日の出ずる国 / survival rules

В коридоре чувствуется родной запах, дарящий спокойствие и уверенность. Чимин дышал глубже, отдыхая с его помощью. Чувствовалось много самых разных блюд, много самых разных запахов остальных змей. Чувствовался запах дома, в которой омега вернулся частично ни с чем. Это не страшно — денег у них и так много. Только репутация покачнется, но и этого можно избежать, если подослать другого змея. Или предоставить о клане Чон всю ту информацию, что удалось собрать глазами. Местонахождения логова уже будет больше, чем достаточно. Чимин толкает дверь в главный зал и проходит внутрь. Среди змей были только парни омеги. Такого количества девушек, как в клане Чон, омега не видел ещё нигде. Наверное, жесткие традиции и правила. Может быть они истребляли парней омег, может изгоняли, а может просто их особо не рождалось. Для Чимина девушки — редкость, поэтому в логове он сначала опешил, увидев их целый корпус. В главном зале слышалось много болтовни, смеха и стука палочек о миски. Чимин закрывает за собой дверь и выдыхает. Дома. Можно, наконец, нормально помыться и отдохнуть. Омега направляется налево, к лестнице, ведущей на жилой этаж. В главном зале было много столов и подушек. Здесь ели, просто сидели и отдыхали, иногда тренировались, сгребая мебель к стенам. Универсально, и не нужно много места. Ступеньки слабо скрипят под весом омеги, пока он поднимается наверх. В коридоре было около тридцати дверей, а может и больше. Точно так же выглядел и второй коридор, с правой стороны логова. Змеи жили не по одному в каждой комнате. Кто-то вдвоём, кто-то втроем. В особенно больших комнатах — вчетвером. Чимин жил с одним омегой, и его это вполне устраивало. Они были довольно близки, как и все змеи между собой. Пак открывает дверь в их общую комнату и проходит внутрь, пробегая взглядом по помещению. Он скучал по этому гнездышку. Здесь было все необходимое — шкаф, столик, постель Дауля и гамак, в котором обычно спал сам Чимин. Царил привычный бардак. Именно Пак поддерживал комнату в чистоте и порядке, без него она превращалась в хаос. — Чим,— зевает Дауль со своей постели, перевернувшись со спины на живот. — Привет,— кивает омега, мимолетно чмокнув лежащего в губы. Он проходит мимо, к шкафу, стягивая старую одежду и выбирая новую. — Тебя долго не было,— замечает Дауль, потягиваясь. Он садится на постели и наблюдает за спиной Чимина.— И воняет от тебя. Нашел интересный экземпляр? — Так себе экземпляр,— хмыкает Пак, бросив взгляд через плечо. Дауль улыбается и встает с постели, убрав руки за спину. Он знает, что лучше него Чимин партнера по постели не найдет. Никакой альфа не сравнится с ним, и каждый "так себе экземпляр" грел душу. — Значит, в купальню? — В купальню. Дауль, чуть ли не вприпрыжку, вышел из комнаты и направился вдоль коридора к лестнице. Чимин шел за ним не так воодушевлённо, но с легкой улыбкой. Он дома. В тепле и комфорте, как и должно было быть всегда.

***

За окном собрались тучи. Солнечные дни кончились так же внезапно, как и начались. Снова нагрянули холода, серое небо и дожди. Джин сбегает вниз по лестнице в приподнятом настроении. Впервые за все время Чонгук позвал его к себе. Сказал, что нужно обсудить что-то важное. Неужели наконец-то все вернется на круги своя? Чонгук снова поделится чем-то важным, спросит совета и поделится тревожащими его мыслями? Джин выходит из коридора и из-за ширмы, оказываясь на платформе, за горой подушек. Чонгук сидел в ней же, привычно развалившись с какими-то бумагами в руках. Омега обходит гору и встает к нему лицом, убрав руки за спину. — Что ты хотел?— уточняет Джин, слабо улыбаясь. Чонгук только сейчас отмер и вскинул голову, глядя на омегу. — А, это ты. Джин,— альфа вздыхает и садится ровнее, отложив бумаги,— я тут подумал. Ким кивает и немного подаётся ближе, улыбаясь. Чонгук смотрит в ответ напряженно. Омега впервые за все это время словно ожил. Даже жаль его, но... — Я снимаю тебя с должности. Не могу сказать, навсегда или на время. Джин меняется прямо на глазах, словно в замедленной съемке. Улыбка сползает, радость в глазах потухает и сменяется отчаянием. Почему? Зачем? Это все больше не имеет значения. Чонгук не ответит. Он просто решил, что так надо. Сам сел и подумал. И ничего не объяснит, потому что решения главы не обсуждаются. — Из комнаты тебе нужно перебраться в общий зал для омег. Комната твоя останется Джону, обучать его будет теперь Хосок,— добивает глава, глядя прямо в глаза. Джин поджимает губы и отворачивается, спускаясь по лестнице. Чонгук его не окликает — незачем. Джин может немного посидеть в одиночестве. Обдумает всё, отойдет. Не смертельно. Омега сбегает вниз и быстрым шагом выходит из зала, только хлопают за его спиной седзи. Снаружи стоял Намджун, что хотел подойти ближе и что-то сказать. Но Ким оттолкнул его с такой силой, что альфа пошатнулся и схватился за стену, глядя вслед убегающему наверх омеге. Намджун поджимает губы и сжимает руки в кулаки. Перестарался? Бред. Перебесится. Джин игнорирует всех, кого встречает на своем пути. Говорят, что смерть — это когда отказывают жизненноважные органы. Сокджин с этим не согласен. Он умер уже сейчас, несколько минут назад. Первый глоток воздуха в свои двадцать, и последний в тридцать семь. Семнадцать лет жизни. Может быть не такой уж счастливой, но Джин был ей доволен. Лучше бы он умер. Лучше бы никогда этого не ощущал. Все свои двадцать лет он мучался среди обычных омег, совмещал обязанности с интересами и собственным развитием, чтобы выделиться, чтобы выйти на ступень выше. А затем слететь с нее крахом ещё ниже, чем было до этого. Все было просто так. Эта жалкая ступень трещала под ним ещё несколько недель назад, когда Чонгук закрылся. Это не он доверился не тому человеку, нет. Это Джин наметил себе не ту цель. И впоследствии связался не с тем человеком. Верно мама говорила — не лезь к Чонгуку, он вырастет влиятельным человеком. Он использует. Использовал. Только Джин не знал, что будет настолько больно. Омега влетает в свою уже бывшую спальню. Собрать вещи? Какие вещи? У него здесь никогда не было ничего своего. Джин руками резво сметает со стола все бумаги, принадлежности и даже погасшие свечи. По щекам текут жгучие слезы; бумаги, лавируя, опускаются к ногам. К черту их. Это уже не имеет никакого смысла. Омега проходит прямо по ним и резвыми движениями скидывает на пол все книги и свитки, все карты, которые он знал наизусть и над которыми корпел все семнадцать лет. Корпел просто так. За "спасибо". Грохот поднимается сильный, но мысли не глушит. Омега со всей силы толкает стоящую ширму, опрокидывая ее на пол. Он не успевает удивляться своей внезапно проснувшейся силе. Он устал. Глаза падают на катану на подставке. Омега вытирает мокрые глаза рукавом кимоно и в два шага оказывается рядом, выхватывая катану из ножен. Полетели по комнате книги и бумаги, бесполезными кусками валялись обрубки переплетов и страниц. Это все дорого стоит, но уже без разницы. Абсолютно все равно. Неважно, сколько денег было потрачено и какой ценой омега добывал каждую из них. Это была лично его коллекция. Каждая книжка, как маленький винтик в огромной постройке. Его хрупкое убежище, в которое теперь не вернуться. Джин возвел его сам, и только он имел право от него себя избавить. Справедливо. Так же, как и Чонгук возвел Джина на собственный уровень и без проблем скинул обратно. В клане все серьезно, здесь никто сюсюкаться не будет, как бы больны не были перемены. Они есть всегда. Катана со звоном падает на пол. Джин оседает рядом с ней, взявшись за голову. Слезы капают на ткань кимоно, расплываясь темными пятнышками. Слышится тихий вздох в стороне, но Джин не оборачивается. Только при приближении он чувствует запах — Хосок. Альфа подхватывает Кима за бока и поднимает на ноги. — Успокойся. Все нормально. Джин шмыгает носом и отрицательно мотает головой, судорожно выдыхая. — Ничего уже не нормально... И не будет больше. — Джин... — Будь мягче с Джону,— перебивает омега, обернувшись,— он очень хрупкий мальчик, ему нельзя перенапрягаться. Хосок молча кивает, отпуская Джина. Он не смотрел с сожалением или грустью. В его глазах был вечный холод и спокойствие, но это помогало лучше любого сострадания. Джин хочет что-то сказать, но отмахивается и выходит из комнаты, оставляя после себя хаос. Альфа не пытается его остановить. Пускай остынет. Обдумает все сам и с новыми силами будет идти дальше. Если захочет. Джин сбегает вниз по лестнице. Наверх уже поднимался Намджун, но его омега не заметил. Не до этого сейчас. Все вокруг смазывалось и размывалось от слез, от пустоты, которая осталась после бури. Ноги сами несут в сад. Здесь в будние дни тихо, особенно сейчас — многие дети на тренировках, взрослые заняты чем-то своим. Сад был небольшим. В стороне — пруд, на котором лежали кувшинки и мелкие листочки сакуры, что еще могли сохраниться. Сакуре этой, левее пруда, было уже много лет. Она здесь растет ещё с детства Джина. Отдушина. Сюда ходят в ее цветение, чтобы романтично провести время, а после сброса листвы — чтобы остаться наедине с собой. С мыслями, воспоминаниями, страхами и сомнениями. Эта сакура — душа клана, без которой не выжить. Сейчас она была темная, голая и костлявая без нежных розовых лепестков. Ствол и ветви сырые, скамейка под ней тоже. Но это не заботит. Омега садится на самую середину, опуская взгляд в грязную после дождя траву. Между некоторыми травинками выглядывали корни сакуры. Джин вздыхает и поднимает голову к серому небу. Ветер пробирает до мурашек. Сквозь облака виднеется только слабый силуэт солнца, уже опускающийся перед закатом. Столько дней, столько ночей. Без этого места не выжить. Без этого места в логове темно и страшно. Без этого места твари рыщут повсюду. И точат ножи, чтобы срубить. Не дерево. Надежду.

***

17 лет назад За окном впервые за месяц показалось солнце. Его лучи отражались от небольших сугробов, из-за чего мир казался ещё светлее и ярче. Джин шел по коридору, держа руки за спиной. Больше здесь никого не было. Тишина. Омега ускоряется и лёгким бегом добирается до седзи, ведущих в тренировочный зал. Чонгук заканчивал тренироваться в одно и то же время. Сейчас оставалось ещё минут пять. Джин останавливается у входа и прислушивается. Ничего не слышно. Обычно слышен скрежет стали, рваное дыхание и изредка едкие комментарии учителя Чонгука. Тот был страшным человеком. Никто его не любил. Он сидел в "тюрьме" клана до этого. Несмотря на все свои отвратительные деяния, у него были изумительные навыки владения мечом. Родители будущего главы совсем отчаялись и решили прибегнуть к крайним мерам. Альфа с Чонгуком бился насмерть. Оставлял раны, гонял, словно борется в самом деле. Если до конца тренировки выживешь — хорошо. Обычно у Чонгука всегда было "хорошо", но сегодняшняя тишина пугала. Джин тянется рукой к седзи, но они в то же мгновение разъезжаются сами. Из зала выходит пятнадцатилетний Чонгук, с головы до ног пропитанный кровью. Омега холодеет и обмирает. — Чонгук, ты... Альфа не дает договорить. Он сначала чуть ли не падает на омегу, держась за него. Руки плотно оплетают талию, губы впиваются в чужие. Джин не сопротивляется, он немного наклоняет голову и прикрывает глаза, выдыхая. Когда Чон отстраняется, омега сразу же ощупывает чужое тело от шеи до бёдер, ища раны. Чонгук шикает только на одном месте — на боковой части бедра. Джин хмурится ещё больше. Столько крови... Он заглядывает в зал через плечо альфы. Посреди помещения лежит увесистая туша. Из спины торчит катана, а вокруг растекается лужа крови. Омега ахает и накрывает рот ладонью. — Я... я победил. Я выучился,— лепечет Чонгук рядом, прижимаясь щекой к груди омеги.— Теперь все будет хорошо. Ты будешь моей правой рукой, хочешь? Седзи съезжаются и закрываются, скрывая зрелище. Джин, всё ещё в шоке, качает головой и переводит взгляд на альфу. Он улыбается скорее от нервов, и дрожащим голосом шепчет. — Ты же левша, дурак. — Можешь быть и левой. Джин выдыхает и кладет подбородок на чужую макушку, позволяя себе тихо рассмеяться. Чонгук — такой Чонгук. Но теперь, когда главная проблема и препятствие исчезло... Жизнь действительно изменится. Чонгук будет главой, пускай и под руководством отца ещё три года. А Джин — правой рукой. Или левой. Вместе они со всем справятся. Вместе ничего не страшно.

***

В купальне стоял приятный ароматный запах масел и мыла. Над поверхностью воды поднимались едва заметные клубы пара. Приятный полумрак, а из окна напротив — вид на лес и хмурое небо. Купальня верхушки была тоже на третьем этаже, и, в отличие от купальни остальных самураев и омег на первом этаже, она была с большим окном, уходящим в пол и потолок. Особая атмосфера. Хосок не знал, получают ли другие удовольствие от таких видов, но ему самому было без разницы. Лес и лес, небо и небо. Он видит это каждый день. Горячая вода приятно жгла кожу. Альфа уже весь покраснел, как рак, но вылезать ещё не хотел. Недостаточно насиделся. Хосок любил посидеть подольше, пока голова не начнет побаливать от жары. Только после таких ванн он чувствовал себя действительно чистым. За спиной, в раздевалке, послышался шорох одежды. Хосок не обернулся. Ему в принципе без разницы, с кем делить помещение. Он особо не стеснялся — все свои. Тем более, Джин теперь не сюда ходит, а в общую купальню. Омега мог смутиться обнажённого альфу, а кроме него никто. Вопреки всем возможным ожиданиям и домыслам, из раздевалки вышел Юнги. Хосок узнал его по запаху и мгновенно обернулся. Альфа в ответ ему ухмыльнулся, подходя ближе. Он опустился в воду напротив Хосока и слабо поморщил нос от температуры воды. — Ты сам сатана, что-ли? По аду скучаешь и в купальне вместо котла варишься? Хосок поднимает уголки губ в ухмылке и низко хохочет. — Может и так. А ты? Что за неведомая сила заставила тебя прийти в купальню? — Ты.— ровно бросил Юнги, разминая плечи и закинув руки за голову. Хосок вопросительно вскинул бровь, и Мин пояснил.— Я думал, что ты у себя. Хотел поиграть. В купальне даже интереснее,— альфа улыбается и подмигивает, на что Хосок закатывает глаза. — Отвали. У меня после прошлого раза зад болит. — Так у меня тоже.— Юнги открывает глаза, глядя на альфу. Он отталкивается от бортика и приближается к Чону, улыбаясь.— Можешь не дрожать, твой зад сегодня не пострадает. Может быть. Юнги без зазрения совести плюхается на чужие бедра и ухмыляется, большим пальцем гладя клеймо под чужим глазом. Хосок — настоящий мазохист. Преданный пес. Сам Юнги не многим отличается — у него клеймо на груди, под самым сердцем. Но это не так больно, как на лице. На лице кожа нежнее. Хосок глухо рычит и за бока тянет Мина на себя, кусачим поцелуем впиваясь в губы. Юнги довольно мычит и отвечает, напирая равносильно Хосоку. Они оба ужасно доминантны, и обоих это заводит до головокружения. Руками Чон нащупывает чужие ягодицы и разводит их, пробираясь внутрь сразу двумя пальцами. Юнги шипит и царапает чужие плечи, но Хосок на это не реагирует, активно его разрабатывая. — Хватит ерзать,— бросает Чон куда-то в чужое плечо, надавив на простату пальцами. Мин стонет и изгибается, морща нос. — Заткни рот. Себя вспомни, прежде чем командовать. Хосок хмыкает и закатывает глаза. Он не сильно куда-то торопится, поэтому позволяет себе растянуть Юнги действительно хорошо. С первым толчком по купальне разносится хриплый стон Юнги и шипение Хосока. Мин сильно царапается, если не держать его за руки. Даже омеги так спину не полосуют. Чон начинает двигаться короткими частыми толчками, придерживая Юнги на месте. Тот сбито дышит и отклоняет голову вбок, прикрывая глаза. — Ты заметил, что у нас в логове что-то не так?— заводит разговор Мин, бросая взгляд на прикусившего губу Хосока. Тот кивает, выдыхая: — Угу. Я даже знаю, из-за кого.— Юнги в ответ на это приподнимает бровь, и альфа поясняет,— Намджун был в сговоре со змеем. Я слышал их разговор, они хотели украсть бумаги Чонгука. Мин морщит нос, начиная слабо двигать тазом навстречу. — Я никогда ему не доверял. Такой тихий, постоянно молчит, ещё и без клейма. У него точно есть свои скелеты в шкафу. Хосок согласно мычит, откинув голову и прикрывая глаза. Юнги начинает двигаться сам, из-за чего вода слабо плещет и шумит. — Я думаю, что это он подтолкнул Чонгука убрать Джина с должности,— замечает Хосок, взглянув на альфу из-под ресниц. Тот выглядел горячо. Румяный, запыхавшийся, со спутанными волосами. Сам скакал на члене, как на коне. — С чего бы ему это делать?— Юнги переводит взгляд на альфу, слабо хмуря брови. — Не знаю. Но он постоянно крутится вокруг Чонгука. И сам Чонгук никогда бы не додумался понизить Джина. Это же Джин. Юнги задумчиво пожимает плечами и отводит взгляд в сторону, продолжая двигать тазом. — Мы ему что-то скажем? Хосок отрицательно покачал головой, положив руки на чужие бедра. — Это Чонгук. Он все поймет сам, когда будет готов. Из раздевалки послышался шорох, а затем грохот. Кто-то упал. Даже не нужно думать, чтобы понять. — Минсок, будешь греть уши — я их тебе откручу,— повышает голос Хосок. — А я отрежу,— добавляет Юнги, прикусив губу.

***

Жизнь для омег в клане Чон начиналась одинаково. Ранний подъём, работа на кухне и в других частях логова, пока самураи завтракают, затем завтрак, тренировки, обед, снова тренировки и ужин. После этого ещё немного работы и отбой. Ничего особо примечательного. Когда-то Джин жил только так, но после перерыва длиной в семнадцать лет было тяжело влиться в эту жизнь снова. Опять в движение, где каждый выполняет свои обязанности слаженно и быстро. Джин не стал хуже после того, как получил власть — он никого не бил, никем не управлял и, наоборот, помогал. Народ все видит. И ценит. Пока Джин не мог вернуться к своим прежним обязанностям так быстро, как хотелось бы, его никто и не торопил. Все видели его состояние и понимали, что это даётся омеге очень тяжело. Девушки из среднего звена заботливо приносили еду, которую Джин съедал только на половину, занимали ему место в купальне. Заботились, пока он не оклемается. Но Джин, казалось, не особо собирался. Все привыкли, что он "перебесится", "позлится и отойдет". Звучит красиво, но нервы железные не были ни у кого. Когда-то ты все равно сломаешься и на прежнюю волну не вернешься уже никогда. С Джином произошло то же самое. Он прекрасно это видел и чувствовал. И больше предпочел бы снести себе голову, чем доживать так. Сейчас он лежал в общем зале, на своем спальном месте. Выходить отсюда не было ни желания, ни надобности. По времени уже наверянка обед, если не его конец. Джин закутался в лёгкий плед и смотрел в потолок, почти не двигаясь. Изредка его пальцы двигались сами, непроизвольно. Но он не обращал внимания. Не было даже мыслей, не говоря уже о чем-то более сложном. Джин скорее существовал, чем жил. Он видел и чувствовал каждую трещинку в потолке, каждый скрип половиц и разговоры за стеной. Легкий стук капель снаружи, старая паутинка в углу, которую сметут перед отбоем во время ежедневной уборки. Скрип разъехавшихся седзи, а затем шаги, что от пола отдавали вибрацией в затылок. Джин не среагировал. В течение дня много кто приходит и уходит, о чем-то говорит и смеется. Или плачет. Джин в это не лез. Только внимательно слушал, но вся информация уходила так же быстро, как и приходила. — Учитель Ким,— едва слышно бормочет голосок Джону сбоку. Рядом с футоном слышится тихий стук посуды о пол. Джин впервые за несколько часов поворачивает голову вбок, замечая сидящего рядом Джону. Напротив лица стояла небольшая миска с обедом, который омега вряд ли доест. Ким приподнимается на локтях, чтобы быть с мальчишкой на одном уровне. — Вам лучше?— ещё тише спрашивает Джону, округляя глаза. — Я в порядке, малыш, не о чем волноваться,— проговаривает Джин, пытаясь натянуть улыбку. Она выходит коряво и слишком фальшиво, но он надеялся, что для ребенка этого хватит. Джону поджимает губы и складывает руки у себя на ногах, глядя на омегу. — Учитель Чон меня хорошо тренирует. Но много. Я бы приходил к Вам чаще, если бы не был занят,— с искренней заботой лепечет ребенок. Джин действительно этому умиляется, но ненадолго. Джону хороший мальчишка. Минсок в выборе не ошибся — из омеги получится хороший самурай. — Не стоит отвлекаться на меня. Ты должен учиться, и Хосок правильно делает, что занимает тебя надолго. Но не забывай отдыхать, это важно,— поучает омега, глядя на Джону серьезно. Тот пару раз кивает и молчит, прежде чем тихо спросить: — А вы поправитесь до конца и вернетесь, чтобы меня доучить, правда? Джин поджимает губы, глядя в эти полные надежды глаза. Он сам уже ни о чем не думал. Ни о том, чтобы куда-то возвращаться, ни тем более о том, чтобы доучивать Джону. Даже на то, чтобы когда-то прийти в себя он уже не рассчитывал. — Не знаю, малыш. А что, тебе не нравится учитель Чон? — Нравится!— поспешно заверяет Джону, замотав головой,— Очень нравится, честно-честно! Я просто волнуюсь. Джин вздыхает и притягивает мальчишку к себе, обнимая и гладя по голове. Джону вздыхает и обхватывает руками бока омеги, прижимаясь щекой к чужой груди. — Я могу учиться у учителя Чона, если вы хотите. Только выздоравливайте. Пожалуйста.

***

Чонгук слабо хмурит брови и разлепляет глаза. Все слабо расплывается, в ушах какое-то шуршание и чье-то хриплое дыхание. Напротив — стена, уходящая в никуда. Глава дергает бровью и подходит ближе, почти впритык. Перед лицом висит картина в золотой раме, а на холсте — крупным планом изображено лицо Джина. Зрачки его глаз размыты, в них можно рассмотреть силуэт костлявой сакуры из сада. Глава ещё больше хмурится и наклоняет голову набок, пытаясь понять ее смысл. Сакура накреняется и падает. Хруст ее высушенного ствола Чонгук слышит где-то под черепной коробкой. Смерть спокойствия и равновесия. Смерть надежды, в память которой звонко голосят птицы, взмывая в небо от оглушительного треска. Глава ладонями затыкает уши и морщится. Эти птицы везде. Безмолвные наблюдатели. Всë видят, но молчат, пока не настанет конец. Ждут, прежде чем завести свою похоронную песнь. Альфа открывает глаза, замечая перед собой уже иную картину. Вместо изображения Джина — он сам. Худой, бледный, едва живой. Хрупкую шею обвивает крепкий канат, туго затянутый. Из-за него омега так хрипит, опустив голову и глядя в пол. Он сам себя душит. Позади омеги стоит Хосок, под руку с Юнги. Двумя руками оба из них держат канат, но не тянут. Просто не отпускают его. Сам. На лице у Хосока нет клейма, это выглядит странно. Хосок без клейма — не Хосок. Не Хосок? Себя. У Юнги под сердцем нет клейма, это выглядит чужеродно. Юнги без клана — не Юнги. Не Юнги? Душит. Джин дергается и пытается идти вперед, натягивая канат и хрипя. Чонгук уже видит его закатывающиеся глаза, когда внезапно звучит свист от движения стремительно летящего клинка. Перед глазами мгновенно темнеет. Слышится глухой стук упавшего на пол тела, а затем звонкий плач младенца. Чонгук резко распахивает глаза и садится, часто дыша. Перед глазами проявляется шкаф с бумагами. На верхней полке стоят пять аккуратных фарфоровых фигурок. Среди которых не достаёт только одной.