Волчий сад

Перед метелью Гермионе всегда была почему-то особенно спокойно. Возможно, тому виной был холодный воздух, к которому она привыкла, и и-за которого приятно покалывала кожа даже под одеялом. Печь горела без всплесков, изредка щёлкала смола, вода в ведре на этот раз не покрылась коркой, а на стёклах, наоборот, выступил тонкий, едва заметный иней. Казалось, дом, собираясь пережить что-то грандиозное, пытался запечатать тепло для самых нужных углов. Гермиона проснулась рано, и ощущение, что в воздухе вызревает нечто важное, разворошило в её груди то монотонное напряжение, которое не столько призывает к действию, сколько не даёт забыться под одеялом снова. Она накинула свитер, подошла к двери, приоткрыла её на пару сантиметров и вдохнула воздух, пахнущий влагой и мокрым деревом. Вместе с этим вдохом в неё просочился резкий запах ещё не выпавшего снега. Она поняла, что день будет тяжёлым. Метель пришла днём, без прелюдий, в одно мгновение превратив сад в высокий белоснежный сугроб, где были едва различимы стволы деревьев. Снег плотной паутиной растягивался между яблонями, ссыпаясь на крышку колодца, устремлялся вверх и тут же срывался, взмывал снова, и если смотреть в окно долго, начинала кружиться голова. Гермионе показалось, что за окном кто-то стёр ластиком всё лишнее, оставив только белизну и редкие контрастные пятна — мхи на стволах, железный гвоздь в петле, чёрное горлышко глиняной бутылки, застрявшей у крыльца в осенью. Дом держал удар, но всё равно где-то чуть подуло из щелей, где-то повело доску, и от этого поворота скрипели гвозди, где-то на мгновение в трубе раздался иной звук, низкий, как у пустого сосуда, и потом выровнялся. И если всё это ещё можно было списать на плохое настроение зимы, то внезапно раздавшийся глухой удар по крыше заставил убедиться в проблеме куда более серьёзной. Гермиона обернулась и увидела, как на потолке над столом тонкая трещина, знакомая и старая, вдруг потеряла терпение и потемнела. Из неё на пол упал небольшой ком извести, распавшийся при ударе на мягкую серую пыль. Почти сразу же над печью, в другом углу, послышался негромкий, но отчётливый треск на крыше. Придётся подниматься, подумала Гермиона. Она взяла табурет, вытащила из-под кровати старый, шероховатый брезент, две короткие доски, связку гвоздей, собранных по дому за осень и молоток с разболтанной рукоятью. Она надела поверх свитера ещё одну грубую кофту, обвязала шею полотняной косынкой, которую нашла в буфете, и пока всё это делала, замечала, как Беллатрикс не тревожится, не ходит за ней, но топчется на месте у печи, приподнимается, кивает на дверь, подтверждая: да, пора. Дверь открылась с усилием, снег сразу же заглянул внутрь. Гермиона прикрыла её бедром, чтобы не выронить доски, и вышла на крыльцо, где всё, что было знакомо — гвоздики, корзины, следы, — исчезло под снежным покрывалом, и только поручень, шероховатый от инея, держал ладонь уверенно. Лестницы у дома она не нашла, но крыша была низкая, и поздним летом, перебирая хворост под навесом, она уже находила удобный выступ, за который можно было ухватиться, чтобы подняться на одну доску выше. Теперь этот путь пришлось искать заново, вслепую, под снегом, и всё же тело, запомнившее расстояния, вело её к нему. Через пару минут она уже стояла, широко расставив ступни, на жёсткой, скользкой плоскости, где каждое движение требовало сосредоточенности. Прореха нашлась быстро: там, где труба соединялась с кровлей, снег провалился в пустую полость. Гермиона ногтём отыскала кромку старого толя, приподняла — и из щели дохнуло влажным, тёплым потоком: дом всё это время дышал в небо, как человек с разбитой губой. Она опустилась на колени, чтобы её не снесло ветром, отодвинула снег ладонями, чувствуя, как тот сразу набивается между пальцев и тает, подтянула брезент, расправила его, уложила вдвое, поперёк полости. Она подложила одну доску по кромке, вторую — вдоль, и стала забивать гвозди, придерживая шляпки пальцами, — молоток звенел глухо, металл стучал по дереву в половину силы, потому что ветер постоянно смещал траекторию удара, и всё же гвозди входили, слушались, и через какое-то время тёплый воздух перестал вытекать из крыши. Гермиона услышала совсем иной звук: теперь ветер не трепыхался, а огибал крышу потоком. Гермиона устало улыбнулась самой себе. Когда она перевела дух, ей захотелось оглянуться, хотя оглядываться было нельзя — стоять нужно было низко, как зверь, и смотреть перед собой. И всё же взгляд всё равно скользнул к саду, и там, под самой веткой ближней яблони, она увидела Беллатрикс: волчица стояла в снегу по грудь, невысокий сугроб лежал у неё на спине, и она не шевелилась, лишь время от времени дёргала ухом на особенно громкий порыв. Это присутствие, необязательное и упрямое, поддерживало Гермиону лучше верёвки, которую некому было держать. Она закрепила брезент по периметру, надула его ладонями, чтобы лёг с запасом, доколотила гвозди там, где дерево упиралось в камень трубы, и, облизав губы, почувствовала металлический вкус — то ли кровь, то ли холод. От этого ей стало смешно, потому что всё было так просто: есть ветер, есть крыша, есть руки, и всё это для того, чтобы внутри было тепло. Спускаясь, она один раз поскользнулась, но вовремя упёрлась локтем в снег. На миг Гермиона представила, как это выглядит со стороны, — неловкая, слишком большая для этой крыши фигура, упрямо двигающаяся вниз, — и сразу засмеялась. Внизу Беллатрикс встретила её по-своему. Она шагнула ближе и вдохнула запах у её плеча, проверяя состояние Гермионы. Потом тряхнула головой, и с шерсти осыпался снег, распластавшись по крыльцу тонким слоем. — Следишь за мной? — игриво спросила Гермиона. — Да, присматриваю, — сдержанно ответила Беллатрикс. Они вошли в дом вместе, и тёплый запах печи обнял их так привычно, что Гермиона на секунду закрыла глаза и постояла, пока пальцы не перестали болеть от гвоздей. Брезент наверху шуршал, как парус, но этот звук был не тревожный, а благодарный: всё держится как надо. После крыши дела сами выстроились в очередь: нужно было вытереть лужу у порога, сменить тряпку у миски, где топился снег для воды, подложить дров, разуться, отодрать от носка прилипший кусок льда, и только потом заварить чай. Гермиона сделала его крепким, насыпав в чашку лишнюю ложку заварки, хотя знала, что позже этот терпкий вкус пересушит рот, но сейчас это было нужно. Пока чай настаивался, она протёрла ладонью стол, подвинув к краю дневник, который так и лежал, как они оставили его вчера, — на исходе дневного света обложка казалась темнее, буквы глубже, и рука сама нашла бечёвку. Читать вслух предложила она, чтобы заполнить снежную тишину: голос нужен был самому дому, заполнившийся холодными пустотами. Гермиона уселась у печи, так, чтобы свет падал на страницу, открыла не первую и не последнюю, а там, где бумага была суше, и начала. Уголки фраз расплывались, чернила в некоторых местах размыто впитались в бумагу, буквы комкались, но за этим физическим сопротивлением хорошо слышалась интонация, очерчивающая мысль не хуже грифеля. — Одиночество, — прочитала она вслух, — это величайший дар, который можно обрести. Беллатрикс при этих словах шевельнула ухом и не подняла головы. — Между мной и остальными лежит только смерть, — ещё одна строка, короткая, как осколок, и за ней подошла следующая, более длинная: — Но мой дом — это то последнее место, где ещё можно слышать своё дыхание. Здесь Гермиона остановилась. В горле стало сухо, и она сделала глоток чая, обожглась и поставила чашку на пол, у самой кромки коврика. Волчица слегка вытянула шею, как если бы звук чашки напомнил ей о чём-то. Она читала не быстро и не медленно, столько, сколько выдерживал голос, пока страницы не стали смешиваться, и тогда закрыла книгу. Положив ладонь на обложку, как на тёплую доску, она какое-то время просто держала её так, будто согревала под кожей росток. Беллатрикс молчала, но уже иначе — в ней не было напряжения, она не спрашивала, когда Гермиона закончит или почему перестала. Гермиону это устроило. Потом началась простая работа, которая занимает большую часть жизни людей этих широт: ветер к вечеру успокоился, но снег, набившийся под свес, стал мокрым, и в одном месте, у дальнего угла, вода нашла путь между досками. На потолке выступило влажное пятно, круглое, почти аккуратное. Гермиона принесла старую кастрюлю, поставила под капель, чтобы не размывало известь, подложила тряпку, и капли стали падать с ровными интервалами, как часы. Когда она зажгла свечу, свет прошёл сквозь капли так, что те показались стеклянными, и это было странно красиво, но ничуть не умиляло, потому что красота эта предвещала работу. Гермиона развернула на столе кусок брезента, оставшийся от латки, ножом обрезала полоску, подшила по краю ниткой, которую вытянула из скатерти, и всё это делала при свете печи, медленно, не позволяя усталости мешать. Беллатрикс в это время пару раз выходила к двери, проверяя запах ветра, возвращалась и ложилась ближе, чем обычно, так, что её бок начинал отдавать теплом у ноги Гермионы. Когда строчка закончилась, а кастрюля набрала сантиметр воды, капли начали звучать чуть ниже. Гермиона неосознанно положила руку на пол, ладонью вверх, чтобы дать ей отдохнуть. Беллатрикс подняла голову, посмотрела пристально на этот жест, как бы проверяя его смысл, потом медленно, очень медленно подползла к ладони ближе и положила морду так, что нос оказался почти у её пальцев. Она вдохнула — долго, жарко — и дотронулась языком до подушечки большого пальца Гермионы: легко, как пробуют воду, и тут же отвернулась, чтобы не превратить этот жест в привычку. Гермиона не вздрогнула, но запнулась на следующем выдохе, вспомнив, как во сне Беллатрикс прикоснулась к её руке. После этого в комнате стало проще молчать. Гермиона убрала нитки, завернула брезент, вынесла кастрюлю на холод, поставила на её место таз. Особенно аккуратно она положила на край стола дневник, накрыв его чистой тряпкой, чтобы не дать пыли осесть на нём. Потянувшись, она присела на пол у печи и вытянула ноги. Беллатрикс легла так, чтобы её шея оказалась у ступней девушки, и какое-то время они слушали только трубу, которая после метели пела иными, более глубокими мотивами. Потом Гермиона сказала, не повышая голоса: — Держится. И Беллатрикс ответила сразу, коротко: — Держится, — и это краткое согласие оказалось лучшим итогом дня. Ночью снег перестал сыпать, небо очистилось, и в окне появился холодный свет, от которого на стене проступили контуры деревьев. В этих силуэтах было что-то успокаивающее, как в старых узорах на ковре. Гермиона, уже укладываясь, обернулась к столу и увидела под тряпкой аккуратный угол обложки, на котором темнел неровный след чернил, и поймала себя на мысли, что дневник теперь не предмет, а ещё один обитатель дома. Она легла, повела плечом, чтобы плед укрыл её заботливее, и прежде чем закрыть глаза, произнесла одно слово — «здесь», и почувствовала, как рядом легонько качнулась доска под лапой, и как через секунду тёплый воздух двинулся к её лицу. Этого движения было достаточно, чтобы сон пришёл без сопротивления. Во сне не было ни дома, ни снега, ни печи — только чистый бледный свет, как бывает перед дождём, когда всё под небом замирает в ожидании. Гермиона стояла босиком, чувствовала под ногами влажную землю, мягкую, чуть холодную. Воздух пах зеленью, сырой листвой и чем-то ещё, едва уловимым — дымом от угля, и этот запах был ей знаком, хотя вспомнить откуда, не могла. Беллатрикс появилась не внезапно, она будто всегда стояла там, у границы света, где трава начинала темнеть, и просто шагнула навстречу. Она была женщиной, такой, какой Гермиона видела её в первом сне, — с длинными, тяжёлыми волосами и открытым лицом, на котором было то странное спокойствие, от которого становится тесно в груди. Беллатрикс смотрела на неё как на кого-то, кого уже давно знает, и это знание для Гермионы было одновременно утешением и болью. — Ты снова пришла, — сказала она, хотя знала, что во сне никто не приходит, все только возвращаются. Беллатрикс улыбнулась, чуть заметно. — Я сама не понимаю, почему это происходит. Она подошла ближе, так что между ними осталось одно дыхание, и Гермиона почувствовала поднимающийся от кожи жар, как будто кто-то раскрыл пальцами её грудь и коснулся сердца. Беллатрикс провела пальцами по её щеке, затяжно, осторожно. Прикосновение было настолько реальным, что Гермиона испугалась того, что хочет остаться. — Я скучаю по тебе такой, — сказала она одними губами, и слова показались ей слишком простыми, чтобы выдержать всё, что она чувствует. — Не скучай, — ответила Беллатрикс. — Пусть и волком, но я всегда рядом. Они стояли так, пока воздух между ними не исчез, пока руки не нашли друг друга сами. Беллатрикс наклонилась, её волосы скользнули по плечу Гермионы, тёплые, тяжёлые, пахнущие дымом и землёй, и этот запах был тем, чего Гермиона не находила наяву. Она осторожно прикоснулась к талии Беллатрикс. Пальцы покалывало от внезапно охватившего её озноба. Беллатрикс не отстранилась, но и не приблизилась — просто стояла, чуть склоняя голову, будто прислушивалась к сердцебиению Гермионы. Между ними не было слов — любые казались бы лишними. Гермиона чувствовала, как дыхание Беллатрикс касается её шеи, лёгкое, неровное, обещающее дать и забрать так много. Всё остальное — сырая земля, слабый узор инея на лодыжках, даже собственная жизнь — померкли. Осталось только это: близость, которую нельзя было ни объяснить, ни прервать. Беллатрикс подняла руку, провела пальцами по прядям Гермионы, убирая их за ухо. От этого по телу Гермионы прошла волна, тонкая, как дрожь в окнах после грома. Гермиона смотрела в её умиротворённое лицо, но с чем-то едва уловимым в глазах. Ей захотелось сказать что-то простое — «останься» или хотя бы «не уходи сейчас», — но слова не нашли формы. Она лишь крепче сжала пальцы на её талии, чувствуя под ладонями живое тепло, и в этот миг ей показалось, что если она отпустит, мир снова рассыплется на снег и тишину. Беллатрикс плавно наклонилась, словно преодолевая невидимый барьер, и коснулась своими губами её. Это случилось невыносимо лёгко, как дыхание, как дуновение весеннего ветра. Гермиона не успела ни вдохнуть, ни подумать, только ощутила мягкость и горечь, привкус дыма и что-то невозможное, как жизнь, возвращённая в обескровленное тело на одно мгновение. Но в следующую секунду всё растворилось. Гермиона распахнула глаза. Ладонь ещё помнила чужое тепло, и в комнате стоял тот же запах — не дыма, не шерсти, а жаркого тела, которое только что сжимала в руках.