Любовь по вызову

Персонаж из подсознания

Вызываешь привыкание

Три дня любви, и нас уже не спасти

Спрячем за занавески всё то, что нечестно забыть

Три дня любви, и нас уже не спасти

Спрячем за занавески всё то, что не остановить

(Zivert - три дня любви)

***

Чимин лежал, приходя в себя, пока Чонгук нежно промокал его кожу тёплым влажным полотенцем, смывая масло и следы его исступления. Каждое прикосновение было бережным, почти заботливым. Потом альфа лёг рядом, всё ещё в своём полотенце, и просто обнял его, позволив Чимину прижаться к его боку, слушая, как бьётся его сердце — уже не так ровно и спокойно, как раньше. Именно тогда Чимин почувствовал это — твёрдый, горячий бугорок под полотенцем, упирающийся ему в бедро. Волна смелости накрыла его, сладкая и опьяняющая после только что пережитого блаженства. Он приподнялся на локте, глядя на Чонгука снизу вверх. — Ты... — тихо сказал Чимин, и его палец робко провёл по складке полотенца на животе альфы. — Я тоже хочу сделать тебе приятно. Чонгук покачал головой, его взгляд был мягким, но непреклонным. — Чимин, ты вовсе не обязан. — Ты сам мне говорил, что желание клиента — закон, — настаивал Чимин, и в его голосе зазвучали новые, капризные нотки. — Я хочу этого. Пожалуйста... Он видел, как в тёмных глазах Чонгука борятся профессионализм и что-то ещё — та самая искра, которая зажглась, когда он почувствовал его истинный запах. Наконец, альфа тихо вздохнул, поражённый. — Хорошо, — он сдался, и его голос стал низким, хриплым. — Как скажешь. Омега развязал полотенце, и оно открыло взгляду Чимина возбуждение альфы. Член был внушительным, идеальной формы, гладкий и тёмный от прилива крови, с капелькой прозрачной смазки на головке, пульсирующий в такт учащённому дыханию Чонгука. Чимин замер на миг, охваченный давно забытым чувством — смесью благоговения и неуверенности. Пять с лишним лет прошло, как он делал это последний раз... Он заставил себя сделать глубокий вдох. «Ты сможешь». Он наклонился и, прежде чем страх взял верх, обхватил губами головку, чувствуя её солоноватый, чистый вкус. Чонгук резко вдохнул, его живот напрягся. Руки Чимина, поначалу неуверенные, нашли своё место — одна легла на основание, другая — на мошонку, осторожно поглаживая. Он вспомнил, что нравилось его мужу, и начал с этого: неспешные, глубокие движения головой, язык, скользящий по уздечке, ладонь, двигающаяся в такт. Но он быстро понял, что Чонгук уже на грани. Его тело было напряжено как струна, мышцы пресса тряслись, с губ срывались сдавленные, хриплые стоны. Видимо, всё то время, пока он доводил Чимина до исступления, его собственное возбуждение копилось, не находя выхода. — Чимин... Я... скоро... — выдавил Чонгук, и его пальцы вцепились в простыни. Чимин лишь ускорил движения, решив довести дело до конца. Он почувствовал, как член напрягся ещё сильнее, пульсации стали чаще, и в следующую секунду ему в рот хлынула теплая, солоноватая жидкость. Он не отстранился, приняв всё, пока Чонгук не затих с долгим, сокрушённым стоном. Когда всё закончилось, Чимин отстранился, нашёл на тумбочке салфетки и деликатно вытер свой подбородок, а затем и Чонгука. Он чувствовал странное, тихое удовлетворение. Он снова был желанным, и он смог удовлетворить альфу. Не удержавшись, он наклонился к лицу мужчины, ещё влажному от пота, и потянулся, чтобы поцеловать его в губы — естественный, интимный жест благодарности и близости. Но Чонгук в последний момент мягко, но недвусмысленно отвернул голову. Его губы коснулись щеки Чимина. — Спасибо, — тихо прошептал он ему в ухо. — Это было... невероятно. Укол разочарования был острым и неожиданным. Чимин отстранился, пряча боль под лёгкой улыбкой. — Ты брезгуешь? — попытался он пошутить, но шутка не удалась. — После всего этого... даже поцеловать не можешь? Чонгук закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, в них была не холодность, а усталая, железная решимость. — Не в этом дело, Чимин. Просто... есть правила. Первое — никаких поцелуев в губы с клиентом. Второе — ничего личного о себе не рассказывать, — он произнёс это без эмоций, как заученную мантру. Но его рука, всё ещё лежащая на талии Чимина, не отпускала его и слегка сжала. Чимин молчал, глядя на него. Он только что был так близко, а теперь снова отдалился за невидимую, но непреодолимую стену. Он кивнул, больше ничего не говоря, и прижался щекой к его груди, слушая, как бешено стучавшее сердце теперь билось ровно и медленно, возвращаясь под контроль. Правила. Всегда были эти чёртовы правила.

Тяжелее всего смотреть на губы,

которые не можешь поцеловать...

***

Пять утра. Город только начинал шевелиться в предрассветной сизой дымке. Чонгук вышел из лифта в холл отеля, его рюкзак за спиной казался тяжелее, чем обычно. Запах жасмина и миндального масла всё ещё витал в его памяти, призрачный и сладкий, смешиваясь с горечью на языке от собственных правил. «Никаких поцелуев. Ничего личного». Он сказал это. Но когда Чимин потянулся к его губам, всё внутри него кричало, чтобы наклониться навстречу. Чтобы вдохнуть этот чистый, доверчивый запах, лишённый фальши, и забыть обо всём хоть на секунду. Он сел в свою старенькую, потрёпанную Шевроле, но не завёл мотор сразу. Прислонился лбом к рулю. В салоне пахло дезинфекцией — въевшийся запах с прошлой смены. Больница «Св. Марии». Отделение паллиативной помощи. Здесь воздух пахнет иначе. Антисептиком, тленом, тихой, изматывающей грустью. Чонгук в белом халате санитара осторожно переворачивает на бок иссохшее тело своего отца. Тот уже почти не говорит, лишь смотрит мутными глазами в потолок. — Всё хорошо, пап. Всё будет хорошо, — бормочет Чонгук, меняя капельницу. Его руки, которые несколько часов назад с такой уверенностью ласкали упругое, живое тело Чимина, теперь дрожат, поправляя простыню. Виноват. Виноват. Виноват. Этот внутренний монолог бился в такт мониторам. Он винил себя за то, что не смог заработать больше, быстрее. За то, что отец здесь, в этой казённой палате, а не в хорошей частной клинике. Дорогие экспериментальные препараты, шанс на ремиссию — всё это упиралось в цифры с шестью нулями. Цифры, которых у него не было. Эскорт стал отчаянным, позорным, но единственно быстрым решением. Он продавал свою молодость, свою силу, своё тело, чтобы купить отцу ещё один день, ещё одну неделю, ещё одну паллиативную, но дорогую процедуру, облегчающую боль. И вот появился он. Чимин. Не просто клиент. Не очередной одинокий или праздный богач. Тот, кто смотрел на него не с похотью, а с потерянностью. Кто доверил ему своё тело, а потом — своё желание дать, а не только взять. Кто пах не духами или страхом, а жасмином и... надеждой. Пока он вылизывал его, доводил до исступления, часть его сознания отчаянно цеплялась за профессионализм. «Это работа. Только работа. Не смотри в его глаза, когда он кончает. Не влюбляйся в его стон». А другая часть, дикая, алчная, хотела впиться в него зубами, пометить, закричать: «Мой! Он мог бы быть моим, если бы...» Если бы не эта палата. Если бы не этот долг. Если бы не проклятые правила, которые он сам себе установил, чтобы не сойти с ума от стыда и горя. Он взял холодные, почти невесомые пальцы отца в свои. — Скоро, пап. Я скоро найду ещё. Тебе станет легче, — прошептал он, хотя уже не был уверен, слышит ли его тот. А в голове, назло всему, всплывало лицо Чимина в момент наивысшего наслаждения — запрокинутое, беззащитное, прекрасное. И его же лицо в конце, когда он отвернулся от его поцелуя. В глазах не было обиды, а понимание. И от этого понимания было в тысячу раз больнее. Он хотел его поцеловать. Ещё как хотел. Отчаянно. Невыносимо, аж до дрожи. Чтобы в том поцелуе растворилась вся фальшь этой встречи и осталась только чистая, пугающая искренность. Но как он может позволить себе такую роскошь — роскошь искренности, настоящего чувства — когда каждый его вздох, каждый жест, каждый миг его молодости и здоровья уже давно не принадлежит ему? Они конвертированы в цифры на счету клиники, в миллилитры дорогого препарата, в минуты без боли для отца. Поцелуй с Чимином не стоил бы ему денег. Он стоил бы ему куда больше — последних остатков души, которую он ещё как-то бережёт за этой бронёй профессионализма. Если он сорвётся и позволит себе чувствовать что-то с клиентом, то рухнет всё. Он не сможет больше заходить в эти номера. А значит, отец... Правила были не для клиентов. Они были для него. Единственной нитью, за которую он мог держаться, чтобы не утонуть. Щитом от собственного сердца, которое, вопреки всему, начало биться вновь при звуке его имени. «Чимин». И от этого было в тысячу раз страшнее и тяжелее. А теперь... теперь он согласился на настоящее безумие. Провести с ним течку. Три дня. Это был не просто заказ. Это было что-то большее. Вторжение в самую интимную и уязвимую часть жизни омеги. И своё собственное погружение в адреналин, инстинкты и неизбежную, огненную близость, против которой его правила были бессильны. Он сидел в тишине палаты, держа руку отца, и думал: правильно ли он поступил? Сможет ли он после этих трёх дней снова просто «работать»? Или он только что подписал себе приговор, в котором Чимин станет не клиентом, а чем-то гораздо более весомым — человеком, к которому он может что-то испытать... Этот вопрос висел в стерильном больничном воздухе без ответа. Только предчувствие чего-то глобального, что обязательно изменит его жизнь.

***

За несколько часов до этого... Они лежали в тишине, нарушаемой лишь их успокаивающимся дыханием. Чимин чувствовал, как под его щекой, прижатой к груди Чонгука, тяжёлое, ровное сердцебиение постепенно замедлялось. Его собственное безумие отступило, оставив приятную истому и… ледяной комок страха в желудке. Он сделал это. Он переступил черту и мир не рухнул. Напротив, в нём появилась слабая, тёплая искра надежды. И именно эта хрупкая, новая смелость заставила его заговорить. Он приподнялся на локте, не решаясь встретиться взглядом, и уставился на складки простыни. — Джей Кей… — его голос прозвучал сипло, едва слышно. — У меня к тебе просьба. Необычная. Чонгук, который уже почти задремал, открыл глаза. В них не было ни усталости, ни раздражения, лишь привычная, профессиональная внимательность, но теперь с каким-то новым, тёплым оттенком. — Я слушаю. — У меня… скоро... — Чимин сглотнул, чувствуя, как огонь разливается по его щекам и шее. Он не произносил этих слов вслух перед кем-либо уже пять долгих лет. — Течка. Начинается через несколько дней. Он замолчал, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Чонгук не подгонял его, но его тело под Чимином стало напряжённым, слушая. — Я не хочу проводить её один. С блокаторами, и… в пустой квартире. Это невыносимо, — он сделал глубокий, прерывистый вдох и поднял на него глаза, полные беззащитной мольбы. — Я хочу нанять тебя. На все три дня. Чтобы ты был со мной. Помогал. Обеспечивал… всё, что нужно. Он выпалил это одним духом и зажмурился, ожидая отказа, насмешки или холодного, делового «это не входит в мои услуги». Он ждал, что стена между ними снова вырастет до небес. Но в ответ была лишь тишина, настолько громкая, что в ушах зазвенело. Чимин рискнул открыть глаза. Чонгук смотрел прямо на него. Его взгляд был тяжёлым, проницательным, он будто пытался прочитать не только слова, но и каждую тень страха, каждую искру надежды на его лице. Он видел эту беззащитную мольбу, и что-то в его собственном, выстроенном изо льда, спокойствии дало трещину. Потом, лишь после этой долгой, испытующей секунды, он медленно отвёл взгляд в сторону, в полумрак комнаты. Его лицо было скрыто тенью, но Чимин увидел, как напряглась его челюсть, как дрогнуло веко. Он видел борьбу. Молниеносный расчёт — три дня — это огромные деньги, которые могут покрыть месячный счёт за лечение. И тут же — животный ужас перед тем, что это значит. Перед полной потерей контроля, перед погружением в самую гущу инстинктов с клиентом, который… который уже перестал быть просто клиентом. Казалось, прошла вечность. Потом Чонгук медленно перевёл на него взгляд. Его глаза были тёмными, нечитаемыми. — Ты понимаешь, на что соглашаешься, Чимин? — его голос был низким, без единой эмоции. — Это не два часа в отеле. Это… совсем другой уровень. Физически, эмоционально. Там нет места «просто поговорить». Там будут только инстинкты. И ты будешь зависим от меня все эти дни. Полностью. — Я понимаю, — тут же ответил Чимин, и в его голосе прозвучала твёрдость, которую он сам в себе не ожидал. — Я не боюсь. Вернее, боюсь… но боюсь больше остаться один на один с этим. С тобой… я чувствую себя в безопасности. Он махнул рукой в сторону смятой постели, и на его губах дрогнуло что-то вроде улыбки. Ещё одна пауза. Чонгук закрыл глаза, как бы взвешивая всё на невидимых весах. Долг. Отца. Правила. И этот жасминовый запах, который уже стал для него наркотиком. Когда он открыл их снова, решение было принято. В его взгляде не было ни восторга, ни страха. Была лишь глубокая, обречённая решимость. — Хорошо, — сказал он просто. — Я буду с тобой. И в этом коротком согласии была целая вселенная. И начало конца всего, что он для себя построил.