日の出ずる国 / survival rules

Тишину разрезает звонкая пощечина. Чонгук даже слабо морщит нос от того, что руку зажгло. Он отряхивает ее и присаживается на корточки перед пленником. Тот скалит зубы и рычит. Лицо мужчины окрасили синяки и кровоподтеки, из носа тянулась струйка крови от недавнего удара. До такого вида его довели за рекордные полчаса. Этому способствовал, в основном, именно Хосок. Решил не копить в себе всю злость за произошедшее и выместил на виновнике. Вполне справедливо — все возвращается бумерангом. Один из подопечных Юнги даже умер в тот день. Его должны хоронить завтра или послезавтра, к этому времени Юнги обещал встать на ноги. Он вообще словно бессмертный — пытался ходить с открытой раной и, если бы не упал в обморок, так и доковылял бы до логова. Упорно, но глупо — так же ещё больше крови потеряешь. Хосок вообще сначала думал, что Юнги умрет, но, всё-таки, он — тот ещё орешек. Он не один раз получал раны, но такого масштаба не было никогда. Хосок испугался, когда увидел его в таком состоянии. Впервые за несколько лет испугался. По-настоящему. Юнги — самый крепкий и сильный из всех Чонов. И если когда-то он умрет в бою, этот последний, смертельный удар собьет клан Чон с ног вместе с ним. Чонгук хватает альфу за волосы на макушке и дергает их назад, чтобы он смотрел в глаза. Хосок рассказал главе о своих размышлениях, и тот согласился в том, что логика есть. Стоило проверить. Если каждый поход за налогами будет сопровождаться такими набегами, от Юнги живого места не останется. — Что вам известно? Почему вы стали ходить такими толпами?— рычит глава, пытаясь добиться ответа. Но альфа кричал на японском, которого Чонгук, к сожалению или счастью, не знал. И так уже не один десяток минут. Бесит. Чон оборачивается ко входу, где безмолвной тенью стоял Хосок. — Позови Тэхена. Альфа кивает и выходит в коридор. А Чонгук, покрепче взяв пленника за волосы, резво впечатал колено ему в лицо. Мужчина завыл от боли и закашлялся, наклонив вперед голову. На пол закапала кровь, которой он умудрялся ещё и плеваться. Чонгук знал риск — показывать врагу того, за кем этот же враг и охотится. Если пленник, что маловероятно, выберется, то набеги будут более целенаправленны и организованы. Но и отпускать такую крупную рыбешку Чонгук не хотел. У них никто японским не владел. А если такие и были, то Тэхен все равно поймет больше, чем условный Джин или Минсок. Просто Джин это Джин, и Минсок это Минсок. А Тэхен — Ëсихито. Седзи разъезжаются уж слишком быстро. Вместо Тэхена или Хосока на пороге появляется Минсок со свертком в руках. — Чонгук, тут передали... — Отнеси в мой зал. Быстро,— шикнул глава, обернувшись на брата.— Не дай боже Тэхен это заметит. Если так и будет — шкуру спущу, понял? Минсок быстро закивал и спрятал вещь себе за спину. Как раз в этот же момент на пороге показался сам Тэхен. Хосок стоял позади него, как телохранитель. Ким бросил косой взгляд в сторону Минсока, прежде чем альфа улизнул. А затем уверенной походкой направился к главе. Пленного рядом он упорно игнорировал. Привычка с детства. Даже не посмотрел, кто это. Чонгук же буквально завис, таращась на идущего омегу, как на Бога. Тэхен — такой Тэхен. Уверенность в себе у него в крови. И кровь у него не простая — манеры выдают. Глава отвлекается только на голос пленного: — Ëсихито-сама... Тэхена словно током пробило. Он не был готов слышать японский в этих стенах. Не был готов слышать этот голос, что звал привычно, обращаясь словно к божеству. Тэхен давно не божество. Тэхен давно не Ëсихито. Тэхен давно забросил и забыл всю ту жизнь, как страшный сон. За секунду он испытал такой спектр эмоций, какой не испытывал никогда. Самым сильным оставался липкий страх. Прошлое приходит оттуда, откуда его не ждешь. — Ваш отец ищет Вас. Во дворце хаос, мы едва ходим, Ëсихито-сама!— жалобно заверяет альфа, встав на колени. Тэхен поджимает губы, глядя на него. Едва ходим? Про него так и не скажешь. О стычке он наслышан. Он знал, что когда его отец зол, он может ограничить рацион и сон своих подчиненных. В такое время они действительно едва ходят, но эта шайка была полна энергии. — Я не вернусь туда. Здесь мой дом. Тэхен был до безумства рад, что Чонгук не знает японского. Он мог бы плести всё, что хотел, и потом не пришлось бы оправдываться. Тэхен не хотел, чтобы Чонгук знал, что теперь для омеги это место действительно является домом. Главу он простил, но только глубоко в душе, для самого себя. А Чонгук пусть считает, что ему далеко до таких вершин. — Ваше Величество, прошу! Альфа почти что лезет на омегу, кланяясь в ноги. Чонгука от этого передергивает. Он толкает пленника коленом в плечо, держа на расстоянии. Мужчина не удерживается на коленях и падает, садясь окончательно. — Я не вернусь. Здесь у меня новая жизнь. Семья,— Тэхен убирает руки за спину, слабо хмуря брови. Мужчина стискивает зубы и цедит: — Не неси чушь! Ты обязан вернуться домой! Твой нагулянный сын уже дома. Или ты ещё одного нагулял? Шкура. Омега не выдерживает и со всей силы бьет пленника снова, снова в лицо. Кулак от удара ноет, но он не жалеет, глядя, как брызжет кровь. Альфа сплевывает на пол, наклонив голову вперед. Самое страшное в его словах то, что они попали прямо в точку. Действительно ещё одного нагулял. И действительно отпустил первого. Пускай он не может так же ударить в лицо отцу, но хотя бы его приспешникам. На каплю легче. — Цель. В чем была цель похода твоей шайки? — Да у нас только одна цель — найти одного самоуверенного омегу, о котором печется его папаша!— цедит сквозь зубы японец, и Тэхен снова его бьет. — Неуважение к императору равносильно смертной казни. Можешь не сомневаться в том, что она тебя настигнет. Тэхен выпрямляется и оборачивается на главу. — Они ищут меня. Всë. Чонгук удивленно вскидывает брови. Омега уже разворачивается и уходит, игнорируя выкрики пленника. Чон немного пораздумал, наблюдая за уверенной походкой Тэхена, а затем все же обернулся к японцу. Зрелище, несомненно, жалкое. Но его не жалко. И в тишине зала слышится ещё один сдавленный кашель от очередного, но точно не последнего удара.

***

В помещении слышится тихий шорох тканей. За стеклом слабо светит солнце, вырисовывая на полу больничного крыла очертания оконной рамы. В логове сейчас тихо и спокойно — кончился завтрак, многие самураи разошлись по делам. Жизнь шла своим чередом, как и всегда. Юнги с трудом разлепил глаза. Все вокруг расплывалось. Ему пришлось проморгаться, чтобы четко увидеть потолок. И только спустя несколько секунд, пока он приходил в себя, альфа повернул голову вбок. На соседнем футоне расположился Джин. Он сел и смотрел куда-то в сторону окна, ссутулившись. Юнги, по правде, не навещал его здесь и давно не видел. Омега сильно... изменился. Тишину разрывать Мин не решился. Он снова бросил взгляд в потолок и устало вздохнул. Бок до сих пор болел после глубокой раны. Он не знал, в каком она вообще была состоянии. Но, раз очнулся, значит, жить будет. — С пробуждением. Хосок скучал по тебе. Юнги сморщил нос в ответ на слова омеги. "Хосок" и "скучал" слишком несовместимые вещи. Хосок за ним скучать не может. Они не дети. — Я спал несколько лет?— язвит альфа, с пыхтением садясь тоже. Джин оборачивается, бросив взгляд через плечо. Хотелось бы улыбнуться этому тону, да сил нет. — Сутки. — Тогда не понимаю, что за глупости ты говоришь. — Юнги, ляг. Тебе нельзя садиться. Альфа бросает взгляд на Джина, полный искреннего удивления и "Ты серьезно думаешь, что меня это остановит?" — Я ещё должен на похороны сходить, а ты мне "ляг". Омега вздыхает и качает головой, отвернувшись. Юнги же, словно бессмертный, опирается о футон и пытается встать, пыхтя от натуги и боли. Он поднимается с трудом и с тем же трудом переносит боль, сжав зубы. Обычно Джин сразу же усадил бы его обратно, но теперь даже встать не пытается. — Ты даже не встанешь, чтобы?...— начинает Мин, но закрывает рот, когда омега оборачивается. Тот смотрит, почти не моргая. И Юнги видит в его глазах полное опустошение. Характерное для него, Мина, давнего психопата, но точно не для такого утонченного и нежного омеги, как Джин. Это не пугает альфу, но вгоняет в ступор. Что-то не так. Он подходит ближе, делая каждый шаг с огромным трудом. И, дойдя до омеги, останавливается рядом. Он хотел бы опереться на его плечо, чтобы было легче, но видел, что нельзя. Джин на своих плечах несет столько, сколько много даже для Чонгука. Ещё немного, и омега совсем сломается. Только почему? — Что уже случилось? Джин отворачивается, глядя перед собой. На расписные ширмы, светлые деревянные доски в полу и стены, пропитанные воспоминаниями в каждом сантиметре. Эмоциями и чувствами, которые навсегда останутся в этих стенах. — У меня отказали ноги.

***

18 лет назад Слышится легкий стук о дерево. Омега морщит нос от удара затылком о стену, а впоследствии вжимается в нее полностью, избегая назойливых рук, что опутывали всё тело, словно змеи. Они поднимались от бедер к талии, от талии на спину и под лопатки, давя. Грудью он чувствует чужую и с трудом сдерживается от того, чтобы поморщиться. От мужчины несёт алкоголем и потом, и этот адский коктейль Джин ненавидит больше всего. Но сопротивляться он не имеет права — старшее звено, как-никак. Шло бы оно к черту. Горьковатые от соджу губы настойчиво лезут и исследуют шею, поднимаясь к линии челюсти. Руки сползают вдоль по спине на таз, грубо хватают и дергают на себя, чтобы оторвать от стены и снова прижать к ней телом. Джин едва может дышать от давления и поднимает голову, бросая взгляд в потолок. Каждый раз, словно в западне. Каждый раз легкая паника, от которой никуда не сбежать. К этому нужно было привыкнуть и принять как должное, но Джин не мог. Он упирается руками в плечи альфы и старается не отталкивать, только слабо опираться. Хотелось бы находить в чьем-то плече поддержку, но никто здесь не заинтересован в том, чтобы ее предоставить. — Эй, отойди от него! Ты не видишь, что ему противно? Альфа оборачивается на возмущенный голосок сбоку. У юного главы он ещё не окреп и не обрёл более твердые нотки, но звучал все равно убедительно. Омега оборачивается на напыщенного Чонгука и почти не дышит. Кто знает, может быть и сработает. За него ещё ни разу не заступались. Особенно будущие главы. — Иди к отцу, мальчик, и пусть он расскажет тебе, как работает система в нашем клане,— с пренебрежением фыркает мужчина. Но Чонгук не уходит. Он выхватывает сразу две катаны из ножен и крепко сжимает рукояти в руках, глядя на альфу. Тот нахмурил брови и отстранился от омеги. Джин не двигался, ещё больше вжимаясь в стену и мечтая в ней раствориться. — Сейчас я пойду и расскажу моему отцу, кого стоит отправить в подземелье. Уйди от него и не приближайся больше! — А то что? Чонгук ни на секунду не заминается, легко отвечая: — Я буду драться. И на клинках докажу, что омеги тоже имеют право отказывать! Мужчина улыбается, сдерживая смех. Он отходит от Джина полностью и приближается к подростку, медленно, словно хищный зверь. Чонгук лишь ещё крепче сжимает в руках оружие, в любой момент готовый драться. Альфа останавливается напротив него и почти что по слогам цедит: — Вырастешь — сам будешь такой же. Это обыденность, парень. Слабые рот не открывают. Это их обязанность — терпеть. Альфа выпрямляется и идет мимо, задевая Чона плечом. Тот пошатывается, но не отвечает на провокацию. Он убирает катаны и подбегает к Джину, глядя на омегу с легким беспокойством. — Ты в порядке? Ким в это время поправлял кимоно, но, глядя в эти обеспокоенные глаза, не мог не улыбнуться. — В порядке. Спасибо тебе большое,— в благодарности шепчет он и уже нагибается, чтобы в почтении поклониться, но Чон не даёт. Он только подскакивает ближе и крепко обнимает, гладя по спине. — Не надо. Омега оторопел, глядя перед собой. Он бросает косой взгляд на альфу, что повис на нем, и совсем робко обвивает его руками в ответ. Тот действовал успокаивающе. Терпко, уверенно пах и гладил совсем нежно, пытаясь успокоить. И у него получалось. В объятиях было совсем тепло и приятно, как дома. И Джин знал, что таким же Чонгук не будет. Потому что он другой. Первый и точно не последний. Его ждет великое будущее, которого он будет в полной мере достоин. Будущее, за которое каждый заплатит свою цену.

***

Тишину в комнате нарушает тихое сопение. Здесь совсем тихо и спокойно, мирно и комфортно. Как дома. Но для Тэхена "как дома" не подходит. Его прежнее "дома" — вечный холод, строгие правила и большой список обязанностей. Золотая клетка, иными словами. Там, но не здесь. Здесь действительно "дома". Только дом этот новый и совсем другой. Тэхен оперся локтем на перегородку кроватки сына и, подперев голову ладонью, смотрел на спящего омегу. Тот спал большую часть дня и вел себя тихо. Тихо настолько, что Тэхену было нечем заняться. Он довольно быстро мог укачать ребенка и уложить спать. Спал Аято тоже долго, поэтому у омеги было около пяти часов свободного времени. Пару дней назад он придумал сыну имя, как раз во время его сна. В их дворце был один слуга, прекрасный парень. Прикрывал, когда нужно было, хранил все секреты и помогал с делами по дому. Тэхен не знал, где бы он был без того Аято. И так же не знал, что бы с ним было, если бы не этот. Ему это имя подходит, и звучит неплохо. Тем более, в честь хорошего человека. Чтобы ещё как-то скрасить тихие дни, омега пробовал тренироваться с катаной. Ему всё ещё было больновато двигаться, но это казалось мелочью. В первый раз было сложнее. В первый раз он был не готов. В первый раз он был ребёнком. Тренировки были короткими. В первую очередь, потому что Тэхен шумел и случайно будил спящего Аято. Мальчику, в конце концов, тоже нужен был здоровый сон. Поэтому сегодня Тэхен решил отложить тренировку и просто посидеть рядом, подумать о своём. Из окон светило солнце, поддерживая атмосферу легкого спокойствия и умиротворения. Тихо раздвигаются седзи. Тэхен оборачивается, замечая Чонгука. Тот максимально тихо пытался закрыть седзи, стоя спиной к омеге. У Аято, как и у Тэхена, был чуткий сон. Чон усвоил это сразу же и каждый раз заходил почти неслышно, даже если ребенок не спал. Ким смотрел в чужую спину, скрытую тканью кимоно. Черного, как смоль, с узорами. То же самое кимоно, что было в первый вечер их встречи. Оно так же очерчивало крепкие плечи и спину, что цепляли глаз. Под воротом на шее Тэхен внезапно заметил странный узор. Он не был покрыт тату и выбивался из общей картины. Клеймо. То же самое парень видел на щеке одного из Чонов. Чонгук развернулся лицом к омеге, убрав руки за спину. Прячет что-то. Тэхен поднимает глаза с чужой груди на лицо, слабо хмуря брови. Что глава может от него скрывать? Альфа тихо подходит ближе и сначала смотрит в кроватку, чтобы удостовериться, что Аято спит. А затем присаживается на пол напротив Тэхена, глядя на него уверенно. Твердо и без единого сомнения. — Тэ. Я ещё раз прошу у тебя прощения,— вполголоса произносит Чонгук, а затем выводит руки из-за спины. На обеих его ладонях лежат расписные ножны с новой катаной. Её сделали под заказ, она такая одна единственная, сделанная лично под Тэхена и никого больше.— Прошу принять мой подарок. Не как просто кусок металла, за который я отдал горстку денег. Как материальную форму моего внимания к тебе. И любви. Тэхен молчал все это время, глядя на катану в чужих руках. Она до боли похожа на его первую, его прежнюю, которую он больше, вероятно, никогда не увидит. Но она не скопирована точь-в-точь. На ней новые, более мелкие детали и знаки. Он выпрямляется и берет оружие в руки. И, обвив пальцами рукоять, медленно вытягивает. На лезвии — резной рисунок и его имя. Его новое имя. Имя, с которым он вступил в другую жизнь. И Чонгук не отвергает его прошлую. Он принимает полностью. И как холодного принца — Ëсихито, выросшего среди роскоши и элиты —, и как сильного и независимого Тэхена, который жертвует всем за тех, кто дорог. Который отпускает ради жизни и свободы, который прощает за ошибки. Чонгук знает, что прощает. Знает, что прощён. Но не в катане было дело. Точно нет. Тэхен знает, что простил. И не в катане было дело. В долгих объятиях и молчаливых взглядах, в закрытом окне перед уходом и теплым одеялом, что согревало вместо тела. В оставленных на завтрак японских блюдах, что напоминали о доме. В молчаливом согласии и доверии в выборе имени для их общего сына. В нарушении традиций и иерархических нравов ради того, кто простил. Тем, кто прощён. Тэхен откладывает катану в сторону, до сих пор не сказав ни слова. Чонгук смотрит на него в ожидании. Он не собирается снова что-то говорить — всё, что хотел, он уже сказал. Омега поднимает на главу глаза и смотрит несколько мгновений, почти не моргая. В чужие темные глаза, в которых потонуть было не страшно. Теперь точно нет. Тихо шуршит ткань кимоно, когда Тэхен подбирается ближе и обвивает руками чужую шею. Он прижимается щекой к чужой, глубоко вздыхая и прикрывая глаза. Чонгук понимает без слов. Он обхватывает руками за талию и прижимает ближе, утыкается лицом в плечо и вдыхает мягкий, совсем слабый запах сакуры с нотками мяты. Он чувствует биение чужого сердца грудью и прижимает ближе, чтобы ощутить каждый удар. Это, бесспорно, очень сильное влечение и тяга. Не в том грязном, привычном для многих смысле. Это иное, не менее интимное, но чистое и светлое. За спиной омеги слышится кряхтение Аято. Над перегородкой кроватки мелькают ручки, омега мычит и возится. Все-таки проснулся. И это не проблема. Аято — не проблема. Потому что Тэхен не один.

***

Спокойствие и тишину в логове прерывает топот ног. Сейчас было очень рано — даже самураи не встали. Возможно, раньше в это время не спал разве что Чонгук, но теперь он наоборот оставался на подольше в постели, с Тэхеном. Седзи звучно хлопают друг о друга, и к футону подлетает Джону. Он наклоняется над спящим альфой и активно трясет его за плечо: — Учитель Чон, учитель Чон! Просыпайтесь!— в панике лепечет омега, взъерошенный, словно после урагана. Хосок замычал в недовольстве и, глубоко вздохнув, повернулся к Джону лицом. Он не разлепил глаз, но сонно процедил: — Что, Джону? — Пленник сбежал! Минсок-хëн ранен, учитель Чон! И Хосок мгновенно распахивает глаза, пробуждаясь в секунду. Утро началось не с завтрака.