Любовь по вызову

Прощай, рай. Здравствуй, ад.

***

Чонгук влетел в приёмный покой больницы «Св. Марии», даже не помня, как доехал. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом и слезами, которых он не замечал. Мокрая футболка прилипла к телу, волосы падали на глаза, но он видел только одну цель — дверь палаты. — Чонгук-и! — Миён преградила ему путь в коридоре. Её лицо было серым, под глазами залегли тени. Она держала в руках планшет, но пальцы дрожали. — Где он? — голос Чонгука был хриплым, чужим. — Что случилось? — Чонгук-и… — она запнулась, отвела взгляд. — Я звонила, много раз, но ты не брал трубку. А он… он звал тебя всё время. Последние два дня только и делал, что шептал твоё имя. Земля ушла из-под ног. — Мне нужно к нему… — еле прошептал альфа. Миён молча указала на палату в конце коридора. Чонгук вошёл и замер. Отец лежал на больничной койке, опутанный проводами, окружённый пищащими аппаратами. Его лицо было восковым, осунувшимся, почти неживым. Грудь едва вздымалась, дыхание было редким и прерывистым. — Папа… — Чонгук подлетел к кровати, упал на колени, схватил безвольную руку отца. Она была холодной. — Папа, прости… прости меня… я здесь, я пришёл… Ответа не было. Отец не открыл глаза. Он был в коме. Врачи сказали: обширный инсульт на фоне основного заболевания. Слишком поздно. Слишком поздно… Чонгук не помнил, сколько просидел так, сжимая отцовскую руку, уткнувшись лбом в край койки. Время исчезло. Мир исчез. Осталась только боль — липкая, всепоглощающая, разъедающая изнутри. Я продавал себя, чтобы спасти его. Я отдавал своё тело, своё достоинство, свои ночи — ради него. И когда он нуждался во мне больше всего, я был в раю. Я был счастлив. Я трахался и предавался забвению, пока он умирал в одиночестве. Эта мысль жгла сильнее любой кислоты.

***

Чимин проснулся на следующее утро и сразу понял: что-то не так. Воздух в квартире был другим. Запах Чонгука — бергамот, древесина, тепло — всё ещё витал в простынях, на подушках, на его собственной коже. Чимин уже скучал. Безумно скучал по альфе… Где он, что делает, всё ли хорошо у него? Сердце щемило и рвалось к альфе. Он потянулся к телефону. Ни одного сообщения. «Наверное, занят. Дела. Он же говорил — дела». Чимин попытался улыбнуться своим мыслям, но улыбка вышла натянутой. Он встал, накинул халат, подошёл к зеркалу. Метка на шее — тёмная, свежая, его — заставила сердце пропустить удар. Он коснулся её пальцами, и по телу пробежала дрожь. Три дня. Три дня рая. Он набрал сообщение: «Как ты? Скучаю». Отправил. И стал ждать. Час. Два. Весь день. В ответ тишина.

***

На следующий день нужно было ехать на работу. Чимин одевался механически, мысли были далеко. Он взял в руки рубашку с высоким воротом, чтобы скрыть метку, посмотрел на неё, помедлил… и повесил обратно в шкаф. Взял обычную, с открытым воротом. «Пусть видят. Мне всё равно». В офисе его встретил шёпот. Сотрудники провожали взглядами, переглядывались, когда он проходил мимо. Секретарша в приёмной уставилась на его шею с таким видом, будто у него выросла вторая голова. Заместитель Сон У, зашедший с утренним отчётом, замер на пороге, открыл рот, закрыл и вышел, так ничего и не сказав. Чимину было плевать. Он сидел на совещании и смотрел в одну точку, пока обсуждали квартальные показатели. Цифры плыли перед глазами, слова влетали в одно ухо и вылетали из другого. Он думал о Чонгуке. О его улыбке. О том, как тот смеялся, когда Чимин рассказывал про свою собаку. О том, как его руки сжимали бёдра. О том, как он смотрел на него в тот последний миг перед уходом. — Господин Пак? — голос Сон У вырвал его из забытья. — Ваше мнение? — Да, — автоматически ответил Чимин. — Всё верно. Он даже не слышал вопроса. После обеда он поймал себя на том, что пялится в пустой экран компьютора уже полчаса. Пальцы сами набрали сообщение: «Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь». Отправил. Тишина. Он нюхал своё запястье — там, где пульс, где кожа хранила следы чужого запаха. Жасмин смешался с бергамотом, и это пьянило, кружило голову, заставляло сердце биться чаще. Он пах им. Он пах ими обоими. И это было прекрасно. Это было мучительно. К вечеру третьего дня он сорвался и поехал к Тэхёну.

***

Тэхён открыл дверь и сразу понял: дело плохо. Чимин стоял на пороге — бледный, с красными глазами, с меткой на шее, которую даже не пытался скрыть. А главное — от него разило так, что у самого Тэхёна на миг перехватило дыхание. Жасмин, густой, насыщенный, смешанный с чужим альфа-запахом — бергамотом и мускусом. Это было настолько интимно, настолько откровенно, что Тэхён на секунду почувствовал себя вуайеристом. — О боже, — только и сказал он, втаскивая Чимина внутрь. — Милый, уведи Соён в комнату и сделай нам чай. Покрепче. И закрой дверь, пожалуйста. Через десять минут Чимин сидел на кухне, сжимая в руках горячую кружку ароматного чая с мелисой, и рассказывал всё. Про три дня любви. Про метку. Про то, как Чонгук сбежал. Про тишину в телефоне. Про то, как он сходит с ума. Тэхён слушал молча, не перебивая, только хмурился и качал головой. А ещё — принюхивался. Потому что запах, исходящий от друга, был просто оглушительным. — Чимин-а, — осторожно начал он. — Ты вообще понимаешь, как ты сейчас пахнешь? Чимин удивлённо посмотрел на него. — Ты пахнешь им. Сильно. Так, что у меня, ноздри сворачиваются, — Тэхён усмехнулся. — Ты в офисе сегодня был? — Был. — И что, никто ничего не сказал? — Шептались. Мне всё равно. Тэхён долго смотрел на него, потом медленно кивнул: — Значит, вот оно как. Ладно, подведём итоги из того, что я услышал. Первое: ты влюбился по уши, и тут без вариантов, и это не обсуждается. Второе: этот твой альфа либо полный мудак, либо у него реально случилось что-то страшное. Судя по тому, как ты его описываешь… и по тому, что он поставил тебе метку… я ставлю на второе. — Но почему он молчит? — голос Чимина дрогнул. — Почему не отвечает? — Потому что люди, когда случается горе, часто замыкаются. Особенно если они привыкли всё тащить на себе. И потому что он, судя по всему, считает, что защищает тебя от своего дерьма, — Тэхён вздохнул. — Чимин-а, ты готов вообще принять его таким? Если он вернётся и окажется, что у него там… ну, долги, проблемы, больной родственник, всё что угодно? Ты готов это всё принять? Потому что метка — это навсегда. И если он сейчас в аду, тебе придётся быть там с ним. Чимин поднял на него глаза — и в них было столько решимости, что Тэхён даже отпрянул. — Я готов на всё. Лишь бы знать, что он жив. Лишь бы видеть его. Лишь бы он был рядом. Тэхён долго смотрел на него, потом медленно кивнул: — Тогда жди. Если он вернётся — значит, оно того стоило. А если нет… — он положил руку на плечо друга. — Если нет, я буду здесь. Мы с Сокджином всегда будем здесь. Чимин благодарно сжал его пальцы. — Спасибо, Тэ. — За что? Это ты у нас герой, решивший связать жизнь с эскортом, — Тэхён фыркнул. — Ладно, иди уже, Сокджин постелил тебе в гостевой. Отдыхай. И, ради бога, не сходи с ума раньше времени.

***

Отец умер на третьи сутки. Это случилось под утро, когда за окном только начинало светать, а в палате горел тусклый ночник. Чонгук задремал, сидя на стуле, сжимая отцовскую руку. И вдруг почувствовал — пальцы слабо сжались в ответ. — Папа? — он мгновенно проснулся, вскочил, склонился над кроватью. Отец открыл глаза. Мутные, почти невидящие, но — открыл. Губы шевельнулись. — Сынок… — выдохнул он еле слышно. — Я здесь, папа. Я здесь, — Чонгук сжимал его руку, гладил по лицу, по щеке, по седым волосам. — Прости меня… прости, что меня не было… Отец смотрел на него долго-долго. А потом уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Ты… хороший… — прошептал он. — Я горжусь… тобой… Монитор запищал. Засуетились медсёстры. Но Чонгук уже ничего не видел и не слышал. Он держал отца за руку, пока та не стала холодной. Держал, когда аппараты отключили. Держал, когда пришли санитары. — Сынок, отпусти, — осторожно сказала Миён, трогая его за плечо. — Надо… — Нет, — выдохнул он. — Нет. Но его всё равно оторвали. И повезли отца в морг, оформили. И через два дня был дождь и мокрая земля, и гроб, и чужие люди, и пустота внутри, которую ничем не заполнить. Похороны были скромными. Чонгук стоял под проливным дождём, в чёрном костюме, и смотрел, как гроб опускают в мокрую яму. Никто не пришёл. Друзей не было. С родственниками они давно не общались. Он был один. Совсем один. «Я всё делал не так, пап. Всё неправильно. Прости». После похорон он вернулся в пустую квартиру. Сел на пол посреди комнаты и просидел так до вечера. А потом, когда стемнело, достал телефон. Посмотрел на десятки пропущенных. На десятки сообщений. Все от одного имени. «Пожалуйста, ответь». «Я волнуюсь». «Где ты?». «Чонгук, прошу…» Он набрал номер. Послушал гудки. И когда на том конце ответили, выдохнул в трубку: — Чимин… Можно я приду? Мне больше некуда и не к кому.

***

Чимин открыл дверь и застыл. На пороге стоял Чонгук. Он был похож на призрака. Осунувшийся, с красными опухшими глазами, в мятом, промокшем насквозь чёрном костюме. Волосы прилипли ко лбу, губы посинели от холода. Но он был здесь. — Чонгук… — выдохнул Чимин. — Прости, — голос альфы сорвался. — Прости, что пропал. Прости, что не звонил. Я… я не знал, как… — он запнулся, сглотнул, и слова потекли рекой. — Мой отец… он умер. Три дня назад. Я похоронил его сегодня. Мне больше некуда и не к кому идти. Друзей нет. Родственников нет. Никого нет. Только ты. Если ты прогонишь — я просто лягу и умру прямо здесь, потому что сил больше нет. Последние слова утонули во всхлипе. Чимин рванул вперёд, втащил его в квартиру, захлопнул дверь и прижал к себе так сильно, как только мог. Руками вцепился в мокрую куртку, зарылся лицом в холодную шею и просто держал. — Дурак, — шептал он сквозь слёзы, которые уже катились по щекам. — Глупый, ненормальный дурак. Как ты мог подумать, что я прогоню? Как ты мог вообще такое подумать? Ты же мой. Ты мой, слышишь? Навсегда. — Прости… — только и смог прошептать альфа сквозь слёзы. — Тише, — шептал он. — Тише, я здесь. Я с тобой. И никуда не отпущу. И Чонгук сломался. Он рыдал — громко, навзрыд, по-детски, уткнувшись в плечо Чимина, вжимаясь в него всем телом, как будто хотел спрятаться от всего мира. Рассказывал между всхлипами про отца, про больницу, про то, как не успел, как винит себя, как хотел умереть вместе с ним. Про эскорт. Про то, как ненавидит себя за то, что был счастлив, пока отец умирал. Про то, как сидел в пустой квартире и думал, что всё кончено и хотел было наложить на себя руки, но не смог… — Я думал, ты не захочешь меня видеть, — выдохнул он. — Думал, после того, как я сбежал… после всего… ты имеешь полное право послать меня. Но мне, правда, больше не к кому, Чимин. Ты — единственное, что у меня осталось. Чимин не перебивал. Он гладил его по мокрым волосам, по спине, шептал что-то бессвязное, тёплое, утешающее. Отвёл его в ванную, помог раздеться, стоял рядом, пока горячая вода смывала холод и грязь. Потом укутал в халат, уложил в постель, лёг рядом, прижимая к себе. — Ты не один, — прошептал он в темноте, когда всхлипы стихли. — Слышишь? Теперь ты не один. Что бы ни случилось — я рядом. Всегда. У нас теперь метка, забыл? Мы связаны. Ты от меня теперь никуда не денешься. Чонгук поднял голову и посмотрел на омегу. Его глаза в полумраке блестели от слёз, но в них впервые за много дней появилось что-то живое. — Чимин… Он не договорил. Чимин сам потянулся к нему и поцеловал — нежно, осторожно, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Их близость в эту ночь была другой. Не бешеной, не животной, как в течку. Медленной, исцеляющей, полной слёз и шёпота. Чонгук любил его так, будто Чимин был единственным, что удерживало его на этом свете. А Чимин принимал эту любовь, отдавая взамен всю свою нежность, всю свою заботу, всего себя без остатка. Они заснули под утро, переплетённые, уставшие, опустошённые — и впервые за долгое время оба почувствовали, что буря позади.

***

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя золотые полосы на простынях. Чимин проснулся первым и долго лежал, глядя на спящего Чонгука. Рассматривал его лицо — расслабленное, без тени той боли, что была вчера. Провёл пальцем по линии скулы, по переносице, по губам. Чонгук шевельнулся, открыл глаза и улыбнулся — слабо, робко, но искренне. — Доброе утро, — прошептал Чимин. — Доброе. Они лежали молча, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга. А потом Чонгук заговорил: — Я решил, что уйду из эскорта. Чимин замер, боясь спугнуть этот момент. — Зачем мне теперь это? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Отца нет. Не надо собирать на дорогие лекарства. Возможно продолжу работать в клинике… А эта жизнь… В смысле, эскорт, — он покачал головой, — она не для меня. Я всегда ненавидел себя за это. — А что для тебя? — тихо спросил Чимин. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ты, — просто сказал он. — И… танцы. Я всегда мечтал открыть школу для детей. Чтобы те, у кого нет денег, тоже могли заниматься. Чтобы у них был шанс, понимаешь? Чимин слушал, и сердце его переполнялось чем-то тёплым, светлым, огромным. — Значит, откроем, — сказал он просто. Чонгук недоверчиво приподнялся на локте. — Чимин, ты… Ты не обязан помогать мне. — Я сказал: откроем. Вместе. Ты, я и танцевальная школа. У меня есть деньги, связи, возможности. У тебя, я знаю, точно есть талант и самое главное — мечта, — Чимин улыбнулся, глядя прямо в его глаза. — Или ты думал, что я позволю тебе сбежать после того, как поставил на мне метку? Чонгук смотрел на него, и в его глазах медленно зажигался свет. — Ты сумасшедший, — выдохнул он. — Знаю, — Чимин потянулся и поцеловал его в нос. — Но именно таким я тебе и нравлюсь. Они рассмеялись — впервые за долгое время, искренне, легко, освобождающе. А потом Чонгук притянул его ближе и прошептал в макушку: — Спасибо тебе, за всё. За то, что принял. За то, что не прогнал. За то, что ты есть. — Не за что, — Чимин обнял его в ответ. — Ты только больше не пропадай. Никогда. Договорились? — Договорились. За окном вставало солнце, обещая новый день. И новую жизнь.