We Hate Each Other, Your Honor

Прошло два месяца. Два месяца тихого разматывания всей прожитой жизни. Два месяца шёпотом вынашиваемого бунта — между поцелуями в позднюю ночь и вкладками электронных таблиц. Два месяца спрятанных черновиков увольнений в закрытых папках, временных почтовых ящиков и заученных кодовых имён для финансовых переводов — будто они сбегали прямо из фильма про ограбление. Потому что, по сути, так и было. Они больше не бежали друг от друга. Теперь они бежали вместе. Прочь от переговорных, обязательств, империй, построенных людьми, которые никогда не спрашивали, чего хотят они сами. Навстречу чему-то неизведанному. Не нанесённому ни на одну карту. Той свободе, о которой их даже мечтать не учили. И когда пришло время привлечь помощь, они позвонили Мэл. Мэл явилась вся в чёрном, с ручкой, которая стоила дороже, чем первая машина любого из них, одним взглядом окинула их — сидящих рядом на диване, нервно прижавшихся друг к другу — и сказала: — Ладно. Так мы всё это сжигаем дотла или только то, что не даёт вам спать по ночам? Кейтлин замялась. — Мы не... не сжигаем. Просто... живём. — Грациозно, — добавила Вайолет, уже открывая газировку. — Тихо. И, надеюсь, без коллапса фондового рынка. Мэл приподняла бровь и устроилась в кресле, будто готовясь к бою. — Значит, развода не будет? Кейтлин тут же обиделась. — Что? Нет! С чего ты вообще... — Мы не бросаем друг друга, — перебила её Вайолет, бросив на Мэл усталый взгляд. — Боже. Мэл подняла руки в знак примирения, но в глазах плясали смешинки. — Просто уточняю. За вами двумя трудно уследить. Иногда мне кажется, вы либо вот-вот снова сбежите венчаться, либо зарежете друг друга. Кейтлин скрестила руки на груди. — Мы уже сбежали. Просто... по экономическим соображениям. — Очень романтично, — пробурчала Мэл, щёлкнув ручкой и переводя взгляд с одной на другую, как мать, собирающаяся объяснить двум малышам, что такое смерть. — Мне нужно быть абсолютно ясной: это сработает. Но будет непросто. И если кто-нибудь узнает, чем вы занимаетесь, до того как мы завершим реструктуризацию, ваши родители заставят вас пожалеть, что вы не инсценировали собственные смерти. — А мы можем всё-таки инсценировать смерть? — спросила Вайолет, попивая газировку, будто они собрались на бранч. Мэл начала раскладывать всё по полочкам. План не предусматривал полного исчезновения. Они сохраняли свои акции, переданные в слепой траст на имя Мэл. Прибыль по-прежнему будет поступать — достаточно, чтобы жить, инвестировать, растить ребёнка, а при необходимости — смыться в Тоскану. — Но у вас не будет права голоса, — сказала Мэл. — Никакого доступа к совету директоров. Никаких публичных титулов. Ваши имена сотрут из всех пресс-релизов. Если вас спросят о компаниях, вы скажете, что «отступаете по личным причинам». И всё. — А если они упрутся? — спросила Кейтлин. — Упрутся, — ответила Мэл. — Но к тому моменту, как они поймут, как далеко вы зашли, всё уже будет подписано, заверено и подано в несколько юрисдикций. И юридически вы всё ещё будете числиться, — пояснила она. — Но по факту станете призраками. — И никто не узнает? — уточнила Кейтлин. — Только я, — сказала Мэл. Затем, после паузы: — И, наверное, Виктор, потому что он создаст шифрование, а он чертовски любопытен. Вайолет откинулась на спинку дивана. — Ты правда думаешь, это сработает? Мэл медленно улыбнулась. — Ты забыла, кто учил твою маму прятать активы в Швейцарии. Вайолет моргнула. — Мне не нужно было это знать. — Уже поздно. Кейтлин тяжело вздохнула, плотно переплетя пальцы на коленях. — А как насчёт пункта? Мэл кивнула. — Пункта о слиянии? — Того самого, из-за которого всё и началось, — добавила Вайолет. — Из-за которого мне пришлось стать Кирамман. Потому что только Кирамман могут получить контрольный доступ. — Этот пункт был железобетонным, — признала Мэл. — Дед Кейт лично проследил. Нет Кирамман — нет контроля. Нет слияния. Так что да, брак был обязателен. Но теперь есть лазейка. Она открыла папку. — Эта реструктуризация лишит вас исполнительных полномочий, но оставит брак в силе. А значит, формально пункт выполнен: Вайолет остаётся Кирамман на бумаге, а Кейтлин всё ещё числится в компании по документам. Совет сохранит лицо, слияние не рухнет, а вы двое сможете уматывать к чёртовой матери. Вайолет уставилась на юридический текст, будто это была книга заклинаний. — Ты либо гений, либо настоящая ведьма. Они работали втайне. Медленно. Тихо. Создавали многоуровневые холдинги с вводящими в заблуждение названиями. Заранее подписанные контракты на выход спрятали в зашифрованных архивах, замаскировав под документы о неразглашении. Международные юридические команды получили авансовые гонорары за хранение запечатанных директив с пометкой «к исполнению в четвёртом квартале» — на всякий случай. Активы Кейтлин незаметно перенаправили в благотворительный траст, зарегистрированный в Люксембурге — «чтобы она выглядела благородно», так сказала Мэл, сухо, как всегда, — а долю Вайолет вложили в частный фонд по реставрации искусства настолько закрытый, что даже Виктору было трудно его отследить. Всё было разнесено по отсекам. Тихо. Хирургически точно. Если кто-то начнёт копать, он найдёт лишь безупречные бумаги, правдоподобное отрицание и двух наследниц, которые просто решили отойти от дел. Всё было чисто. Бесшумно. Эффективно. И никто не знал. Ни Люкс, ни Сетт, ни Джейс, ни Экко, ни даже Кассандра. Особенно не Кассандра. — Нам стоит сказать им, — сказала Кейтлин однажды ночью, сидя на кровати, закинув ноги на подушку. — До того как всё окончательно оформим. Вайолет подняла глаза с пола, где складывала детские распашонки. — И дать им всё испортить? Ни за что. Скажем, когда уже будет сделано. Когда нас нельзя будет тронуть. — Они возненавидят это. — Они и так ненавидят всё, что мы делаем, — пробурчала Вайолет. — Так уж лучше, чтобы это имело значение. И в глубине души Кейтлин была с ней согласна. Странно было отпускать то, что так долго их определяло. Фамилию. Наследие. Империю. Раньше это казалось доспехами — тяжёлыми, но надёжными. Отполированными до блеска и всегда выставленными напоказ. Это формировало их речь, одежду, манеру входить в комнату. Диктовало, кому можно доверять, кем им разрешено быть и кем приходится притворяться. А теперь? Теперь это было похоже на петлю. Элегантную, да. Позолоченную, конечно. Но всё равно — петлю. Каждый гала-ужин, каждый звонок инвесторам, каждое тщательно выверенное интервью — всё это было спектаклем, на который их никогда не просили прийти на пробы. Вайолет помнила бесконечные совещания, где её молчание считалось профессионализмом, а мнение — обузой. Кейтлин вспоминала, как в пятнадцать лет стилист, нанятый «подготовить её к будущему», поправлял ей осанку. Отпустить это было нелегко. Бывали моменты, когда оно всё ещё цеплялось за них, как статическое электричество: в том, как они расписывались, в привычке проверять почту до завтрака, в рефлексе извиняться за то, что хотят чего-то другого. Но что-то изменилось. Может, дело было в ребёнке. Может, в любви. А может, просто в осознании, что медленно умирать в туфлях на шпильках и отчётах за квартал — это не благородство. Они не сбегали. Они, наконец, выбирали самих себя. — Мы всё равно останемся богатыми, — сказала Кейтлин однажды днём, скорее самой себе. — Просто не... причастными. — Говоришь так, будто это плохо, — ответила Вайолет, напевая что-то себе под нос, прижавшись щекой к животу Кейтлин. — Мы будем богаты и никому не нужны. Вот это и есть мечта. Мэл навещала их каждые несколько дней — самодовольная, собранная, управляющая тремя юридическими командами и двумя частными банками с пугающей грацией. Беременность её радовала — это было очевидно. Но забота её приходила в упаковке из холодной, острой, как лезвие, тревоги — такой, какую могла преподнести только Мэл. Не мягкой и не сентиментальной, а стратегической. Расчётливой. Её улыбки во время встреч держались чуть дольше обычного, и каждый раз, когда Кейтлин машинально гладила живот, взгляд Мэл на миг опускался вниз с чем-то, почти похожим на нежность. Но потом она едва слышно выдыхала и складывала пальцы, будто готовясь к войне. — Знаешь, — сказала она однажды вечером, будто между делом, — статистически большинство людей в вашем положении рассматривали бы... ну, другие варианты. Кейтлин подняла глаза, продолжая гладить живот. — Это казалось неправильным. Мэл приподняла бровь. — Этот ребёнок — от человека, которого я люблю, — сказала Кейтлин, спокойно, но тихо. — От кого-то, кто был частью моей жизни с шести лет, даже когда мы терпеть друг друга не могли. Как ты такое сотрёшь? Вайолет, сидевшая на диване позади неё, посмотрела на них, подперев подбородок ладонью. — В пятом классе ты назвала меня тараканом. — Ты плюнула в мой лимонад. — Потому что ты назвала меня тараканом, Кейт. Мэл медленно выдохнула. — Поистине история любви на все времена. Надо издать книгу под названием «От врагов — к родителям: корпоративная трагедия». Кейтлин фыркнула. Вайолет швырнула подушку в Мэл. Та легко уклонилась. — Суть в том, что вы двое — не совсем образцовые материнские ролевые модели. Так что, надеюсь, вы понимаете, почему я всё ещё слегка в шоке. — Ну, — сказала Вайолет, вставая, — сюрприз. Теперь мы крайне компетентные и почти эмоционально устойчивые люди. — У тебя истерика началась на прошлой неделе, потому что я купила не то овсяное молоко, — напомнила ей Кейтлин. — Это было ванильное. Это не молоко. Мэл медленно моргнула. — И этот ребёнок будет процветать. Но в её голосе почти не было сарказма. Если что, он даже смягчился в конце. Взгляд её стал почти тёплым — будто она наблюдала за домом, который, вопреки всему, всё ещё стоит, несмотря на ветер. — Послушайте, — сказала она через паузу, — я не это имела в виду. Я рада. Просто... этот мир не создан для мягкости. А дети — это и есть мягкость. И любовь, если честно, тоже. — Мы создадим новый мир, — сказала Вайолет, потягиваясь и закидывая руки за голову. — Или хотя бы задний двор, который не кричит «Финансовая империя Хекстека». Кейтлин слабо улыбнулась, рука всё ещё лежала на животе. — И, может быть, однажды мы расскажем ей всю историю. — Боже, надеюсь, нет, — пробурчала Вайолет. — Она сразу вызовет опеку. — Она скажет, что ты драматизируешь, — парировала Кейтлин. — И будет права, — добавила Мэл. Они все рассмеялись. И на мгновение всё стало легче — будто самое страшное уже позади, а впереди их ждёт что-то тёплое. От врагов на переменах до жён в зале заседаний — они пробирались друг к другу сквозь всё: залы советов директоров, фальшивые клятвы, ссоры на повышенных тонах и совершенно незапланированную беременность, которая теперь стала центром их мира. И всё это время Кейтлин была, безо всяких сомнений, беременна. Сначала это легко скрывалось: лёгкая тошнота, усталость. Но потом начались пристрастия. Перепады настроения. И навязчивая одержимость лимонными леденцами. Баночки с ними появились по всему дому, будто обереги от демонов. Вайолет находила их в ящике для столовых приборов и даже в своей косметичке. Когда она спросила зачем, Кейтлин просто ответила: — Потому что я умру без них. И, похоже, этого было достаточно. Вайолет приняла всё с достоинством — в основном. Она безжалостно поддразнивала Кейтлин, называла её драматичной и держала волосы, когда той было совсем плохо. Перед каждым выходом из дома она клала один лимонный леденец в карман пальто Кейтлин, будто это был ритуал. Кейтлин называла её угрозой обществу. Вайолет же звала её «мамочкой» и каждый раз ухмылялась, когда Кейтлин морщилась. Они спорили о детских именах, будто это был кровавый спорт. Кейтлин хотела что-то вечное и изящное. Вайолет — хаос. — Мы не назовём её Хекстек, — однажды почти обиделась Кейтлин. Вайолет лишь приподняла бровь и сказала: — Это очень в тему. По ночам Кейтлин иногда плакала без всякой причины. Однажды — из-за документального фильма про пингвинов. — Они теряют друг друга в снегу, — рыдала она. — А вдруг они уже никогда не найдут дорогу обратно? Вайолет села рядом на диван и мягко сказала: — Найдут. Именно так и заканчивается фильм. Кейтлин зарыдала ещё громче. — А вдруг нет? В другие ночи они молчали, прижавшись друг к другу. Рука Вайолет лежала на животе Кейтлин, дыхание Кейт было ровным под её ладонью — и обе мечтали о мире, где не будет переговорных, пресс-релизов и необходимости выбирать между любовью и наследием. К шестой неделе Люкс начала слать Кейтлин всё более тревожные сообщения, на которые та не отвечала. «Ты так светишься. Ты в отпуске? Ты... беременна?» Кейтлин прочитала это вслух и фыркнула: — Клянусь богом, если Люкс узнает раньше, чем моя собственная мать, я сменю имя. Сетт был не менее подозрителен. Он всё чаще бросал Вайолет многозначительные взгляды во время их еженедельных созвонов и спрашивал вроде: «Почему ты вдруг начала медитировать?» или «Ты избегаешь отца или просто теперь у тебя на него аллергия?» Вайолет отвечала ему стикером с енотом в мусорном баке и три дня не выходила на связь. Они были осторожны. Каждый след их ухода тщательно маскировался под слои юридического жаргона и дезинформацию. Мир думал, что они просто устали — а это было правдой — и рассеяны — что тоже было правдой, — но дело не в этом. Не до тех пор, пока всё не окажется надёжно запертым на замок. А пока живот Кейтлин рос. Медленно, но верно. В первый раз, когда они почувствовали лёгкое шевеление, она ахнула и выронила пульт от телевизора. Вайолет вскочила, будто в кого-то выстрелили, но Кейтлин, широко раскрыв глаза, прошептала: — Кажется, она пинается. Лицо Вайолет мгновенно изменилось — вся бравада исчезла. Она опустилась на колени и осторожно приложила ладонь к животу Кейт. — Срань господня. Глаза Кейтлин наполнились слезами. — Или я просто пукнула. Пока неясно. Вайолет прищурилась. — Ты всё портишь. И всё же ни одна из них не убрала руку. Их любовь, рождённая из капризности, соперничества и обстоятельств, превратилась во что-то странное и нерушимое. Такая связь, что ковалась не вопреки хаосу, а именно благодаря ему. Они ненавидели друг друга с шести лет. В школе разрушали репутации одна другой. Понадобился один фиктивный брак, одно катастрофическое слияние — и теперь одна совершенно незапланированная беременность, чтобы, наконец, всё стало правильно. А теперь? Обратного пути не было. Никаких разводов. Никаких деловых ужинов. Больше никаких притворств. Только они двое — и тихий, упрямый план начать всё заново. Выбрать что-то новое. Построить нечто иное — друг для друга и для того маленького человечка, что уже рос между ними.

х-х-х

В четверг позвонила Мэл. — Вы чисты, — сказала она просто, спокойно и профессионально, но Вайолет услышала под этим тоном нотку удовлетворения. — Все подписи на месте. Документы поданы. Переводы завершены. Можете уезжать, когда будете готовы. Вайолет моргнула, глядя в телефон, потом перевела взгляд на Кейтлин. Та свернулась калачиком на диване, худи едва прикрывало небольшой, но уже неоспоримый животик. Её рука лежала там привычно, почти защитнически. Она встретила взгляд Вайолет. Ни слова не прозвучало между ними. Только общее осознание: они, наконец, свободны уйти. На это ушло два месяца тайных встреч, планов произнесенные шепотом при свете кухонного светильника глубокой ночью, ускользаний от юристов совета и обхода родительских подозрений. И Мэл всё сделала — не только потому что была гениальна, но и потому что верила в них. В то, что они пытались создать. Может, потому что сама видела, что эта жизнь делает с людьми. Теперь пора было сообщить всем остальным. Они выбрали воскресенье. Единственный день, когда никто не мог придумать настоящего оправдания, чтобы не явиться. Пришли обе семьи — в безупречно сидящих дизайнерских пальто, с напряжёнными улыбками и зажатыми челюстями. Сетт появился с бутылкой виски и смутным предчувствием беды. Люкс ещё не села, как уже листала письма в телефоне. Кейтлин надела толстый вязаный свитер — мягкий, бежевый, достаточно свободный, чтобы скрыть медленно, но уверенно растущий живот. Руки она держала аккуратно сложенными на коленях, пальцы время от времени подёргивались, выдавая нервы, которые она упорно отказывалась показывать. Столовая была слишком тёплой — теплее, чем следовало бы, — освещённая тусклыми люстрами и мерцающим светом двух массивных свечей по центру стола. Такое оформление должно было сделать всё цивилизованным. Приемлемым. Безопасным. Но не сработало. Стол был длинным и отполированным до блеска, уставленным блюдами, которые никто толком не ел: запечённые овощи, дорогое вино, слишком много вилок. Такой ужин задумывался, чтобы демонстрировать богатство, не называя его вслух. Кейтлин водила едой по тарелке и держала спину идеально прямой — будто если не согнётся, правда не вырвется наружу. Никто не знал, что она беременна. Она ещё не была готова говорить. Не так. Не сейчас, когда уже чувствовала, как они всё исказят: превратят в стратегию, в пиар, в рычаг давления. Уже слышала вопросы в голове: кто акушер? Подготовлено ли заявление? Согласовано ли это с юристами? Думали ли они о фамилии Кирамман, об имидже? Они попытаются присвоить ребёнка ещё до того, как ему дадут имя. Поэтому она молчала. Больше всех говорила Вайолет — уверенно развалившись в кресле с бокалом вина, который она так и не пригубила. В рубашке, достаточно помятой, чтобы казаться безразличной. Хотя, если быть честной, она очень даже волновалась. — Мы уходим, — сказала она ровно. — Из Сан-Франциско. Из компании. Из всего этого. Мёртвая тишина. Кейтлин даже не дрогнула. — Мы переезжаем на Восточное побережье, — продолжила Вайолет. — Пригород. Тишина. Веранда. Поменьше слежки, поменьше советов директоров и херни. Знаете, жизнь. Может, заведём собаку. Её отец фыркнул: — Собаку? — Не волнуйтесь. Она не будет числиться в семейной бухгалтерии. Кейтлин мягко вступила: — Мы завершили переход. Сохраним миноритарную долю, но больше не будем входить в советы. Не будем участвовать во встречах. Мы вышли из ключевых операций. Мы уходим. Они едва успели договорить «мы уходим», как комната взорвалась. — Неприемлемо! — резко бросила Кассандра. — Вы ведёте себя как дети. — Вот именно то, о чём я предупреждал! — зарычал Вандер, тыча пальцем через стол. — Вы слишком избаловали её! — О, пожалуйста, — огрызнулась Кассандра. — По крайней мере, мы не покупали дочери привязанность мотоциклами и бунтом. — Ты уж точно не должна говорить об эмоциональном шантаже, Кассандра, — вмешалась Фелиция. — Ты вообще смотрела выписки Кейтлин за последнее время? — Не смей втягивать её финансы в этот разговор! — резко оборвала Кассандра. — Ты дала ей всё и ждала послушания, — продолжил Вандер. — Неудивительно, что они сломались. — Сломались? — Вайолет резко вскинула голову. — Мы сломались? Да уж, смешно слышать это от человека, который однажды пригрозил уволить моих друзей, если я не пойду на ужин с каким-то управляющим хедж-фонда. — Это была стратегическая возможность, — невозмутимо ответил он. — Боже мой, — пробормотала Вайолет, проводя ладонями по лицу. — Именно поэтому мы и уезжаем. Но спор не утих. Наоборот — набирал обороты. — Ты знала, что так будет, — прошипел Вандер Кассандре. — С самого брака одни проблемы. — Фиктивного брака, — огрызнулась та. — И я предупреждала тебя насчёт твоей дочери. Нестабильная, непредсказуемая... — Она стоит прямо здесь! — зарычала Вайолет. — А ты, — наконец заговорил Тобиас, резко и с разочарованием, — ты правда готова выбросить десятилетия наследия? Ради чего, Кейтлин? Кейтлин медленно встала. — Ради покоя. Здравого смысла. Своей собственной чёртовой жизни. — А как же компания? — А что с ней? — парировала она. — Пускай выживает без меня. Пускай гниёт. Мне плевать. — Я не воспитывал тебя, чтобы ты сдавалась. — Нет, — холодно сказала Кейтлин. — Ты воспитывал меня, чтобы я играла роль. Большая разница. Наступила гнетущая тишина — но длилась она всего секунду. Затем обе пары родителей снова начали тыкать друг в друга пальцами. — Это твоя вина... — Нет, именно твоё потакание всё испортило... — Ты подрывал нас на каждом шагу... — Ты их избаловал... — ...разрешил такое... — Хватит! — Вайолет хлопнула ладонью по столу. Они не остановились. — Я сказала: хватит! — закричала она, вскакивая. — Хотите винить кого-то? Вините себя. Всех четверых. Кейтлин стояла рядом с Вайолет, скрестив руки на груди, сжав челюсти до боли. — Вы давили и давили, пока от нас не осталось ничего, кроме обязанностей. Вы никогда не видели нас. Вы видели инструменты. Стратегии. Символы. Вайолет махнула рукой между ними. — Мы никогда не были вашими дочерьми. Мы были рычагами давления. — И теперь, — добавила Кейтлин, дрожащим голосом, — вы злитесь, потому что мы уходим, пока вы окончательно нас не сломали. — Никто вас не ломал, — настаивала её мать, но слова звучали слабо. — Ломали, — тихо сказала Кейтлин. — По кусочкам. — И, как ни странно, — сказала Вайолет, указывая на них обеих, — этот фиктивный брак оказался единственной настоящей вещью во всём этом. И мы его не отдадим. — И пожалеете об этом, — сказал Вандер. Вайолет горько усмехнулась. — Я жалею, что продержалась так долго. Её мать уже открыла рот, чтобы ответить, но Сетт, сидевший на краю стола, будто наблюдая, как разгорается пожар, наконец поднялся и поднял обе руки. — Ладно, — сказал он. — Хватит уже орать. Все обернулись. — Серьёзно, — продолжил он. — Вы все звучите как сумасшедшие. И, между прочим, я чувствовал, что что-то не так, но думал, они либо вступают в секту, либо уходят в недвижимость. Не ожидал, что, наконец, сделают здоровый выбор. Люкс бросила на него усталый взгляд. — Ты их защищаешь? — Я выбираю их, — просто ответил он. — Как они, наконец, выбирают самих себя. Горло Кейтлин сжалось. Она поймала взгляд Вайолет — уставший, злой и одновременно наполненный чем-то ещё. Чем-то жёстким. Защитным. Она шагнула вперёд и сказала чётко и спокойно: — Мы не просим разрешения. Мы сообщаем, что закончили. Мы уезжаем из Сан-Франциско. Начинаем всё с нуля. И если вы не можете это поддержать... тогда оставайтесь здесь и кричите на свои таблицы до конца жизни. Лицо её матери застыло. Родители Вайолет выглядели ошеломлёнными. С ними никогда так не разговаривали. — Вы не можете просто уйти, — прошипела Кассандра. — Что вы вообще будете делать? Комната всё ещё не приходила в себя. Вандер фыркнул с другого конца стола: — Именно. Какой у вас план? Вступить в коммуну? Продавать глиняную посуду у обочины? Кейтлин чуть склонила голову, и её голос стал холоднее, чем за весь вечер: — Вас беспокоит, что у нас нет плана, или что мы не позволим вам составить его за нас? — На что вы будете жить? — настаивала Фелиция. — Только не говори, что рассчитываете выжить на упрямстве и скетчбуках. Вайолет фыркнула. — Ну, упрямство нас уже завело довольно далеко. — А скетчбуки, честно говоря, неплохо продаются, — добавила Кейтлин, совершенно серьёзно. — Не шутите, — сказал Тобиас. — Это серьёзно. — Мы знаем, — тише сказала Кейтлин. — Мы понимаем, насколько это серьёзно. Всю жизнь мы относились ко всему как к шахматной доске — каждый ход должен быть просчитан, идеален, одобрен. Но это... Она посмотрела на Вайолет, которая уже смотрела на неё. — ...это первое, что мы делаем по-настоящему своё. Вайолет кивнула и шагнула вперёд. — Вы всё спрашиваете, чем мы будем заниматься. И правда в том — мы не знаем. Вздохи. Несколько приглушённых ругательств. Кассандра заметно напряглась, а родители Вайолет выглядели так, будто их ударили. — Но впервые за всю жизнь, — продолжила Кейтлин, теперь уже твёрже, — у нас появилась возможность задать этот вопрос. Что мы хотим? Что любим? Кто мы, когда вы перестаёте говорить нам, кем быть? Вайолет скрестила руки на груди, подняв подбородок. — У нас никогда не было шанса это выяснить. Может, откроем лавку. Может, я начну рисовать. Может, Кейт будет учить фехтованию скучающих подростков из пригорода и станет соревноваться в этом. — Может, Вайолет станет мамой-блогером в ТикТок с кучей татуировок и ребёнком на груди. — Ладно, теперь ты уже фантазируешь, — сказала Вайолет. — Я видела твою доску в Пинтересте. — Ты не должна была её видеть. — Я всё вижу, — пробормотала Кейтлин, а потом снова повернулась к комнате, уже серьёзнее. — Суть в том, — сказала она, — мы не сбегаем. Мы отпускаем. — И если вы не можете этого поддержать, — добавила Вайолет, — это нормально. Мы и не ждали. — Но вы не остановите нас, — закончила Кейтлин. Наступила долгая тишина. Родители переглянулись — обиженные, потрясённые, наполовину в отрицании. Сетт снова сел, тихо свистнув сквозь зубы. Люкс выглядела так, будто хотела одновременно расплакаться и подать в суд. Наконец Фелиция скрестила руки. — А как же... всё остальное? Кейтлин приподняла бровь. — Уточни, что именно. — Компания. Совет. Ваш брак. Пресса. Будущее. Вайолет улыбнулась. Медленно, почти по-зверски. — Именно. Будущее. Кейтлин потянулась за её рукой. — Которое мы, наконец, сами выбираем. Вайолет откинулась назад, скрестив руки, и заговорила спокойно — тем спокойствием, что приходит только после многих лет, когда тебя не слушали. — Хотите план? Отлично. Он у нас есть уже два месяца. Кейтлин кивнула. — Мэл помогла нам составить соглашение об уходе. — Мы уже подписали условия, — добавила Вайолет. — Контракты несокрушимы. Ваши юристы могут проверить. Лицо Кассандры побледнело. — Вы сделали это за нашими спинами? — Ой, прости, — сухо сказала Вайолет, — может, тебе хотелось, чтобы мы попросили твоего благословения? Чтобы ты могла загнать нас ещё на десять лет в эту душевную гниль? Вандер резко встал, стиснув губы. — Это безрассудство. Рынок заметит. Пресса... — ...забудет через две недели, — перебила Кейтлин, теперь уже со льдом в голосе. — А компания выживет. Может, даже расцветёт. — Ты так высокомерна? — выплюнул он. — Думаешь, всё будет в порядке без вас? — Нет, — тихо, но чётко ответила Кейтлин. — Я говорю, что, возможно, станет даже лучше. Комната снова замерла. — Вы построили компанию, которая пожирает своих, — продолжила Вайолет. — Вы учили нас играть роли, а не вести за собой. Вы сделали нам маски вместо лиц. И теперь, когда мы их снимаем, вы боитесь. Кейтлин кивнула. — Хотите преемников? Может, начните смотреть на тех, кому это действительно небезразлично. — Джинкс, — сказала Вайолет. — Джейс, — добавила Кейтлин. — Виктор. — Экко. — Чёрт, — Вайолет хмыкнула, — даже Сетт, наверное, лучше понимает бизнес, чем я. Просто ненавидит носить костюмы. Кейтлин пожала плечами. — Может, пора дать шанс тем, кто этого хочет. Кассандра выглядела так, будто проглотила гвозди. — Вы отказываетесь от своего наследия. — Нет, — ответила Кейтлин, в голосе — тихая, но непоколебимая сталь. — Мы отказываемся позволить ему нас уничтожить. Родители Вайолет снова раскрыли рты, но она подняла руку. — Не надо. Пожалуйста. Не делайте это ещё уродливее, чем должно быть. Мы устали. И мы закончили. — К тому же, — сказала Кейтлин, пальцы слегка коснулись пальцев Вайолет, — у нас есть дела поважнее. В комнате всё сжалось в мгновение. Кассандра прищурилась. Отец Вайолет склонил голову набок. Люкс приподняла бровь. — Что это значит? — медленно спросила её мать. Кейтлин улыбнулась, но не ответила. Вайолет просто посмотрела на всех, лицо её было непроницаемо, и сказала: — Скоро узнаете. Столовая погрузилась в тишину. Не в ту тишину, к которой они привыкли — не в напряжённое, показное молчание переговорных и праздничных ужинов, пропитанное стратегией и едва прикрытой угрозой. Эта была другой. Тяжёлой. Обречённой. Той самой тишиной, что наступает после долгой битвы, в которой ты думал, что побеждаешь, — пока не понял, что проиграл ещё давным-давно. Четверо родителей сидели за столом, глядя друг на друга, как генералы с враждебных сторон, наконец осознавшие: война окончена. Никаких обвинений. Никаких последних попыток запугать или манипулировать чувством вины. Только острый, неоспоримый груз поражения. Они десятилетиями пытались превратить Вайолет и Кейтлин в идеальных наследниц. Пробовали всё: давление, стыд, контроль, поощрения, страх. Вырезали будущее из таблиц и впихивали их в туфли, которые никогда не сидели по ноге. И какое-то время это работало. Или казалось, что работает. Теперь Вайолет откинулась в кресле, ноги раскинуты, вид у неё — скучающий, одна рука небрежно перекинута через спинку стула Кейтлин. А Кейтлин сидела рядом, подбородок чуть приподнят, взгляд ясен, ладонь мягко лежит на животе. Что-то в воздухе изменилось. Что-то невысказанное и окончательное. Они уходят. Они действительно уходят. Без компаний. Без спектаклей. Без притворства — быть кем угодно, кроме тех, кем они были на самом деле: двое людей, всю жизнь сопротивлявшихся друг другу, чтобы в итоге глупо и безвозвратно влюбиться в фиктивном браке. Спорить больше было не о чем. Остановить — невозможно. Победить — некому. Тишина затянулась ровно настолько, чтобы Вайолет вздохнула, бросила взгляд на ошеломлённых родителей и сухо, чуть приподняв брови, произнесла: — Ну так... Кто хочет десерта?

х-х-х

Через неделю они улетели на восток. Город уменьшался под ними, превращаясь в рассыпанные огни и геометрию за иллюминатором — будто нечто, что они, наконец, отпустили. Аэропорт, объявление посадки, кофе за бешеные деньги и тихое гудение турбулентности, пока реактивный лайнер резал облака. Внизу деревья поздней осени сбрасывали последние краски — золотая и ржавая лента тянулась к пригородам к северу от Нью-Йорка, где их ждало что-то более тихое. Не обязательно лёгкое — просто другое. Машина была почти новая, тёмно-графитовая — такой роскошный внедорожник, который говорил: «Нам важен комфорт, но мы не собираемся становиться мишенью на парковке». Вайолет выбрала её сама. Кейтлин закатила глаза на опцию подогрева сидений, а потом включила её на весь оставшийся путь. Преимущества второго триместра. Сначала они почти не разговаривали. Вайолет вела, пальцы расслабленно лежали на руле, солнечные очки были надеты, хоть свет и был мягким. Кейтлин одной рукой то и дело касалась живота — будто забывала и вспоминала, забывала и снова вспоминала. Она смотрела, как мимо проносятся кварталы: каменные заборы, кучки почтовых ящиков, дети на самокатах, с которыми она ещё не знала, как быть родителем. — Ты в порядке? — наконец спросила Вайолет, не поворачивая головы. — Чувствую, будто сбежала от империи и купила веранду, — сказала Кейтлин. — Ага, — отозвалась Вайолет. — Отличное чувство. Кейтлин фыркнула. — Я ещё и до смерти боюсь. — Я тоже. Всё равно отлично. Они свернули на тихую улицу, где деревья расступались перед просторными газонами и домами, выглядевшими дорого, но не вызывающе — богатство здесь носило фланель, а не мрамор. Их дом стоял на изгибе дороги: кедровые обшивки, тёмно-зелёные наличники, широкая веранда по всему фасаду, два мансардных окна наверху и уже повешенные качели. Двор уходил в лес. Без ворот. Без зеркальных стёкол. Без круговой подъездной дорожки для шофёров. Только подъезд, гараж и груда посылок под навесом — будто верные псы, дождавшиеся хозяев. И люди. Джинкс, конечно, была первой — сидела верхом на перилах крыльца, в грязных ботинках, синие косы разметались во все стороны, жевала чипсы из здоровой упаковки и подкармливала крохами птицу, которая, похоже, подружилась с ней ещё во время распаковки. Экко восседал на ступенях с разобранной детской кроваткой рядом и изучал инструкцию так, будто обезвреживал бомбу. — Если кто-то скажет слово «без инструментов», я устраиваю бунт. Мэл стояла у открытой двери с планшетом в одной руке и кофе в другой, командуя грузчиками с точностью генерала: — Нет, коробки с детской — наверх, налево, маленькая комната с окном-нишей... да, та, куда утром попадает свет... нет, мне плевать, что там написано. Джейс вышел наружу, весь в упаковочных шариках, как живой снеговик. — Посуда в сохранности! И, похоже, я наткнулся на небольшой арсенал и три коробки с надписью «художественный хлам / точно не мусор». — Это бесценно, — пробормотала Вайолет, глуша двигатель. — И если кто-то выбросит эти коробки, я сама сожгу этот дом дотла. Джейс ухмыльнулся. Но, увидев, как Кейтлин медленно выходит из машины — одной рукой опираясь на дверь, другой прикрывая живот, — его лицо смягчилось. — Привет. Добро пожаловать домой. Домой. Это слово ударило обеих сильнее, чем весь путь в машине. Кейтлин оглядела веранду, деревья, открытое небо, не задушенное стеклянными небоскрёбами. Горло сжалось. Она даже не осознавала, сколько шума носила в плечах, пока он не начал уходить. Джинкс спрыгнула с перил, хрустнув гравием. — Ладно, — сказала она, — Джейс уже что-то сломал в прачечной, но утверждает, что починил. Вам двоим запрещено поднимать что-то тяжелее лимона. — Я могу поднимать вещи, — возразила Кейтлин. — Не когда у тебя внутри целый человек, так что не можешь, — парировала Джинкс. Вайолет рассмеялась — по-настоящему, легко, по-детски. — Она права. Приказ: сидеть. — Ненавижу вас всех, — пробурчала Кейтлин, но улыбалась, говоря это. Внутри дом пах свежей краской и сосновыми досками. Солнечный свет лужами лежал на паркете. Коробки стояли аккуратными островками с надписями: Кухня, Мастерская, Детская (НЕ РОНЯТЬ!), Бумаги — Мэл, Юридический ад (почерк Вайолет) — и одна неподписанная, уже наполовину открытая, с аккуратно выглаженными блейзерами Кейтлин. Она посмотрела на них, потом тихо закрыла крышку. — Пожертвовать, — сказала она. Мэл даже не оторвалась от планшета. — Уже организовано. Экко втащил свёрнутое ковровое покрытие. — Куда кроватку? — В заднюю спальню, наверх, — ответила Вайолет, уже направляясь туда. Они вошли в детскую медленно, будто комната могла вдруг вдохнуть, если они не будут осторожны. Наверху было тише, чем внизу, где царила суматоха, — тишина наполнялась мягким эхом нового начала: деревянные полы, белые занавески, ещё сложенные на оконной нише, лёгкий запах свежей краски в воздухе. В углу горела лампа, её тёплый свет играл на полуразобранной кроватке. Кейтлин замерла в дверях, рука на животе. Вайолет вошла следом, скрестив руки, взглядом быстро окидывая и комнату, и сам момент. — Она пнула, как только мы переступили порог, — удивлённо сказала Кейтлин. — Умная девочка, — пробормотала Вайолет. — Знает, что это её. Они стояли в золотистой тишине позднего дня — молчание было не пустым, а наполненным, как будто уже дышало новыми началами. За окном несколько хрупких листьев цеплялись за голые ветви. Лес за домом был неподвижен. Безопасен. Кейтлин повернулась к ней: — Помнишь, как ты столкнула меня в грязь в летнем лагере, потому что я выиграла у тебя в шахматы? Вайолет фыркнула: — В который раз? — Я серьёзно, — сказала Кейтлин, улыбаясь. — Ты была так зла. Назвала меня «высокомерной королевской занозой в заднице». — Ну, — Вайолет приподняла бровь, — такой и была. — Мне было одиннадцать! — И ты уже была невозможной. Кейтлин тихо рассмеялась и подошла к оконной нише, опустившись на неё, одной рукой поддерживая спину. Она оглядела детскую: пустые стены, нераспакованные коробки, пространство, ждущее, чтобы стать чем-то большим. — Не верится, что мы когда-то ненавидели друг друга, — тихо сказала она. Вайолет подошла и села рядом. — Я тебя не ненавидела, — сказала она. — Я ненавидела себя за то, что обращала на тебя внимание. Кейтлин склонила голову. — Это не лучше. — Нет, это гораздо хуже. Гораздо. — Вайолет откинулась назад, закинув руку на подушку. — Ты была этой идеальной маленькой занудой в блестящих туфлях с мнением о чернилах для перьевых ручек. — А ты — этим хаотичным гремлином с пятнами от травы и латунными кастетами. — Кастеты у меня до сих пор есть, — сказала Вайолет. Пауза. — Всё ещё думаешь, мы сошли с ума? — тихо спросила Кейтлин, закрыв глаза. Вайолет встала и прошла в центр комнаты. — Нет, — сказала она через мгновение. — Думаю, что нет. Кейтлин выдохнула — мягко и почти с усмешкой. Детская была почти пустой. Несколько нераспакованных коробок, мебель, собранная наполовину, люлька, тихо ожидающая в углу, будто знала — её время придёт. Но стены... стены собирались украсить лилии. Не трафаретные. Не обои из каталога, которые мать Кейтлин оформила бы по кредитной карте и без души. Это будут лилии Вайолет. Нарисованные вручную, лепесток за лепестком. В разных стилях, оттенках, извивающиеся по комнате, как поле, научившееся дышать. Целый сад расцветёт вокруг их дочери ещё до того, как та увидит мир. Потому что лилии — любимые цветы Кейтлин. Всегда были. Что-то в их простоте. В тихой силе. В том, как они держатся прямо, даже когда всё остальное увяло. Вайолет никогда этого не забывала. С самого детства. Поэтому она сделает так, чтобы их дочь видела их каждый день. Даже если ещё не поймёт почему. — Они хрупкие, лилии, — сказала Вайолет, подходя к стене. — Не для бетона. Но иногда всё равно появляются. Тихо. Без приглашения. Кейтлин улыбнулась. — Звучит знакомо. — Им не положено там цвести, — добавила Вайолет. — Но они всё равно цветут. Пусть даже ненадолго. Она оглянулась на Кейтлин и пожала плечами: — Прямо как мы. Кейтлин оглядела комнату: пустое место под кроватку, мягкий свет, коробки с наклейками «Хрупкое» — и горло её снова сжалось. — Как думаешь, ей понравится? — тихо спросила она. Вайолет склонила голову. — Лилии? — Жизнь. Ухмылка Вайолет растаяла, сменившись чем-то более тёплым. Она подошла и осторожно коснулась живота Кейтлин. — Думаю, она будет чувствовать себя любимой. Этого достаточно. — Мне полагалось стать членом совета к двадцати семи, — тихо сказала Кейтлин. — Мама уже выбрала кресло. — Мне полагалось возглавить семейное подразделение к двадцати шести, — ответила Вайолет. — Отец даже оформил это письменно. — А теперь мы здесь, — сказала Кейтлин. Вайолет улыбнулась. — В пригороде. В чуть переоценённом доме. И с дочерью на подходе. Кейтлин тихо хмыкнула. — Она вырастет, думая, что лилии на стенах — это нормально. — Она вырастет, зная, что её мамы выбрали именно её. Этого нам не хватало. Они погрузились в тишину — не тяжёлую, а насыщенную. Такую, что обволакивает, как любимый свитер. Через мгновение Кейтлин прошептала: — Я думала, ты самый раздражающий человек из всех, кого я встречала. — То же самое, — тут же отозвалась Вайолет. — В восемь лет я планировала твоё социальное уничтожение. — А теперь? Вайолет наклонилась и нежно поцеловала её, рука всё ещё лежала на животе. — Теперь я подарю тебе целое поле лилий. Кейтлин улыбнулась сквозь слёзы в глазах. — Ты собираешься их нарисовать, да? — Каждую. — И они будут неряшливыми, слишком яркими и несбалансированными. — Именно, — сказала Вайолет. — Идеальными. Они так и стояли — без давления, без камер, без наследия, которое надо поддерживать. Просто они двое. Чуть потрескавшиеся. Чуть в синяках. Но, наконец, свободные выбирать, кем хотят стать. Они прижались друг к другу на оконной нише, между ними — вся тяжесть прошлого: содранные коленки и диктанты, школьные выставки и подростковые обиды, фальшивые клятвы и настоящие, ссоры и побеги и все те формы любви, к которым они, сами того не зная, шли долгие годы. И вот теперь — это. Жизнь, которую они выбрали сами. Дом, который построили вместе. И дочь, которая вырастет, зная разницу между тем, чтобы быть вылепленной — и быть любимой.