Любовь по вызову

Чимин входил в офис, и воздух вокруг него, казалось, светился. Коллеги переглядывались, провожая его взглядами — таким они своего директора не видели никогда. Пять лет серой тени, пять лет ледяной вежливости и безупречного профессионализма — и вдруг этот румянец на щеках, эта лёгкая улыбка, которая то и дело касалась его губ, даже когда он читал отчёты. Сон У, его верный заместитель, однажды не выдержал: — Господин Пак, можно личный вопрос? — и дождавшись разрешения, спросил: — Вы влюблены, да? Чимин поднял на него глаза — и вместо привычного ледяного взгляда, которым он обычно обрезал личные вопросы, Сон У увидел что-то тёплое, почти смущённое. — Так заметно? — спросил Чимин, и уголки его губ дрогнули. Сон У только вздохнул и покачал головой: — Вы сияете, господин директор. Как рождественская звезда. Чимин рассмеялся — искренне, звонко, и секретарша в приёмной, услышав этот смех, чуть не уронила папку с документами. Она работала здесь три года и никогда не слышала, чтобы директор Пак смеялся. А дело было просто. Мысли Чимина больше не были в офисе. Они витали где-то там, в маленькой квартирке Чонгука, в больничных коридорах, где тот работал, в уютных кафе, где они иногда встречались после работы. Он ждал вечера, ждал сообщений, ждал голоса в трубке. «Доброе утро. Как ты?» — писал он каждое утро. «Скучаю» — отвечал Чонгук, и сердце Чимина пропускало удар. Они не жили вместе. Ещё нет. Но каждый вечер, заканчивая дела, Чимин ловил себя на мысли: «Скорее бы его увидеть». Их встречи были разными. Иногда Чонгук забегал к нему после смены — уставший, пахнущий больничными антисептиками, но всегда с лёгкой улыбкой. Чимин кормил его ужином, который заказывал из ресторана (готовить он так и не научился), и они сидели на диване, смотрели какой-то дурацкий фильм, и Чимин чувствовал, как тепло разливается в груди от того, что он может просто… быть рядом. Иногда они выбирались в город. В кино, в маленькие уютные ресторанчики, в парки. Чонгук стеснялся, когда Чимин платил за ужин, но Чимин каждый раз говорил: — Ты работаешь в больнице, а я — директор компании. У нас разные зарплаты. Это не значит, что ты мне что-то должен. Просто позволь мне заботиться о тебе. Чонгук сдавался, но потом обязательно придумывал что-то взамен. Готовил завтрак, когда оставался с ночёвкой. Покупал Чимину кофе по дороге на работу. Однажды принёс букет полевых цветов — скромный, смешной, но такой трогательный, что Чимин чуть не расплакался. — Ты зачем? — спросил он, пряча улыбку. — Просто так, — Чонгук пожал плечами, смущённо отводя взгляд. — Ты вчера сказал, что любишь жасмин. А это не жасмин, но… они красивые. Как ты. Чимин поставил цветы в вазу и смотрел на них весь вечер, глупо улыбаясь.

***

Метка на шее Чимина давно зажила, но её присутствие он чувствовал постоянно. Лёгкое покалывание, когда Чонгук был рядом. Тепло, когда тот думал о нём. И запах. Свой собственный запах изменился — стал глубже, слаще, с отчётливыми нотками бергамота и мускуса. Он пах Чонгуком. И это сводило его с ума. В офисе, конечно, заметили. Шептались за спиной. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то смотрел с завистью, кто-то с осуждением. «Директор Пак связался с каким-то альфой, и теперь от него разит за версту». Чимину было плевать. Он ловил себя на том, что в перерывах между совещаниями нюхает своё запястье — там, где кожа тоньше, где запах чувствуется сильнее. И улыбается. Потому что пахнет домом. Пахнет Чонгуком. Пахнет тем, ради чего хочется жить. Однажды Тэхён, заехавший к нему в офис по делам, влетел в кабинет и замер на пороге. — Чимин, ты… — он принюхался. — Ты изменился и пахнешь, иначе… — Знаю, — Чимин даже не поднял головы от бумаг. — И мне нравится. Тэхён сел напротив, долго смотрел на него, а потом вздохнул: — Ну, ты хоть счастлив? — Очень, — Чимин поднял глаза, и в них было столько света, что Тэхён невольно улыбнулся в ответ. — Тогда ладно. Только если он тебя обидит — я его лично… — Не обидит, — перебил Чимин. — Он… он хороший, Тэ. Правда.

***

Чонгук по-прежнему работал в больнице. Медбрат — работа не из лёгких, но он любил её. Любил помогать людям, чувствовать себя нужным. И ещё — ему нужно было копить на свою мечту. Танцевальная школа не построится сама собой, а брать деньги у Чимина… нет. Ни за что. Он вставал в шесть утра, уходил на смену, возвращался уставшим, но счастливым. Потому что вечером он будет с Чимином. Его сообщения, его голос в телефоне, а иногда и он сам, на пороге его съёмной квартирки, с вином и улыбкой. Они не торопились. Чонгук боялся спугнуть это хрупкое счастье. Ему всё ещё было неловко, что Чимин платит за ужины, что он живёт в такой роскоши, а Чонгук может предложить только дешёвое кофе и свои объятия. — Мне ничего не нужно, кроме тебя, — сказал ему однажды Чимин, когда они лежали в темноте, переплетённые, уставшие после очередной безумной ночи. — Ты же знаешь? Чонгук не ответил. Только прижал его крепче и поцеловал в макушку. Он не был уверен. Не до конца. Но очень хотел поверить.

***

Прошел месяц свиданий, ночёвок, счастливых утр и тоскливых вечеров расставания. Чимин возвращался в свою огромную пустую квартиру после очередного вечера у Чонгука и чувствовал, как холодно и одиноко здесь без него. Даже их запах, смешанный, жасминово-бергамотовый, был сильнее в его маленькой квартирке, чем здесь. Здесь пахло только одиночеством. Он сидел на диване, смотрел на стену и думал. А потом взял телефон и написал: «Чонгук, я так больше не могу, я хочу, чтобы ты переехал ко мне». Ответ пришёл не сразу. Чимин успел выпить чашку чая, успеть понервничать, успел придумать тысячу причин, почему Чонгук откажется. «Ты серьёзно?» — наконец пришло сообщение. «Абсолютно». Ещё одна пауза. Чимин сжимал телефон так, что побелели костяшки. «Мне нужно подумать». Чимин улыбнулся. «Подумать» — это не «нет». Это шанс. Через три минуты Чонгук сказал «да». Он стоял на пороге квартиры Чимина и, держа в руках тот самый рюкзак, с которым когда-то впервые переступил порог отельного номера. Только сейчас он был другим. Не эскорт, пришедший на вызов. А мужчина, который решился на новый шаг. — Ты уверен? — спросил он, глядя на Чимина. — Увереннее, чем в чём-либо в своей жизни, — ответил тот и протянул руку. — Идём? Чонгук взял его ладонь и шагнул вперёд.

***

Первые дни были странными. Они оба привыкали друг к другу в новом качестве — не гости, не любовники на ночь, а… сожители. Партнёры. Чонгук просыпался раньше — привычка выработанная годами. Готовил завтрак, пока Чимин нежился в постели. Потом они пили вместе кофе, и Чимин смотрел на него заспанными глазами и думал: «Боже, как же я тебя люблю». Вслух он ещё не говорил. Боялся. Вдруг слишком рано? Вдруг Чонгук не готов? Но каждый раз, когда Чонгук целовал его перед уходом на работу — коротко, по-хозяйски, как будто они делали так тысячу раз — сердце Чимина делало кульбит. По вечерам, если у Чонгука был выходной, он встречал Чимина у дверей. Ужин на столе (не шедевр кулинарии, но от души), квартира пахнет чем-то вкусным, и он — в домашней футболке, расслабленный, улыбающийся. — Я сегодня решил прийти пораньше, — говорил Чимин, скидывая пиджак. — Я безумно скучал по тебе весь день, — отвечал Чонгук, обнимая его и утыкаясь носом в шею, вдыхая их общий запах. И Чимин таял. Каждый раз. Быт был разным. Иногда они спорили о том, как вешать полотенца (Чимин любил идеальный порядок, Чонгуку было всё равно). Иногда Чонгук случайно ставил чашку на стеклянный стол без подставки, и Чимин молча улыбался, но ничего не говорил, потому что видеть Чонгука в своей квартире было важнее любых правил. Они занимались любовью везде. На кухне, когда ужин стыл на плите. В душе, где вода градом, а они прижимались друг к другу, скользкие, горячие. На диване перед телевизором, когда фильм давно закончился, а они всё ещё не могли оторваться друг от друга. В спальне, по ночам, когда просыпались от желания и не могли уснуть, пока не почувствуют, что снова вместе. Интим стал другим — не бешеным, не отчаянным. Глубоким, полным доверия и нежности. Чонгук больше не боялся его сломать. Чимин больше не боялся просить. Однажды, после особенно долгого и томительного вечера, Чимин лежал на груди у Чонгука, слушая, как бьётся его сердце. — Знаешь, — прошептал он. — Я люблю, когда ты встречаешь меня после работы. — Да? — Чонгук провёл пальцами по его волосам. — Ммм. Входишь, пахнет ужином, ты улыбаешься… И я понимаю, что всё правильно. Что я — дома. Чонгук не ответил. Только поцеловал его в макушку и прижал крепче. Но Чимин почувствовал, как его сердце забилось быстрее.

***

Благотворительный вечер в честь открытия танцевальной школы «J & J» (Чонгук в шутку назвал её «Жасмин и Бергамот», Чимин покраснел, но название прижилось) должен был стать главным событием месяца в светских кругах. Чимин подошёл к организации со всей своей педантичностью: приглашены лучшие люди, спонсоры, партнёры, журналисты. Всё должно быть безупречно. Особенно потому, что впервые он появлялся на публике не один, а с Чонгуком. Официально. И представит его всем, как свою пару. — Я волнуюсь, — признался Чонгук, примеряя третий по счёту костюм. Белый, строгий, идеально сидящий на его спортивной фигуре. — А вдруг я ляпну что-то не то? Вдруг они поймут, кто я на самом деле? — Ты — мой парень, который открыл танцевальную школу для детей из неблагополучных семей, — твёрдо сказал Чимин, поправляя его бабочку. — И никто не имеет права смотреть на тебя иначе. Понял? Чонгук кивнул, но в его глазах всё ещё плескалась тревога. Чимин поцеловал его — коротко, ободряюще. — Всё будет хорошо. Зал сиял. Хрустальные люстры рассыпали тысячи бликов по мраморному полу, дорогие наряды гостей сливались в пёструю, сверкающую картину, а воздух был пропитан ароматами изысканных духов и шампанского. Всё, как любит высший свет. Чимин вошёл под руку с Чонгуком, и в первый момент казалось, что они притягивают к себе все взгляды в зале. На Чимине был костюм, который мог бы назвать произведением искусства. Белые, идеально отглаженные брюки, сидящие как влитые, подчёркивали стройность его ног. Белый шелковый жакет, лёгкий, почти невесомый, струился при каждом движении, а его спина была полностью открыта — от плеч и до самой поясницы, обнажая нежную кожу шеи, на которой алела метка Чонгука. Но главным украшением был замысловатый узор из цепочек страз, спускавшихся по открытой спине, переплетаясь в причудливый рисунок, мерцающий при каждом шаге. Они мягко поблёскивали в свете люстр, обрамляя лопатки, спускаясь к пояснице и теряясь за поясом брюк. Волосы Чимина были уложены в элегантную, чуть небрежную причёску, открывая шею и подчёркивая линию скул. Чонгук, в таком же белом костюме, словно "белая пара" , в белоснежной рубашке и шёлковой бабочке, выглядел как модель с обложки. Но его плечи были напряжены, челюсть сжата, а взгляд — насторожён. — Расслабься, — шепнул Чимин, улыбаясь знакомым. — Ты прекрасно выглядишь. Мы прекрасно выглядим. — Легко тебе говорить, — сквозь зубы ответил Чонгук, стараясь улыбаться в ответ на приветствия. — Ты привык к этой публике. А я чувствую себя оленем, на которого смотрят через прицел. Чимин мягко сжал его локоть и наклонился ближе, почти касаясь губами уха. — Просто будь собой. Этого достаточно. И помни — я рядом. Он почувствовал, как напряжение в теле Чонгука чуть ослабло. Не полностью — но хотя бы перестало быть катастрофическим. Они переходили от группы к группе. Чимин представлял Чонгука как своего партнёра, сооснователя танцевальной школы, вдохновителя проекта. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с одобрением, кто-то с лёгкой завистью — Чимин наконец-то нашёл пару, да ещё какую красивую. — А это Ким Хёнджун, — Чимин повернулся к очередному гостю, который как раз отделился от шумной компании. — Мой старый знакомый, владелец сети фитнес-клубов. Хёнджун-щи, познакомьтесь это Чонгук. Омега, стоящий перед ними, был безупречен. Дорогой костюм цвета шампань, идеальная укладка, дорогие часы на тонком запястье. Надменный взгляд скользнул по Чимину, задержался на едва заметной метке… и перешёл на Чонгука. Улыбка застыла и стала похожа на оскал. — Чимин-щи, — протянул Хёнджун, не сводя глаз с альфы. — А это… ваш новый знакомый? — Мой парень, — спокойно ответил Чимин, хотя внутри всё сжалось. Что-то в тоне этого омеги ему категорически не нравилось. — Чон Чонгук. Сооснователь танцевальной школы, в честь которой мы сегодня здесь собрались. — Чонгук значит, — повторил Хёнджун, и в его голосе зазвенели ледяные нотки, а улыбка стала острее бритвы. — Какое интересное имя. А мы с вами раньше не встречались, молодой человек? Чонгук побледнел. Чимин это почувствовал мгновенно — его рука на локте альфы задрожала. — Не думаю, — сухо ответил Чимин, стараясь сохранить тон светской беседы. — О, я бы на вашем месте не был так уверен, — улыбка омеги стала шире, но в глазах не было и намёка на тепло. — Я с вашим… парнем… Как бы это помягче сказать… Мы ведь знакомы, правда же Джей Кей? Он сделал шаг вперёд, понижая голос почти до шёпота, но так, чтобы стоящие рядом всё равно слышали: — Или ты забыл, как полгода назад отказался от меня? Сказал, что не работаешь с клиентами, которые не умеют держать руки при себе. А я ведь очень хотел тебя. Очень. И был готов хорошо заплатить. Тишина вокруг стала оглушающей. Несколько гостей, стоявших рядом, замерли с бокалами в руках, прислушиваясь. Кто-то сделал вид, что не слышит, но уши всё равно ловили каждое слово. Чонгук замер. Его лицо стало маской — ни страха, ни гнева, только пустота. Но Чимин чувствовал, как дрожит его рука. В голове альфы пронеслась вспышка — тот вечер, пьяный омега, который лез с поцелуями, игнорируя все правила. Чонгук тогда вежливо, но твёрдо отказался. Клиент устроил скандал. Менеджер потом сказал, что Чонгук потерял хороший контракт. Но принципы были дороже. — Не понимаю, о чём вы, — холодно ответил Чонгук, стараясь сохранить лицо. — О, я думаю, понимаешь, — Хёнджун перевёл взгляд на Чимина. — Вы знаете, кого вы привели на этот вечер, Чимин-щи? Знаете, чем ваш «парень» зарабатывал на жизнь до того, как вы купили ему эту школу? — Хёнджун-щи, — голос Чимина был тихим, но в нём звучал металл, которого коллеги боялись на совещаниях. — Я знаю всё, что нужно знать. А вам, советую следить за своим языком. — Я просто делюсь воспоминаниями, — Хёнджун развёл руками, делая шаг назад, но его взгляд оставался приклеенным к Чонгуку. — Ваш парень очень… фотогеничен. На сайте агентства у него были отличные снимки. Вы их видели? А как он в постели? Наверное, очень хорош… Чимин шагнул вперёд, заслоняя Чонгука собой, и его голос упал до ледяного шёпота: — Хёнджун-щи, вы переходите границы. Либо вы сейчас же извиняетесь и уходите, либо я попрошу охрану вас вывести. И можете забыть о любых контрактах с моей компанией. Навсегда. Омега усмехнулся, но в его глазах мелькнул страх. Чимин был не тем человеком, с которым стоило ссориться публично. — Как пожелаете, господин Пак, — он слегка поклонился. — Но имейте в виду — не все в этом зале такие неосведомленные, как вы. И новости здесь распространяются быстро. Он развернулся и ушёл, растворившись в толпе, оставив после себя прогорклый шлейф полыни. Чимин повернулся к Чонгуку. Тот стоял бледный, с каменным лицом, но в глазах плескалась такая боль, что у Чимина сердце разрывалось. — Пойдём, — тихо сказал он, беря его за руку. — Пойдём отсюда. — Нет, — Чонгук покачал головой. Его голос был едва слышен. — Мы не уйдём. Не из-за него. Он не заслуживает победы. Чимин посмотрел на него — на этого сильного, сломленного, но не сдающегося человека — и почувствовал, как любовь захлёстывает его с новой силой. — Тогда сделаем вид, что ничего не случилось, — сказал он, смахивая невидимую соринка с Чонгука. — Улыбнись. Мы справимся. Чонгук выдавил улыбку — слабую, натянутую, но это был первый шаг. Они развернулись и пошли дальше — в круг света, под прицелы любопытных взглядов, и камер, под шёпот, который уже разлетался по залу. Чимин вёл его за собой, гордо подняв голову, и жемчужные цепочки на его спине мерцали при каждом шаге — как символ того, что красота и правда всегда найдут способ сиять, даже когда тени прошлого пытаются их погасить.

***

Всю дорогу домой они ехали молча. Чонгук сжимал руль так, что побелели костяшки, и смотрел прямо перед собой. Чимин сидел рядом, чувствуя, как напряжение между ними растёт с каждой минутой. Дома, закрыв дверь, Чонгук наконец заговорил. Его голос был тихим, надломленным. — Теперь твои друзья, партнёры и коллеги — они все узнают, что я работал в эскорте. Альфа по вызову. Мужчина, который продавал своё тело. — И что с того? — Чимин шагнул к нему. — Что с того?! — Чонгук развернулся, и в его глазах блестели слёзы. — Чимин, твоя репутация! Твоя компания! Всё полетит к черту из-за меня! Люди будут шептаться за твоей спиной, что ты спишь с проституткой! — Не смей так о себе говорить! — голос Чимина сорвался на крик. — Ты не проститутка. Ты человек, который делал то, что должен был, чтобы спасти отца. Ты — лучший мужчина, которого я встречал. И мне плевать, что скажут люди! Он подошёл и схватил Чонгука за плечи, заставляя посмотреть в глаза. — Ты слышишь меня? Плевать! Я люблю тебя. Не за прошлое, не за деньги, не за школу. А за то, какой ты есть. За то, как ты улыбаешься по утрам. За то, как пахнешь. За то, что ты — мой дом. Чонгук смотрел на него, и слёзы катились по его щекам. Он хотел что-то сказать, но не мог — горло сжимало. — Я испугался, — наконец выдохнул он. — Испугался, что ты посмотришь на меня по-другому. Что тебе станет стыдно. — Глупый, — Чимин притянул его к себе, обнял крепко-крепко. — Мне никогда не будет стыдно за тебя. Никогда. Они стояли так посреди прихожей, обнявшись, и тишина вокруг больше не давила — она была тёплой, уютной, своей.

***

Ночью они лежали в постели, переплетённые, уставшие от пережитых эмоций. Шторы были раздвинуты, и лунный свет серебристыми дорожками ложился на простыни, на их обнажённые тела, на беспорядок разбросанной одежды — там, у кровати, всё ещё висел смокинг Чонгука, а жемчужные цепочки от рубашки Чимина тихо поблёскивали на прикроватной тумбочке, снятые бережно, почти с благоговением. Чонгук гладил Чимина по спине — медленно, рассеянно, водя ладонью от лопаток до поясницы и обратно. Чимин водил пальцем по его груди, вырисовывая замысловатые узоры на коже, всё ещё хранящей лёгкий запах бергамота и мускуса. Тишина была не пугающей, не той, что давила в первые дни после похорон отца. Другой — тёплой, живой, наполненной дыханием и биением двух сердец, которые постепенно учились биться в унисон. — Знаешь, — тихо сказал Чимин, не поднимая головы. — Я ведь тоже боялся. — Чего? — голос Чонгука был низким, чуть сонным, но внимательным. — Что ты бросишь меня. Что однажды поймёшь, что я слишком скучный, слишком занятой, слишком… не такой, как ты заслуживаешь. Чимин почувствовал, как рука Чонгука на его спине замерла на мгновение, а потом сжалась чуть сильнее, притягивая ближе. — Ты скучный? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Тот, кто три дня подряд трахался со мной на кухне, в душе и у панорамного окна, скучный? — Я серьёзно, — Чимин шлёпнул его по груди, но в голосе уже слышалась улыбка. — И я серьёзно, — Чонгук перехватил его руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев — каждый по отдельности, медленно, заставляя Чимина задержать дыхание. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты спас меня, Чимин. Ты и сам не знаешь, как сильно я нуждался в тебе. Чимин приподнялся на локте, заглядывая ему в глаза. В полумраке они блестели — влажные, живые, полные такого отчаяния и надежды одновременно, что у Чимина перехватило горло. — Тогда не уходи. Никогда, — он провёл пальцами по щеке Чонгука, по скуле, по губам. — Обещаешь? Чонгук накрыл его ладонь своей, прижимая к щеке, и закрыл глаза. — Обещаю. А потом он притянул его к себе и поцеловал — долго, нежно, со вкусом слёз и обещаний. Не так, как целуют в порыве страсти, а так, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Боясь сломать, боясь отпустить, боясь, что это — сон. И когда их губы встретились снова и снова, Чимин почувствовал, как по щеке скатывается слеза — не его, Чонгука. Он не стал спрашивать, о чём тот плачет. Он просто слизывал солёную влагу, целовал веки, скулы, уголки губ, пока всхлипы не стихли, а дыхание не выровнялось. А потом они занимались любовью. Она была тихая, глубокая, исцеляющая. Они не торопились. Не было той бешеной, животной страсти, что была во время течки. Не было отчаянного, спасительного секса, как в ночь после похорон. Было что-то другое — медленное, почти медитативное погружение друг в друга. Касания, от которых хотелось плакать. Поцелуи, от которых время останавливалось. Движения — плавные, синхронные, будто они танцевали под музыку, которую слышали только они вдвоём. Чонгук вошёл в него так, будто возвращался домой после долгой разлуки. Чимин принял его, как принимают море — без остатка, без страха, с полным доверием. Они двигались медленно, смотря друг другу в глаза, и Чимин чувствовал каждую эмоцию Чонгука — благодарность, боль, надежду, любовь. Всё смешалось в одном долгом, сладком оргазме, когда они кончили почти одновременно, замирая в объятиях, боясь пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую, идеальную секунду. Чонгук уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, туда, где была метка, и прошептал: — Спасибо. — За что? — Чимин гладил его по волосам, чувствуя, как влажная прядь прилипает к пальцам. — За то, что есть. За то, что не прогнал. За то, что… позволил остаться. Чимин улыбнулся в темноте и поцеловал его в макушку. — Глупый. Ты не остался. Ты пришёл домой. Они заснули под утро, переплетённые, уставшие, опустошённые — но не той пустотой, что выжигает изнутри, а той, что освобождает место для нового.