Волчий сад

День начался так, как начинаются дни на границе осени и зимы. Свет, пробивающийся сквозь стёкла, был таким плотным, что больше напоминал пролитое молоко. Воздух в доме стал прохладнее обычного. Печь, даже когда в ней уже горели щепки, не спешила согревать комнату, отдавая предпочтение только некоторым углам в ней. Гермиона сидела на табурете у стола, подложив под себя плед, и резала тонкие ломти вчерашнего хлеба. Потом она поставила на плиту чайник, думая о Беллатрикс. Та появлялась всё реже, и это «реже» чувствовалось затягивающая воронка пустоты, в которую попадают мысли о том, где сейчас Беллатрикс. Не найдя взглядом по привычке её у печи или в тёмном промежутке между дверью и окном, Гермиона выдохнула. Она вышла в сад почти к полудню, чтобы не дать холоду застать себя врасплох. Она заметила, что трава уже не блестит, как было осенью, а лежит, приглаженная ночной сыростью. Шаги звучат иначе — не мягко и влажно, а сухо и коротко, словно под землёй кто-то спрятал тонкие доски. К колодцу идти было недалеко, но сегодня дорога показалась длиннее. У яблонь под опавшей листвой виднелись тёмные пятна земли, как проплешины, а на коре тонкими белыми нитями тянулся иней, хотя солнца не было. Крышка колодца, когда она подняла её, отозвалась низким звуком, чуть глухим, словно вода стала гуще. Гермиона наклонилась, чтобы увидеть собственное отражение, но вместо привычного серого овала лица увидела обрывки — линию плеча, каштановую прядь волос, потрескавшийся край губ. Всё не могло обрести чёткость и сразу выскальзывало, уходя в глубину. Гермиона вспомнила, что утром ей показалось, что найденное недавно зеркало смотрит теперь не на неё, а сквозь неё. Это ощущение не пугало, но было настолько бесцветным, что хотелось закрыть глаза. Она наполнила ведро, вернулась в дом, и весь остаток дня занималась тем, что называют делами: перебрала сухие травы, которые собрала в лесу; обвязала верёвкой сломанную ножку у табурета; вытерла тряпкой пепел, осевший на полке у печи; проветрила комнату, приоткрыв дверь и впустив тот самый воздух, что пах железом и древесной пылью. И каждый раз, когда взгляд оказывался на свободном месте у огня, где обычно лежала волчица, собирал на себе то самое «реже», которое ничем нельзя заполнить, кроме как ожиданием. Под вечер, когда солнце клонилось к горизонту и всё стало одного цвета, печь, наконец, разгорелась по-настоящему. Огонь стоял плотной завесой, трещал, выталкивал из углов остатки сырости. Гермиона, не зажигая свечу, сидела на полу, прислонившись спиной к кровати и обхватив колени. Она слушала, как щёлкает смола в полене, как иногда, совсем редко, скрипит где-то в стене старая рейка, а на крыльце под весом ветра вздрагивает доска. Она тяжело выдохнула, признавая, что вечер уже наступил и теперь принадлежит не ей. Беллатрикс не приходила. Гермиона подкинула дров, налила в чашку густой, едва тёплый суп. Она ела, не чувствуя вкуса, затем поставила посуду в таз с водой и, не дождавшись, когда она отмокнет, безучастно провела губкой по краю. Спать она легла рано, не столько потому, что устала, сколько потому, что ночь уже стояла у окна и протягивала в комнату холодные руки, и лучше было укрыться до того, как она проникнет внутрь полностью. Плед был тяжёлый, шерстяной, краем задевал пол, и этот ощутимый вес приятным образом успокаивал. Какое-то время Гермиона лежала, не закрывая глаз, смотрела на залатанную старую трещину в потолке, которая в темноте всё равно походила на узкую дорогу. Она старалась дышать ровно, как дышит дом, — длинный вдох, чуть длиннее выдох, между ними короткая пауза, — и именно в этой паузе, когда звук печи был уже едва различим, она услышала голос. Сначала голос был очень тихим, как если бы кто-то говорил в соседней комнате, не желая, чтобы его услышали. Слова катились друг за другом, срываясь на мягких согласных, и Гермиона поняла, что не может разобрать смысла, но может угадать интонацию. Так говорит тот, кто не спрашивает и не отвечает, а повторяет то, что уже однажды сказал. Потом голос стал ближе, будто тот, кто говорил, подошёл к самой двери и сел на пол, устало прислонившись к ней плечом. Тогда слова стали различимы: «Я не хочу, — услышала она, — не хочу здесь оставаться». За ними следовал стон, который было словно прикушенным. Он прозвучал, как болезненная память, не принадлежавшая ни этой комнате, ни этому дому, ни этой ночи. Гермиона поднялась на локтях, но не сказала ни слова, потому что голос обращался не к ней. Она узнала его — он принадлежал Беллатрикс. Гермиона, слегка повернув голову к двери, слушала, как дыхание по ту сторону полосы света становится тяжёлым, как после долгой дороги. Отдельные фразы — «я устала, я очень устала», «здесь меня больше ничего не держит», «зови меня иначе» — вспыхивали и гасли одна за другой. В какой-то момент голос совсем стих, уступив место тихому, почти незаметному поскуливанию, совсем не жалкому. Это было изломанное дыхание, и именно от этого звука в груди у Гермионы что-то надломилось, потому что никакое животное не звучит так, когда ему больно. Так звучит тот, кто когда-то говорил словами и не разучился различать их смысл. Она не открывала дверь, хотя рука уже лежала на одеяле, готовая откинуть его. Времени прошло немного или очень много — она не считала, — пока дыхание не выровнялось и снова не стало размеренным. Тогда Гермиона медленно опустилась на подушку и долго смотрела в темноту, где вдруг оказалась не одна. Утром дом был обычным: печь чуть остывшая, ведро наполовину пустое, на столе крошки от вчерашнего хлеба. Следов у порога не осталось, но на пыли в углу, туда, куда редко доходила тряпка, виднелась узкая дуга — как от хвоста, который слегка раскачивался. Это был единственный знак того, что прошлая ночь не была сном. На улице воздух стал прозрачнее и холоднее, чем вчера, яблони стояли беззвучно, и только колодец, когда она поднимала крышку, отозвался слабым, пустым эхом. Гермиона, прежде чем опустить ведро, снова наклонилась, чтобы посмотреть в воду, и на этот раз увидела отражение чётко — своё лицо, усталые глаза, каштановую линию волос, и поверх этого отражения — будто вторую, очень тонкую кожу — лёгкий, еле заметный контур другой морды, вытянутой, с узкими глазами. Как только она моргнула, этот контур исчез. Он мог бы быть чем угодно, в том числе и игрой света, но она знала, что это не было игрой. Когда Беллатрикс пришла, Гермиона не сказала про ночь, хотя готовила слова ещё утром, ощупывая каждое из них на предмет ненужной жалости. Волчица вошла, как всегда, без звука, прошла к печи, легла, положив морду на лапы, и долго не поднимала глаз. Они сидели молча, пока огонь не набрал силу. Тогда Гермиона придвинула к печи миску с тёплой водой, и мягкий пар от неё поднялся вверх. — Ты говорила ночью, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал почти спокойно, без вопросительной интонации. Беллатрикс не двинулась. Казалось, она даже не дышит, хотя это было невозможно. — Я не помню, — сказала она спустя паузу. — Обычно, во сне говорят те, кто не потерял до конца память. — Ты говорила... наверное, о своём прошлом, — сказала Гермиона, не погружаясь в подробности, потому что они могли сделать волчице хуже. — И была очень усталой. — Я всегда была такой, — ответила Беллатрикс, и в её голосе была та простая констатация, которую нельзя оспорить. — Мне нужно меньше вспоминать об этом. Гермиона, не поворачивая головы, посмотрела на колышущееся пламя: ей хотелось сказать, что она готова слушать Беллатрикс до самого утра, но это была бы не та правда, которая помогает, поэтому она промолчала. — Если ты не хочешь, мы не будем об этом, — добавила она, предлагая разделить молчание. — Не хочу, — сказала Беллатрикс и подняла голову, наконец глядя прямо; глаза её были спокойными, прозрачными, и в них не было следов ночи. — Скажи лучше, почему ты перестала считать дни с моего ухода. Гермиона усмехнулась коротко, не скрывая, что вопрос застал её врасплох. Ответила она после короткой паузы, выбирая простые слова: потому что дни стали одинаковыми и в этом одинаковом есть то, чего ей никогда не хватало, — надежды. — Хорошо, — сказала Беллатрикс, — но не думай много о прошлом, оно может увлечь тебя от настоящего, — и закрыла глаза, словно разговор на этом был окончен. Вечером, когда Гермиона закрывала ставни и в комнате стало сразу темно, она подумала о том, что ночь никогда не говорит с тобой напрямую. Она всегда использует чьи-то голоса, и возможно, именно поэтому слова в темноте такие тяжёлые и такие точные. И именно поэтому утром в колодце отражается не только лицо, но и то, что рядом. Она погасила огонь, оставив немного жара на ночь, легла, повернулась на бок к двери и, прежде чем закрыть глаза, произнесла тихо: «Я здесь», — и это «я» прозвучало не как подтверждение собственного существования, а как приглашение для того, кто может прийти без звука и уйти без следа.