Волчий сад

Следующие дни потянулись одинаково, но это «одинаково» имело ту приятную размеренность, в которой человек незаметно привыкает к новому ритму жизни, не спрашивая, с чего он начался и почему продолжается. Гермиона просыпалась рано, когда ещё не наступал рассвет. Первое, что она видела, — серый квадрат окна, в котором различались очертания деревьев. Они напоминали что-то неясное, но знакомое, как сон, который долго не можешь вспомнить. Дом меньше пах дымом — теперь в нём чаще можно было уловить её собственный запах. Гермиона вставала с кровати, натягивала старый свитер, мыла руки холодной водой, подолгу растирая пальцы, пока не возвращалось тепло. Иногда она думала, что всё вокруг неё — то, что она искала долгие годы. Эта особая форма тишины, в которой что-то всегда присутствует, даже если не показывается на глаза. В сад она выходила без спешки, брала корзину, чтобы собрать яблоки, которые падали ночью. Почти каждое было с трещиной или следами зубов. Гермионе казалось, что эти отметины были сделаны не зверьми, а самой землёй, которая, как и всё живое, тоже иногда была голодна. Волчица приходила редко. У неё не было особого графика или привычек. Она просто появлялась тогда, когда Гермиона уже переставала ждать, и всегда со стороны оврага, где росла дикая мята. Приходила она молча, иногда ложилась прямо у яблони, иногда заходила в дом, не спрашивая разрешения. Гермиона не возражала, потому что не чувствовала себя хозяйкой, хоть и обжила его. Она готовила еду, ставила две чашки, хотя вторая всегда оставалась нетронутой, Гермиона уже не думала, что делает это нарочно. Волчица не ела человеческой еды, но иногда подходила ближе, вдыхала запах пара и отходила, будто так и было задумано. Порой выражение её морды менялось, и Гермиона замечала, что волчица пытается что-то вспомнить, но потом осекается. Иногда они говорили. Не часто и не о том, что могло бы считаться разговором. Волчица произносила короткие фразы, бессмысленные в человеческом понимании. «Проверяет», — думала Гермиона. — Сегодня ветер пахнет железом. — Да, наверное, — отвечала Гермиона, глядя в окно. — Значит, кто-то идёт. — Вряд ли. Здесь больше нет людей, кроме меня. — Уже нет. После этого они замолкали, и паузы тянулись долго, но не тягостно. Гермиона замечала, как меняется звук в доме, когда волчица рядом: шаги, дыхание, даже щелчки печи становились мягче. Дом почему-то очень любил прислушиваться к волчице. В один полдень Гермиона задержалась в саду и на мгновение почувствовала себя его частью. Она шла между деревьями, наблюдая, как на её одежде оседает пыльца, как к подолу прилипают семена травы. Она чувствовала, что это всё это правильно. Гермиона всё чаще оставалась снаружи до темноты, и даже когда начинал накрапывать дождь, не уходила сразу. Она дышала глубоко, как не позволяла себе раньше, и пыталась уловить в воздухе оттенки запахов. Волчица в эти часы обычно держалась ближе — не рядом, но на расстоянии, которое уже не пугало. Иногда Гермиона поворачивала голову и встречала её взгляд, и между ними возникало то, почти осязаемое безмолвие, которое нельзя было спутать ни с чем. Однажды, когда Гермиона собирала сухие ветки у края сада, волчица подошла к ней очень близко. Солнце садилось, и свет от него падал низко, багряно, превращая всё в мягкие тени. Гермиона почувствовала, как где-то у неё за спиной тихо хрустнула ветка, но не обернулась сразу. Когда всё же повернулась, зверь стоял почти вплотную. — Ты действительно не боишься, — сказала волчица, глядя в глаза. — Нет. Я даже не думаю о страхе. — Это и есть не бояться. Они стояли так, почти не дыша. Потом волчица медленно обошла её, коснулась боком руки, и шерсть, влажная от росы, оставила холодный след. Едва ли в этом жесте была ласка, скорее — желание убедиться, что Гермиона не исчезнет, если её коснуться. Вечером Гермиона долго мыла руки, ощущая на коже запах травы и зверя, который не уходил даже после душистого мыла. Позже она зажгла свечу, открыла книгу, но не читала. Раскрытая книга просто лежала на её коленях, пока Гермиона слушала, как в саду кто-то дышит. Она подумала, что, возможно, привыкнуть — это и есть форма доверия, самая простая и самая трудная. Она могла умиротворённо заваривать чай, когда рядом лежит тот, кто должен был пугать. Ближе к полуночи, уже почти засыпая, она услышала, как у двери скрипнула доска. Потом раздался тихий вздох, почти человеческий. Она не открыла глаза, потому что знала, кто это. Дыхание у двери было ровным, тёплым, и в нём не было ничего настороженного. Когда она проснулась утром, дверь была закрыта, но на полу у порога осталась одна хвойная ветка, сломанная, с запахом дождя и шерсти. Она подняла её, подержала в руке и поставила в банку с водой. Спустя несколько дней, когда в доме уже стемнело и свет от печи расползался по стенам тусклыми пятнами, Гермиона сидела на полу. Облокотившись на кровать, она слушала, как дождь лениво стучит по крыше. Ветер почти стих. Его редкие порывы проходили по саду, срывая последние листья с яблонь. Она думала, что волчица не придёт — последние два дня её не было, и дом успел привыкнуть к этой пустоте. Но вдруг что-то мягко коснулось двери снаружи. Через минуту в проёме появилась тень. Белая полоска света из печи легла ей на спину, когда волчица тихо вошла. Она села у огня, повернув голову к Гермионе, и некоторое время они просто сидели так, слушая одинаковые звуки — треск полена и шорохи дождя. — Ты часто приходишь ночью, — сказала Гермиона, не поднимая глаз. — Ночью легче говорить, — ответила волчица. — А днём? — Днём приходится жить по другим правилам. Фраза прозвучала непонятно, но исчерпывающе. Гермиона повернулась к ней, и пламя осветило морду зверя: глаза казались почти человеческими. Взгляд был прямой, упрямый, уставший. — По каким правилам? — По правилам памяти. Например, стараться забывать, как меня звали, — сказала она после короткой паузы. — Беллатрикс. Имя прозвучало с трудом, словно её язык сопротивлялся словам. Гермиона долго молчала. — Это твоё настоящее имя? — Было. Когда могла держать в руках полный воды кувшин и не бояться, что он покажет моё отражение. Огонь треснул, и между ними на секунду стало светло. Гермиона смотрела на неё несколько минут. Она понимала, что слова, сказанные таким простым тоном, требовали обязательной тишины после. Волчица не отводила взгляда. В ней всё более явно проступала усталость, почти человеческая. — Ты была человеком, — произнесла Гермиона, скорее проверяя звучание фразы, чем утверждая. — Была, — ответила Беллатрикс. Она опустила голову, уши слегка дрогнули, как будто услышали что-то за пределами комнаты, и потом снова посмотрела на огонь. — Это случилось давно, — добавила она. — Настолько давно, что я перестала считать дни. Люди перестают считать, когда им больше не для чего возвращаться. — Тебя прокляли? — спросила Гермиона тихо, стараясь не вкладывать в вопрос жалость. Беллатрикс не ответила сразу. — Можно так сказать. Я думала, что смерть — это худшее, что может случиться, но оказалось, что есть вещи страшнее. Тем не менее, со временем оказалось, что так жить даже лучше. Она говорила спокойно, как будто пересказывала чужую историю. — Я не уходила из леса долгие годы, — продолжила она. — Мне казалось, я забыла человеческую речь. Встреча с тобой доказала обратное. Гермиона не знала, что сказать, и только чуть придвинулась ближе, не глядя прямо, чтобы не спугнуть это хрупкое равновесие. — А ты не пыталась вернуть себе прежний облик? — спросила она наконец. — Нет, и не хочу этого, — ответила Беллатрикс. — А даже если бы хотела, не смогла бы. Есть вещи, которые нельзя изменить. Думаю, тебе об этом известно. На последних словах сердце Гермионы пропустило удар. Волчица встала, подошла к двери, и перед тем как выйти, добавила, почти бесшумно: — Отчего-то мне хочется, чтобы ты знала моё прежнее имя, — она запнулась, — И ещё мне хочется знать твоё. — Меня зовут Гермиона. Не обернувшись, волчица вышла и исчезла в темноте.