Волчий сад

Первые дни после новых сновидений потянулись привычной рутиной. Беллатрикс почти не уходила теперь из дома: снег стал глубоким, тяжёлым, а холод — колющим, и даже лес начал казаться для неё место более неприветливым, чем осенью. Она чаще лежала у печи, вытянув лапы, подставив бок теплу, и казалась частью мебели, той самой неизменной, что передвигают только во время уборки. Иногда Гермиона говорила ей что-то короткое — про еду, про погоду, про то, как снег застрял между веток и теперь похож на листву, — и Беллатрикс отвечала коротко, чаще кивком головы или взглядом, в котором читалось согласие. Однажды днём, когда грузные облака повисли низко и свет в комнате стал таким серым, что огонь в печи казался ярче обычного, Гермиона решила переставить сундук у стены, который всегда стоял чуть наискось — в нём она хранила одеяла и одежду. Она подцепила край лопатой, потому что сундук был тяжёлый, и когда сдвинула его на десяток сантиметров, пол под ним скрипнул иначе, чем в остальных местах. Он отозвался глухо, как если бы там что-то лежало. Любопытство, которого Гермиона не чувствовала давно, охватило её моментально. Она даже закусила губу, потому что это простое человеческое любопытство, не обременённое страхом, всегда появлялось в её жизни, когда она была готова прикоснуться к чему-то значительному. Гермиона на коленях провела рукой по половице, нашла небольшое углубление, поддела его ножом и подняла край — доска поддалась, открыв узкую щель, в которой лежал какой-то свёрток, завёрнутый в ткань. Она достала его осторожно, отряхнула пыль и развернула: внутри оказался маленький, потемневший от времени блокнот в кожаном переплёте, перетянутый бечёвкой. Бумага внутри посерела, края отсырели, буквы кое-где размылись, но на внутренней обложке, под неровной линией чернил, можно было различить: Б. Блэк. Она сидела на полу, держа находку на коленях, и смотрела на эти инициалы — они казались живыми, словно кто-то написал их недавно и забыл высушить чернила. Было в них и что-то настолько личное, что руки у Гермионы стали неуверенными. Она перелистнула первую страницу, прочитала несколько слов — то ли заметки, то ли фразы без начала: «ночь — единственное, что остаётся», «сон — не прощение», «если закрыть глаза, всё равно будет светло», — строки были обрывочные, словно автор писал в темноте, вслепую, но даже в этой неровности чувствовалось что-то узнаваемое, то внутреннее напряжение, с которым Беллатрикс иногда произносила слова, не глядя в глаза. Гермиона прочитала ещё несколько строк — и остановилась. За запястье её схватило ощущение, что она вторглась туда, где ей не было места, как будто книга была не предметом, а телом, и каждая строчка — следом чужой души. Гермиона закрыла блокнот, положила его на стол. Она долго смотрела на обложку, потом подняла глаза и встретилась с взглядом Беллатрикс. Волчица сидела у печи, не двигаясь, и глаза её были открыты. — Я нашла кое-что, — сказала Гермиона. Беллатрикс не ответила, только перевела взгляд на стол, потом обратно. — Под полом, — продолжила Гермиона. — Там был дневник. Твоё имя на нём? Беллатрикс какое-то время молчала, потом медленно поднялась, подошла, ступая осторожно, и остановилась у края стола. Она посмотрела на книгу, наклонила голову, потом села — нет, не по-звериному, а почти с человеческим онемением, узнавая предмет, которого давно не видела. — Этот дом был мой, — сказала она, тихо, почти устало. — Давным-давно. Ещё до того, как я перестала быть человеком. Гермиона не знала, что ответить, и просто кивнула. — Я не помню, сколько лет прошло, — добавила Беллатрикс. — Иногда мне кажется, что сто, иногда — что один день. Она опустила морду, уткнулась носом в край стола, вдохнула запах бумаги. — Я думала, всё это пропало, — сказала она. — Когда пропала я. Снаружи пошёл снег, мягкий и редкий, крупными хлопьями, и от его звука воздух в доме стал гуще, будто звуки теперь не уходили наружу, а оседали на стенах. — Я не читала, — сказала Гермиона. — Только чуть-чуть. Я не хотела без тебя. Беллатрикс посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности, но сразу исчезло. — Там нет ничего, кроме отчаяния, — произнесла она. — И привычки писать. Я писала, чтобы не сойти с ума. — Хочешь, я прочитаю тебе? — спросила Гермиона после паузы. Беллатрикс отвернулась к окну. — Не сейчас. Когда-нибудь. Когда я смогу слышать себя в этих словах, не боясь провалиться в воспоминания. В этот вечер они почти не разговаривали. Гермиона убрала блокнот в ящик, но не заперла, демонстрируя доверие. Беллатрикс легла у печи, вытянув лапы, и заснула быстро, как будто всё, что нужно было сказать, уже сказано. Гермиона долго сидела рядом, глядя на пламя, и чувствовала, как в ней медленно, по капле, растёт странное желание узнать о прошлой Беллатрикс всё. На следующий день она достала дневник сразу после пробуждения, открыла случайное место и стала молча читать. Строки были короткие, нервные: «зверь — это тишина, человек — шум», «я перестаю узнавать своё имя», «дом — это кости, в которых ты живёшь». Эти фразы не имели ни начала, ни конца, но звучали лишь как попытка удержать мысль, выскальзывающую из рук. Гермиона закрыла книгу и поняла, что теперь не может смотреть на дом иначе — каждая трещина, каждая доска, каждый предмет стали следами жизни Беллатрикс. Всё в этом доме принадлежит не столько ей, сколько памяти, которая тихо живёт в стенах. Когда она открывала дверцу буфета, на внутренней стороне старой доски она различала слабые, почти стёртые зарубки, и, не думая, считала их пальцем — их было одиннадцать, и каждая словно обозначала день или мысль. На полке у печи, между камнем и стеной, она нашла засохший лепесток, тонкий и ломкий, и не выбросила, хотя цветок, которому он принадлежал, давно исчез. А на подоконнике, под трещиной в стекле, она обнаружила круглый след, как от чашки, и протёрла его тряпкой, но след остался, и от этого, почему-то, стало уютно. Вечером Беллатрикс подошла к столу, села напротив неё и внимательно посмотрела в глаза. — Ты всё же читала, — сказала она без упрёка. — Только немного, — ответила Гермиона. — И что ты поняла? — Что ты писала не про себя. — Она посмотрела на огонь. — А про тьму, в которой тебе приходилось жить. Беллатрикс опустила голову. — Возможно, — сказала она. — Но тьма — это то, чем я была. Они молчали долго, потом Беллатрикс чуть приблизилась, и её морда почти коснулась колен Гермионы. — Больше нет, — сказала она тихо. — И я никогда не причиню тебе вреда. Гермиона протянула руку, дотронулась до шерсти у шеи, погладила раз, другой. Беллатрикс не отстранилась. За окном снег падал густо, и этот звук напоминал дыхание — медленное, уверенное, человеческое. В ту ночь Гермиона не спала. Она сидела у окна, слушая, как ветер завывает в трубе, и думала о том, что теперь, когда она знает, кому принадлежит этот дом, ей труднее будет забыть женщину из сна. Имя на обложке, инициалы, запах бумаги — всё это обещало стать частью её дней. А, возможно, они станут тем самым мостом, по которому может вернуться память.