Четыре! Это не ошибка пользователя. Не случайность. Это полноценная биоэтическая катастрофа. — Перезапускаю логи прошивки за последний квартал, — пробормотал Виктор. — Может, был конфликт шифрования. Или алгоритм неверно интерпретировал биометрические колебания. Думаешь, у Кейтлин была температура во время... эээ... полового акта? — Не говори «половой акт» таким тоном, это пугает. — Я пытаюсь быть клинически точным. — Ну, это не помогает. — А Кассандра? Джейс перестал ходить. Уставился в пустоту. — Кассандра наймёт кого-нибудь. Не просто корпоративного киллера. Кого-нибудь тихого. У неё есть связи. Они умеют заставлять людей исчезать. Виктор наконец посмотрел на него. — Думаешь, похоронит нас вместе или по отдельности? — Не знаю, — сказал Джейс, снова начав ходить кругами. — Но надеюсь, гробы будут биоразлагаемыми. Хотелось бы хоть что-то вернуть планете на выходе. Потом он начал лихорадочно обыскивать комнату. — Нам нужен план. Нам нужно правдоподобное отрицание. Нас сегодня вообще не было здесь. Мы были... на обеде! Со свидетелями! — В другой стране, — добавил Виктор, ничуть не помогая. — Без договора об экстрадиции. — Боже, — простонал Джейс. — Ладно, забудь про обед. Скажем, Кейтлин сама вмешалась в настройки. Она же гениальна, верно? Может, попыталась перезаписать прошивку и... — Ты хочешь свалить вину на Кейтлин? — медленно спросил Виктор. — На самого умного и уважаемого Кираммана на континенте? Которая к тому же теперь беременна? Джейс замер посреди мысли. — ...Да. Наверное, это не лучшая идея. Виктор кивнул один раз. — Она нас закопает. — А Вайолет будет танцевать на могилах, — добавил Джейс. Наступила долгая, мучительная тишина. Потом Виктор пробормотал: — Мы могли бы инсценировать собственную смерть. Голова Джейса резко повернулась. — Что? — Просто... предлагаю идею. Устроим взрыв. Оставим две пары обгоревших очков. Пересоберёмся на другом континенте под новыми именами. Отрастим бороды. — У тебя не растёт борода, — сказал Джейс. — Тогда я возьму маску. А ты будешь моим телохранителем. Джейс рухнул обратно в кресло. — Боже, как же я скучаю по тостерам. Хочу обратно к тостерам. — По крайней мере, когда взрываются тостеры, никто не беременеет, — согласился Виктор. А в другом конце города Кейтлин стояла в тишине. Она смотрела на своё отражение. На раковину. На четыре пластиковых вестника надвигающегося кризиса личности. И тогда она прошептала — едва громче дыхания, но по-настоящему: — Боже мой. Я беременна.х-х-х
В тот самый момент, как Вайолет переступила порог, она уже была в разгаре взрыва. — Боже правый, Кейт, клянусь, если я ещё раз услышу слова «имидж бренда», я выброшусь в окно. Мама прямо на совещании сказала, что я «слишком эмоциональна». Эмоциональна! Как будто это не вся её суть. Она швырнула сумку, стянула пиджак и продолжила: — А потом они попытались втюхать мне ведущую роль на том чёртовом PR-гала в следующем месяце, будто у меня и так не полный завал. Я сказала, что занята, и ты бы видела их лица — будто я объявила войну семейному наследию. И Сетт... Сетт имел наглость написать мне прямо во время совещания: «Может, в следующий раз смягчишь тон». Я его убью. Она скинула ботинки, голос всё ещё набирал высоту. — Я не кукла. Я не спикер. И я не собираюсь выкатываться на показ, чтобы жать руки тем самым акционерам, которые когда-то называли меня обузой. Типа, я должна улыбаться сквозь зубы, пока они вырезают всё во мне настоящее? Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. И тут же продолжила: — Просто... я это ненавижу. Ненавижу, что оно делает со мной. Ненавижу, что делает с нами. И я знаю, что постоянно это повторяю, но, Кейт, мне кажется, я разваливаюсь на части, а никто не слушает. Я кричу под водой. И это как будто... будто если я перестану притворяться хоть на секунду — всё рухнет. Кейтлин сидела на диване, всё ещё в дневной одежде. Руки скрещены. Лицо — непроницаемое. Слишком неподвижное. Она не произнесла ни слова. Но Вайолет продолжала, рухнув в кресло напротив. — И Сетт всё ещё шлёт мне расписания, будто я не говорила ему сто раз прекратить лезть в мою жизнь. «Эй, просто напоминаю, твоё ежеквартальное интервью на следующей неделе, и не забудь надеть синий костюм — папа считает, что в нём ты лучше смотришься на фото». — Она передразнила его тон с презрением. — Я не чёртова вешалка. Всё ещё тишина. Именно тогда всё начало меняться. Вайолет подняла глаза посреди фразы — и наконец увидела Кейтлин. То, как она сидела — слишком неподвижно. Не просто молчала. Отсутствовала. Будто её разум был где-то совсем далеко. — Ладно, — сказала Вайолет, уже тише. — Ты ведёшь себя странно. Кейтлин моргнула, вырванная из того круга мыслей, в котором застряла. — Что? — Ты не проронила ни слова, — сказала Вайолет. — Даже саркастического. А это, честно говоря, тревожно. — Я слушала. — Нет, ты отключилась. Ты делаешь вот это — глаза стеклянные, и я вижу: тебя здесь нет. — Я была здесь, — ответила Кейтлин чуть слишком быстро. Брови Вайолет сошлись ещё сильнее. — Тогда скажи хоть что-нибудь. Что угодно. Кейтлин замялась. — Просто... у меня был тяжёлый день. Этого было мало. Вайолет почувствовала это мгновенно — уход в сторону, полуправду. Классический манёвр Кирамман: отполированный, пустой. Она ощутила это как пощёчину. — А, понятно, — сказала она ровно. — Конечно. Тяжёлый день. — Вай... — Нет, всё в порядке. Я поняла. Ты не хочешь разговаривать. — Я так не говорила. — Но именно это и имела в виду. — Вайолет встала. Не злая. Пока что. Просто... напряжённая. — Ты последние дни смотришь на меня не так, как раньше. И не говори, что мне это мерещится. Кейтлин тоже поднялась, всё ещё держа чашку чая. Аккуратно поставила её на стол, будто это могло вернуть моменту устойчивость. — Со мной происходит кое-что, — тихо сказала она. — Просто... я ещё не знаю, как об этом говорить. Голос Вайолет стал осторожным. — Это про нас? — Нет, — ответила Кейтлин сразу, слишком быстро, слишком резко. Вайолет скрестила руки на груди. — Потому что по ощущениям — именно про нас. — Нет, — повторила Кейтлин уже громче. — Боже, почему ты всегда так делаешь? — Как? — Превращаешь каждое молчание в кризис. Каждую паузу — в доказательство, что я ухожу. Руки Вайолет опустились. — Потому что меня бросали, Кейтлин. Я знаю, как это выглядит. — Я никуда не уйду. — Тогда скажи мне, что происходит, — умоляла Вайолет. — Скажи, почему ты отдаляешься, почему вздрагиваешь, когда я тебя касаюсь, почему смотришь так, будто тебя здесь вообще нет. Кейтлин открыла рот. Закрыла. Опустила взгляд. — Не могу, — наконец произнесла она. — Пока что. Голос Вайолет дрогнул. — Так я должна просто стоять и ждать, пока ты меня выталкиваешь? — Я тебя не выталкиваю. — Тогда что ты делаешь? Пауза. Густая. Неловкая. Тяжёлая. Кейтлин посмотрела на неё — глаза теперь стеклянные, но не от злости. От страха. — Не знаю, — прошептала она. Вайолет с дрожащим выдохом отвернулась. Плакать не хотелось. Не сейчас. — Мне бы просто хотелось, чтобы ты со мной говорила. Говорила всё. Хотелось бы, чтобы ты мне доверяла. — Доверяю. — Не чувствуется. Кейтлин не стала спорить. Она просто смотрела на свой чай. На пространство между ними. На все слова, которые ещё не могла произнести. Вайолет резко направилась на кухню, с силой распахнула холодильник и схватила первое, что попалось — полупустую бутылку чего-то холодного и горького. Открутила крышку и сделала долгий глоток, стоя спиной к Кейтлин. — Ну конечно, ты не можешь со мной поговорить, — пробормотала она достаточно громко, чтобы услышали. — Почему бы этому вдруг измениться именно сейчас? Кейтлин осталась в гостиной, плотно скрестив руки на груди. — Не делай так. — Как? — крикнула Вайолет через плечо, уже раздражённая. — То, что ты делаешь — превращаешь прошлое в оружие каждый раз, когда что-то идёт не так. Вайолет медленно обернулась, прислонилась к столешнице, болтая бутылкой в пальцах. — Ой, прости. Неудобно, что я что-то помню? — Я так не говорила. — И не надо было. Кейтлин подошла ближе к кухне — расстояние между ними сократилось, но оставалось острым, как лезвие. — Ты вытаскиваешь каждую мою версию, от которой я годами пыталась избавиться. — И я должна просто забыть их, потому что теперь ты прилагаешь усилия? — Это нечестно. — Нет? — голос Вайолет оставался слишком спокойным, слишком ледяным. — Ты бросала меня, Кейтлин. Не раз. Ты всегда уходишь, когда становится слишком тяжело. — В этот раз я тебя не бросила. — Нет, — сказала Вайолет, ставя бутылку на стол сильнее, чем хотела. — В этот раз ты просто выключаешься и отгораживаешься от меня. Так что да, прогресс. Кейтлин вздрогнула. — Ты правда думаешь, что я не стараюсь? — Я думаю, ты боишься, — резко ответила Вайолет. — И вместо того чтобы доверить мне, что чёрт возьми, с тобой происходит, ты молча сходишь с ума и ждёшь, что я этого не замечу. — Мне позволено бояться, — голос Кейтлин дрогнул. — Всё рушится — компании, наши жизни, мы сами — и я стараюсь изо всех сил не усугубить это. — Ах да, конечно. Потому что не дай бог Кейтлин Кирамман устроит беспорядок. Это же испортит наследие. — Не смей, — сжала челюсти Кейтлин. — Не превращай это в спектакль о том, кому важнее. — Хочешь честности? — Вайолет сделала шаг ближе, в глазах пылал огонь. — Мне трудно не думать, что ты передумала насчёт нас. Это ударило, как пощёчина. Кейтлин уставилась на неё. — Прости, что? — Ты отстранена, уклончива, нервничаешь каждый раз, когда я тебя касаюсь. Я знаю, что это значит. — Нет, не знаешь, — отрезала Кейтлин. — Ты понятия не имеешь, что со мной происходит, потому что я ещё не сказала. Не потому что не люблю тебя. Не потому что отдаляюсь. А потому что сама ещё не до конца поняла. — Тогда позволь понять это вместе с тобой, — голос Вайолет стал мягче, но всё ещё с острыми краями. — Разве не в этом смысл, Кейт? В партнёрстве. Кейтлин выглядела измождённой. Не злой. Не на обороне. Просто... выжатой до дна. — Я не ухожу от тебя, — сказала она. — Но становится чертовски трудно чувствовать, что ты мне веришь. Вайолет замолчала. И на мгновение замолчал весь мир. Они стояли по разные стороны кухни — не крича, не плача, не касаясь друг друга. Просто дышали. Просто ломались ещё чуть-чуть. — Я не хочу ссориться, — наконец сказала Кейтлин тихо. — Просто... я не знаю, как вообще справиться с этим. Вайолет снова взяла бутылку, сделала ещё глоток и отвела взгляд. — Мне просто нужно было немного времени, — добавила Кейтлин, сжав челюсть. — Боже, не всё же крутится вокруг тебя... Вайолет моргнула. Потом фыркнула. — Ого. Ладно. Выпей чего-нибудь. Закричи в подушку. Подожги диван. Делай, что угодно. Потому что, похоже, только я здесь пытаюсь вообще говорить. Она открыла шкафчик, вытащила два бокала и щедро налила. Один скользнул по столешнице ловким движением пальцев. Кейтлин не шелохнулась. Вайолет приподняла бровь. — Серьёзно? Руки Кейтлин были скрещены, напряжённые. Глаза уставились в пол, будто она собиралась протоптать в нём дыру. — Не хочешь вина? — Вайолет попыталась смягчить тон, хоть чуть-чуть. — Ладно, ты умираешь? У тебя инсульт? Моргни дважды. — Я не могу его пить, — коротко ответила Кейтлин. Вайолет нахмурилась. — Что, почему? Ты больна? — Нет. — ...Принимаешь лекарства? — Нет. — ...Тайно аллергична на виноград? Руки Кейтлин сжались ещё сильнее. И тут, без предупреждения, она разрыдалась. Без подготовки. Без глубокого вдоха. Просто — слёзы. Мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем за её глазами. Вайолет замерла посреди глотка, бокал застыл у рта, глаза распахнулись. — Что за чёрт... Кейт? Кейтлин стояла у столешницы, прямая, как доска, плечи напряжены, тушь уже размазывалась, а слёзы всё лились. Не рыдая. Просто плача. Тихо, чисто, совершенно безумно. Вайолет моргнула. — Погоди. Ты плачешь? Что... что сейчас происходит? — Не знаю, — голос Кейтлин дрогнул, и она сердито вытерла лицо рукавом свитера. — Я этого не планировала. — Да уж, это очевидно, — Вайолет медленно поставила бокал, будто тот мог взорваться от резкого движения. — Ты ранена? Кто-то умер? Я что-то забыла? Юбилей? Кейтлин покачала головой, и по щекам скатились новые слёзы. — Со мной всё в порядке. Всё в порядке. Просто... — Она выдохнула дрожащим смешком. — Нет, не в порядке. Вайолет встала, осторожно, будто приближалась к дикому зверю. — Ладно. Хорошо. Ты хочешь сесть? Тебе... не знаю, воды? Виски? Ведро? — Я не знаю, чего хочу! — резко бросила Кейтлин, тут же пожалев об этом, лицо её скривилось, и она прижала ладони к щекам. — Боже. Я не собиралась плакать. Я никогда не плачу из-за таких вещей... — Из-за каких вещей? — Вайолет стала резче, сделала шаг ближе. — Кейтлин. Ты меня пугаешь. Кейтлин подняла на неё взгляд сквозь мокрые ресницы. Горло дрогнуло, будто она пыталась вытолкнуть слова наружу. Потом она открыла рот — и закрыла его снова. На миг ей показалось, что она соврёт или промолчит. Но затем... — Я беременна, — выпалила Кейтлин, голос дрогнул. Вайолет чуть не упала в обморок. Наступила пауза — настолько абсурдная, что, казалось, эхом отозвалась по всей кухне. Такая тишина бывает только тогда, когда кто-то роняет бомбу прямо посреди комнаты и добавляет: «Кстати, теперь она твоя». — Ты... что? — Я беременна, — повторила Кейтлин, на этот раз её голос звучал тише, а слова казались более хрупкими. Слёзы не прекращались. Напротив, потекли быстрее, горячими, лихорадочными полосами по щекам. — Я сделала четыре теста. Все положительные. Я не понимаю как... то есть понимаю как, но не как. Джейс сказал, что безопасно, Виктор сказал, что безопасно, должно было быть безопасно, а теперь... — Ты беременна? — повторила Вайолет, будто если произнесёт это вслух достаточно раз, это превратится в шутку. — Да! Вайолет уставилась на неё так, будто у Кейтлин выросла вторая голова. Или хвост. Или и то, и другое сразу. — То есть... реально беременна? Как... внутри тебя растёт человек? — Да, Вайолет! Голос Кейтлин снова дрогнул — и Вайолет вздрогнула в ответ. Наступила ещё одна пауза. Длиннее, чем должна была быть. Мозг Вайолет будто выдернули из розетки и перезагрузили с вирусом. Потом она очень медленно, осторожно поставила бокал на стол — будто обезвреживала бомбу, — моргнула ещё раз и сказала: — Ну. Это объясняет отказ от вина. Кейтлин выдавила хриплый, наполовину несчастный смешок, который посреди пути превратился в рыдание. Она зарылась лицом в ладони, будто могла спрятаться от всего: от тестов, от будущего, от этого момента, от самой себя. — Это не смешно. — Чуть-чуть смешно, — сказала Вайолет, глаза всё ещё были огромными. — Я имею в виду... мы только что устроили перепалку о привязанности, а ты, оказывается, всё это время выращивала целого ребёнка. — Я недавно узнала, — голос Кейтлин был приглушён ладонями. — Клянусь. — Я... твою мать. Она снова посмотрела на Кейтлин — по-настоящему посмотрела: красные глаза, дрожащие руки, тело, будто склеенное последними нитками. Никакого спектакля. Никакой игры. Ни капли сарказма или льда. Кейтлин выглядела напуганной. И человечной. Невыносимо человечной. Вайолет сделала шаг вперёд. Потом ещё один. — Эй. Дыши. Всё хорошо. — Ничего не хорошо, — прошептала Кейтлин. — Ничего не в порядке. Со мной не в порядке. — Ну... может, и нет, — мягко сказала Вайолет. — Но, может, и в порядке? Кейтлин наконец подняла на неё взгляд. Глаза стеклянные, нижняя губа чуть дрожит. — Ты не злишься? Злится? Вайолет даже не понимала, какое чувство испытывает. Всё перемешалось: шок, страх, благоговение, вина, любовь, ужас — всё сплелось в животе, как оголённые провода. Но под всем этим, за паникой и недоверием, было нечто, что держало её на земле: Кейтлин. — Нет, — сказала Вайолет, быстро моргая. — Я не злюсь. Я... Боже, Кейтлин. Я думала, ты скажешь, что хочешь расстаться. А не... размножаться. Каким-то чудом Кейтлин снова засмеялась. Смех перешёл в рыдание посреди пути, но всё равно засчитывался. Это всё равно что-то изменило в них обоих. Вайолет тоже засмеялась — коротко, испуганно, запыхавшись — и вдруг всё стало невыносимо настоящим. Свет на кухне — слишком тёплый. Воздух — слишком неподвижен. Их жизни — слишком огромны для этого момента. Беременна. Конечно, она беременна. Потому что с ними никогда не было тихо. Или просто. Или медленно. Кейтлин издала ещё один сдавленный звук и прислонилась к столешнице, будто подкосились ноги. Вайолет не колебалась. Два шага — и она впилась в Кейтлин, обхватив её крепко. Не нежно, не медленно, а всем телом. Так, будто хотела напомнить: Ты здесь. Я здесь. Ты не одна. И Кейтлин рухнула в эти объятия, будто выдохнула после долгого задержанного дыхания. Её руки обвились вокруг талии Вайолет, лицо уткнулось в плечо — и слёзы хлынули с новой силой. Не громко. Не театрально. Но по-настоящему. Голые, болезненные, полные всего, что она не могла сказать часами. — Я так боюсь, — прошептала Кейтлин, голос дрожал, будто был сделан из осколков стекла. — Я не знаю, что делаю. Я думала, мне этого не хочется. Я даже не знала, что это возможно. Вайолет закрыла глаза. Руки сжались ещё сильнее. — Я знаю. Знаю, детка. Я с тобой. Она не сказала, что боится тоже. Не сказала, что грудь будто проваливается внутрь или что мысли уже несутся вперёд — пресса, таблоиды, корпоративный скандал, борьба за наследство, семейный контроль, крошечные носочки. Она не сказала, что тоже не готова. Потому что если Кейтлин сейчас в чем-то и нуждалась, так это точно не в ещё одном приступе паники. Ей нужна была Вайолет. Устойчивая. Настоящая. Надёжная. — Я рядом, — прошептала Вайолет, целуя Кейтлин в висок. — Ты не одна в этом, ладно? Мы вместе. Кейтлин кивнула, уткнувшись в её плечо, дрожа. И всё же она не сбежала. Один лишь этот факт сжал горло Вайолет до боли. Она отстранилась чуть-чуть, чтобы взять лицо Кейтлин в ладони, провести большими пальцами по мокрым щекам. — Посмотри на меня. Кейтлин неохотно подняла глаза, красные по краям. Вайолет улыбнулась — неровно, но с чем-то глубоким внутри. С чем-то, что держало на плаву. И поцеловала её. Не чтобы всё исправить. Не чтобы притвориться, будто всё в порядке. Просто чтобы сказать: Ты в безопасности. Я люблю тебя. Я не уйду. Когда они разомкнули губы, Кейтлин выдохнула: — Мне всё ещё страшно. — Я знаю, — сказала Вайолет и поцеловала её снова. — Но тебе не нужно бояться одной. Кейтлин на миг закрыла глаза. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы груз внутри снова осел — тяжёлый, но уже не разрывающий. Что мы, чёрт возьми, делаем? Она не была готова к этому. Не чувствовала себя готовой ни к чему. В голове крутились вопросы, на которые она не знала ответов: сроки ведения беременности, медицинские решения, юридические последствия, как не развалиться под давлением — а теперь ей ещё предстоит стать чьей-то матерью? Она та самая, у кого когда-то случился полноценный приступ тревоги из-за того, что забыла подтвердить участие на благотворительном бранче. И теперь ей предстоит... вырастить человека? Этого не должно было случиться. А между тем — случилось. Она снова посмотрела на Вайолет. Растрёпанные волосы. Широко раскрытые глаза. Приоткрытые губы — будто та не знала, что сказать дальше. Её обычная дерзость потускнела ровно настолько, чтобы Кейтлин увидела страх, скрывающийся под ней. И всё же она не сбежала. Горло Кейтлин сжалось. Вайолет поцеловала её в лоб. — И чтобы ты знала... я думаю, ты будешь потрясающей мамой. Кейтлин выдавила дрожащий смешок. — Это ужасная идея. — Ага, — сказала Вайолет. — Но это происходит. — Я даже не знаю, что делать, — прошептала она. — Я не готова. Я этого не планировала. Мы этого не планировали. Вайолет нежно отвела прядь волос за ухо Кейтлин. — Мы никогда ничего не планируем. И посмотри на нас. Кейтлин дрожаще засмеялась, но глаза снова наполнились слезами. — Это не утешает. Вайолет усмехнулась. — Должно бы. Мы же всё ещё живы, верно? — Это очень низкая планка, — пробормотала Кейтлин. Вайолет смягчилась. — Ладно. Но послушай... этот ребёнок... он наш. Не их. Не повод для пресс-релиза и не финансовая ответственность. Кейтлин прислонилась спиной к столешнице, вымотанная. — Ты же знаешь, что случится, как только они узнают. Мама начнёт рассматривать его как наследника Кирамман. Твои родители увидят в нём рычаг давления. Юристы попытаются впихнуть пункт об опеке ещё до того, как мы выберем имя. — Мы никому не скажем, — твёрдо сказала Вайолет. — Пока сами не будем готовы. Кейтлин приподняла бровь. — Думаешь, они не заметят, когда я начну блевать на совещаниях совета? — Я тоже буду притворяться, что у меня токсикоз, — сказала Вайолет. — Будем похожи. Запутаем их. Кейтлин уставилась на неё. — Что? — Вайолет пожала плечами. — Я командный игрок. Кейтлин засмеялась, несмотря ни на что. Закрыла лицо ладонью и выдохнула нечто среднее между рыданием и хихиканьем. — Ты ненормальная. — Я твоя, — сказала Вайолет, снова приближаясь. — И этот ребёнок? Мы будем любить его до чёртиков. Даже если до смерти боимся. — Я боюсь, — тихо сказала Кейтлин. — Мне так страшно, что я не могу дышать. — Я знаю, — прошептала Вайолет, целуя её в лоб. — Я тоже. Кейтлин подняла глаза, стеклянные от слёз. — Ты ведёшь себя так, будто не боишься. — Потому что если я развалюсь, ты сразу начнёшь всё чинить. А я не хочу, чтобы ты это чинила. Я хочу, чтобы ты всё это чувствовала. Всё. Со мной. Кейтлин медленно кивнула. — Мы не можем остаться. Здесь. В этой жизни. — Нет, — согласилась Вайолет. — Они снова попытаются отобрать это у нас. — Значит, уезжаем? Вайолет кивнула. — Уедем куда-нибудь. Продадим акции, отойдём в сторону, сожжём все соглашения о неразглашении, если понадобится. — И что будем делать? — спросила Кейтлин. — Растить ребёнка где-нибудь в глуши? Откроем книжный магазин, как ты всегда шутила? — Я буду рисовать вывески. А ты расставишь книги по алфавиту. — Ты несерьёзно к этому относишься, — сказала Кейтлин, но улыбка уже вернулась — мягкая, уставшая, настоящая. Вайолет снова коснулась её руки. — Серьёзно. Клянусь, серьёзно. Просто если я дам себе сойти с ума, я уже не вернусь. Так что давай посмеёмся пять минут, пока всё не рвануло. Кейтлин помедлила, потом наклонилась вперёд и прижалась лбом к лбу Вайолет. — Ладно. Пять минут. Они стояли так, тихо дыша одним и тем же воздухом. И где-то в этой тишине начал оседать — первый слой чего-то нового. Будущее, которое не принадлежало ни семьям, ни юристам, ни заголовкам. Только им. Ребёнку. И всему, что будет дальше. Кейтлин прошептала: — А если мы окажемся в этом ужасны? Вайолет поцеловала её. — Тогда мы будем ужасны вместе.
