第二十三章
19 января 2026 г., 10:00
Ночью город был намного красивее, чем днем. Силуэты зданий в лунном свете, редкие фонари, освещающие дороги и тропинки. В это время почти никто не ходил — все закрылись по домам и, как и полагается, заснули. Конюшня была далеко от самого дорогого номера, но ржание лошадей Хосок все равно слышал. Отдалённо, совсем слабо. Заплатили действительно за хорошую комнату. Тут не было тараканов, крыс и прочих насекомых, было хорошо убрано и красиво оформлено, пол не скрипел и не было слышно ничего лишнего. Жизнь с комфортом. Здесь было тепло, и еда была действительно вкусной. Почти дотягивала до уровня еды из логова. Купальня вовсе была своя, опрятная и просторная, светлая. Со всем самым необходимым. Никаких претензий к гостинице не было. Претензии были только к Юнги, что по щелчку пальцев поменял планы, выжал из Хосока все соки и с чистой душой заснул. Хосок слышал его храп даже отсюда, с балкона.
Альфа молча качает головой, стряхивая пепел с тлеющей сигареты. Плавно кружится и поднимается вверх сигаретный дым, растворяясь уже спустя несколько мгновений. Ветер подувает совсем слабый, охлаждающий разгоряченную кожу. Хосок даже не потрудился одеться — смысл? Ему и так жарко.
Сквозь дым он всматривается в детали улиц, слабо хмуря брови. Тени словно ожили и, будто насекомые, закружили по узким улочкам и переулкам, перебегая из одной половины в другую. Хосок простоял ещё минуту без движения, прежде чем признал под светом фонаря ткань кимоно японцев. Она у них особенная, сразу выделяется. Подобрались к городу они незаметно, да и балкон их с Юнги комнаты повёрнут в другую сторону от ворот. Как назло. Сейчас незваные гости ещё не успели нанести вреда, но до этого остаются считаные минуты.
Хосок тушит сигарету и мгновенно возвращается в комнату. Он пинает Юнги сразу же в бок, не скупясь на силу. Альфа лишь замычал и перевернулся на другой, но Чон подхватил его за волосы на макушке, без жалости тянув наверх.
— Просыпайся. Японцы в городе.
Юнги мычит ещё более громко и, окончательно сев на футоне, хватает альфу за запястье. Только сейчас, разлепив глаза и более осознанно глядя на Чона, он уточнил:
— Чего тебе надо ещё?— тянет он недовольно, хмуря брови. Голос его был совсем хриплый и слабый ото сна.
— Японцы в городе,— повторяет Хосок, глядя в чужие заспанные глаза.
Юнги закатывает их почти мгновенно, когда суть все-таки стала уловима. Он измученно стонет и встает, ища свое кимоно на полу.
Хосок уже надевал свое, косясь в сторону балкона. Они вдвоем против целой оравы японцев — такое себе положение. Но а что ещё делать? От логова город очень далеко.
— Я пойду к нашим, звать подмогу,— оповещает Хосок, уже одевшись и схватив катану.
— Да, да. Иди,— небрежно отмахивается Юнги, борясь с поясом кимоно.
Хосок, бросив на него последний взгляд, закатывает глаза и отпирает дверь, выходя в коридор. Он быстро сбегает вниз по лестнице на первый этаж, где одиноко стоит за стойкой бета. Он почти дремал, поэтому со скуки пересчитывал золотые. При виде альфы слуга мгновенно выпрямился, словно струна, и улыбнулся.
— Чем могу помочь?
— Закрой все входы и выходы. И окна. Даже черные и секретные,— распоряжается альфа, глядя на него. Бета хмурится, выходя из-за стойки. Пол слабо поскрипывает под его осторожными шагами, а сам он останавливается за одним из столиков, оттертых до невозможности. Просто со скуки за ночь он трет каждый стол по несколько раз, постоянно меняет местами цветы на них и занимается всем, чем душа пожелает.— Только подожди пока ещё один Чон спустится. Он одевается,— просит Хосок, и бета слабо кивает, удивленно глядя вслед.
Хосок исчез так же быстро, как и появился, оставив после себя кучу вопросов, на которые не помешало бы получить ответ. Но когда следом прошел Юнги, спрашивать он не решился. Слишком уж мрачный. Проводив альфу взглядом, бета лишь вздохнул и покачал головой, направляясь к дверям, чтобы их запереть. От хозяина можно за такое по шее получить, когда он придет утром и не сможет войти, но ослушаться Чонов было страшнее.
Охрана, приставленная Чонгуком, была ещё не обновленной и малочисленной. Здесь было всего пять человек — двое на каждую смену и один, ответственный за них всех. Охраняли они главные ворота на протяжении всех суток, меняясь перед сном и утром. Ну а чтобы не строить хижинку, остановились они в одном из ближайших баров. Хозяин ночевал прямо здесь, поэтому место нашлось и для людей Чон тоже. Вообще, Джин предлагал начинать строить отдельное здание для людей Чон — скоро все равно их будет больше, чем пять. Вот только руки никак до этого не дойдут, а зря.
— Так-то!— восклицает альфа, звонко хлопнув рукой по столу. Вместе с картами подпрыгнула бутылка и две стопки соджу, пара капель даже замарала столешницу, приземлившись на древесину кляксами. Второй самурай завыл и накрыл голову руками, пока второй с радостным хохотом подскочил, закатывая рукава кимоно,— Давай сюда свою пустую голову!
Хосок молча закрывает дверь в бар, слабо колыхнулось пламя свечи. Выигравший самурай обернулся с той же улыбкой, глядя на гостя. Чон лишь устало покачал головой. Должны сейчас спать и набираться сил перед патрулём, а они все в игры играют.
— С проверкой?— уточняет альфа, звонко щелкая проигравшему по лбу. Тот морщится, отмахнувшись от руки и поворачиваясь к Хосоку лицом.
— Можно сказать и так. Собирайтесь, у нас гости,— бросает альфа, подойдя к столу и опрокинув в себя наполовину полную стопку соджу.
— Как? Много?— мгновенно серьезнеет самурай, снимая катану со стены.
Второй вздыхает и встаёт из-за стола, потягиваясь. Они только недавно пришли с караула, а тут опять. Закон подлости.
— Немало. Поделим город на шесть частей и разделимся. Так быстрее,— командует Хосок, одновременно толкая в плечо спящего самурая, что должен был контролировать своих товарищей.
— На шесть? А за подмогой не будем никого отправлять?— сонно бормочет мужчина, садясь на футоне.
— Сами справимся. Не маленькие,— отрезает Хосок, пожав плечами. Слишком уж много чести. Пока кто-то будет ехать за подмогой, они уже всех перебьют. В этом Хосок не сомневался никогда.
Поэтому и выигрывал.
***
Лучи солнца проникают в комнату сквозь открытое окно, ложась на мебель. Снаружи тихо чирикали птицы, усевшиеся где-нибудь на ограждении логова или его крыше. Наконец-то, спустя эти долгие несколько дней, здесь царили спокойствие и уют. Этого не хватало больше, чем кислорода. Теперь вместо того же кислорода были два запаха, смешавшиеся в один единый. Чонгук готов был дышать им всю свою оставшуюся жизнь, заменяя кислород чем-то более родным и успокаивающим. Живя у Джина, он до поздней ночи занимался делами клана и ложился почти что под рассвет. Он не забывал о сне, нет. Он намеренно не хотел ложиться спать. Раньше пустая и холодная постель была его вечным союзником и другом. Теперь же она ощущалась словно каторга. Стоило главе вернуться к Тэхену в их общую спальню, и тут же все проблемы со сном словно испарились. Чонгук заснул мгновенно, крепко-накрепко. Хотелось бы для полноты картины обнять омегу и прижать к груди, вдыхая слабый запах сакуры. Вот только Тэхен оправился не до конца. Он сразу же попросил пока что не жаться так сильно, и сам же пожалел. Чонгук лежал перед ним, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Даже меньше. Выражение лица у него было совсем спокойное и умиротворенное — едва приподнятые брови, приоткрытые губы. Тэхен слышал, как альфа тихо дышал во сне. Почти что чувствовал кожей. Несколько угольных прядей спали на лицо, закрывая отчасти нос и глаза. Ткань кимоно на груди сбилась в сторону, оголяя чернильные узоры на коже, что расплывались у основания шеи и исчезали. Тэхен поджимает губы, но глаз отвести не может. Так хочется прикоснуться, прильнуть ближе, вдохнуть глубже... Но свои же границы переходить он не хочет. Где-то глубоко в черепной коробке брошенным зверем скулил страх перед этим явлением силы и власти, что мирно сопело рядом, противореча всем мрачным и холодным его приказам, взглядам и появлениям. Глава Чон такой. Но не Чонгук. Тэхен поднимает руку и все-таки убирает с лица альфы пряди волос, заправив за ухо с особой осторожностью и трепетом. Чонгук даже бровью не повел, ничего не почувстовав. Омега слабо улыбается и касается щеки альфы, постепенно уложив на нее свою ладонь. Большим пальцем он мягко поглаживает кожу, ощущая шрам, оставленный в бою. С каждым мгновением он улыбается все больше. С каждой секундой Чонгук движется все больше. Сначала вздыхает сквозь сон, затем хмурится. Слабо мычит и разлепляет один глаз, вряд ли видя Тэхена сквозь такую щелку сразу после пробуждения. Ему это и не нужно. Он кладет руку на талию омеги, прикрыв глаза снова. Альфа тянет Кима на себя, обвив руку вокруг талии. Он снова вздыхает, устраиваясь удобнее и сглатывая. Тэхен лишь ещё больше улыбается, словно ребенок, которому дали долгожданную игрушку. Он заводит руку назад, на затылок Чона, пальцами оглаживая клеймо. Ему все не терпелось принять его тоже. Чонгук обещал разобраться с этим совсем скоро. Значит, уже к Новому году Тэхен официально будет частью клана. Может быть остальные его примут не сразу, но когда-то это все равно случится. Он никогда зла не желал никому из Чонов. И надеялся, что это взаимно. Седзи звонко бьются об ограничители, разрывая стоящую тишину. Тэхен дергается от неожиданности, приподнимаясь на локте. Кого там принесло? Аято в своей кроватке замычал, грозясь расплакаться от страха. Тэхен лишь вздохнул и лег обратно, слушая спешные шаги за ширмой. — Ты совсем? Время видел?— раздался недовольный голос сонного Аято с его футона. — Заткнись,— огрызнулся Юнги, и все в мгновение стало ясно. Чонгук с тяжёлым вздохом сел, морща нос от писка своего же сына. Ну и сигнализацию заделали. — Что за идиотскую привычку завёл, спать до обеда,— продолжает Юнги, появляясь из-за ширмы и складывая руки на груди. — Юнги. Ещё раз ты явишься сюда с таким грохотом, в такое время..— глава сжигает самурая взглядом, даже не трудясь перекричать плач Аято. Бесполезно. Его невозможно перекричать.— Я тебя нарежу и отдам на кухню. По кусочкам. — Не убедил. Все уже давно встали, завтрак давно кочнился, а ты до сих пор валяешься,— продолжает причитать Юнги, пока глава внезапно подскакивает на ноги. — Как кончился?— мгновенно посерьезнев, спрашивает он, завязывая пояс кимоно уже и расправляя складки. — Вот так. На город у порта напали японцы этой ночью. Мы с Хосоком привели пленника,— докладывает Мин, отходя в сторону, чтобы выпустить альфу во вторую половину комнаты. Чонгук доходит до постели сына и, ухватив за шкирку, поднимает его, прижимая к груди. Он слабо похлопывает его по спине, стараясь сбавить обороты. — А Хосок сам не мог ко мне зайти?— уточняет глава, вскинув брови. Вместо Юнги он всегда предпочитал Хосока. Тот не издавал лишнего шума, редко показывал характер и говорил коротко и только по делу. Полная противоположность Юнги. — У Хосока давно тренировка с Джону. Мы тебя ждали после завтрака, но так и не дождались,— продолжает Юнги, косясь в сторону Аято. Тот сидел на своем футоне, мрачнее тучи. Весь взъерошенный и сонный, он словно насквозь жег дыры взглядом, не двигаясь с места. Второй же Аято, вцепившись в ткань кимоно отца, стал постепенно успокаиваться, теперь разве что тихонько шмыгая носом и глядя на Юнги круглыми глазами. Не только шум его напугал, но и сам альфа. Чонгук до сих пор не понял, в чем была проблема. Хосок — страшно, Юнги — страшно. Минсока он приводить не пробовал, но, кажется, стоит. В качества эксперимента. — В следующий раз я отсеку тебе голову,— угрожает глава, возвращаясь за ширму. Юнги лишь закатил глаза, бросая ещё один взгляд на Аято, что уже устраивался под одеялом, снова собираясь спать. — Па-а!— радостно пищит омега где-то за ширмой. Тэхен лишь устало вздыхает, шурша одеялом. Чонгук выходит оттуда уже спустя пару мгновений, в своей привычной холодной уверенности направляясь к выходу. Он заодно подхватывает и Юнги, мешая ему сражаться с недовольным Аято взглядами и тянув следом за рукав кимоно. — От тебя опять воняет,— замечает Чонгук, когда седзи за ними закрываются,— Когда Хосок тебя мыл в последний раз? Юнги лишь хмыкает, вскинув брови: — Мне-то откуда знать? У него и спроси. — Да если бы мог, то с радостью,— вздыхает глава, убрав руки за спину. Он направляется к лестнице, зевая,— Пошли, посмотрим на вашего пленника. Может что-то интересное расскажет.***
В подвале ощущается навязчивый запах сырости, грязи и пота. Эта вонь въелась в стены давно, каждый сантиметр здесь этим зловонным ароматом пропитан. Помимо него можно было почувствовать кровь и... что-то ещё. Что-то мягкое и нежное, чужеродное для сырого подземелья. Тихо чиркает и зажигается спичка. Хосок подносит её к свечи и зажигает, слабо хмуря брови. Резвым движением он взмахивает рукой, погасив спичку и бросив куда-то в угол. Чон обернулся к решётке, щурясь и силясь рассмотреть хоть что-нибудь внутри. Бесполезно. Тогда альфа берет со столика свечу и подходит ближе, рассматривая бесов, что утихли по ту сторону решетки. Они были окончательно истощены — худые и белые, не видевшие солнечного света уже несколько лет. Через их тонкую, почти прозрачную кожу, можно было рассмотреть выпирающие кости. Среди всех худых и измученных выделялся только один. Хосок хмурится, держась в полуметре от решётки. — Змей,— зовет он слишком громко в устоявшейся тишине. Омега сразу же обернулся, широкими и обезумевшими глазами глядя на альфу. Остальные заключённые лишь смерили его презрительным взглядом.— Иди сюда. Чимин рванул к решетке, словно его сейчас выпустят наружу. На свободу. Туда, где светит солнце. Туда, где поют птицы. Туда, где есть люди. И жизнь. Туда, куда ему больше не суждено вернуться. Одежда на омеге совсем износилась и имела много дыр и пятен. Сквозь лохмотья можно было рассмотреть его ребра, безобразно торчащие и постоянно вздымавшиеся от частого дыхания. А ниже — округлый живот. Это не было удивительно, но всё ещё выглядело странно. Вот, чем так пахло. Новой жизнью, которой суждено было родиться сразу же в аду. И там же умереть, не прожив и года. Детей здесь за всю жизнь Хосока не было, но от старых самураев он ещё в детстве слышал рассказы о том, как заточенные от голода начинали есть своих же. Ребенок слишком уязвим, чтобы выжить. Здесь ему не помогут. — Продуктивно проводишь время?— хмыкает Хосок, вздернув бровь. Омега даже не моргнул, начиная лепетать: — Выпусти меня... Молю.. Ты не представляешь, как здесь тяжело. Я сделаю все, только выпусти! Хотя бы ребенка забери,— шепчет змей на одном дыхании, качая головой и с каждым словом опускаясь ниже, на колени. Хосок смотрит на него сверху вниз молча, а затем переводит взгляд на Намджуна. Тот смотрел в ответ. Сложно было понять, о чем он думает. Хосок никогда бы не поверил, что Ким оказался бы здесь. Он был прекрасным руководящим, сильным альфой и опытным самураем. Вряд ли хорошим другом. Дружить Намджун не умел. В чем-то они были похожи. Чон бросает взгляд вниз, когда ощущает, как его щиколотку обвивают слабые пальцы. Чимин уткнулся лбом в сырую землю, игнорируя всю грязь, кровь и слезы, которыми она покрыта. Он готов был с ног до головы ей покрыться, в ней утонуть и захлебнуться, только бы на волю. Хотя бы разок. — Отсюда не уходят. Никто и никогда,— отрезает Хосок, не чувствуя ни капли жалости к этому созданию. Чимин враг и предатель, и никакая его боль это не изменит. Ни его, ни его сына. Все они сгниют здесь когда-то. — Выход отсюда всегда открыт,— словно мантру повторяет Намджун, глядя в глаза, но попадая в душу. Хосок наслышан. Он смотрит в ответ, игнорируя горько рыдающего в его ногах омегу. Намджун даже бровью не ведёт, сужая глаза. — И когда придет время, мы все отсюда выберемся. Можете продолжать думать, что у вас всё под контролем. Хосок молчит, а затем улыбается. Он дергает ногу из хватки слабой руки и внезапно наступает на нее, давя до слабого хруста. Омега воет, резко дергая руку обратно за решетку. — Отсюда нет выхода. Черти боятся света. А снаружи, за пределами подземелья, его полно. Намджун улыбается в ответ, медленно вставая со своего места. Заключённые провожают взглядом его и изучают Чимина, что собрался в комочек, прижимаясь к альфе. Ким помог встать ему молча, прижимая к груди. А затем, наклонившись к решетке, вкрадчиво прошептал: — Остерегайтесь ночи. Смерть ближе, чем кажется. Но ближе всех смерть золотых Чонов. Передай им. От меня. Хосок лишь вскинул бровь, вглядываясь в темные глаза альфы. Все они здесь сошли с ума. В вечном одиночестве, в вечной тьме и безысходности. Это неизбежно. И, слабо улыбнувшись, Хосок задувает свечу, избавляясь от единственного источника света.***
— Всё запомнил? Самурай кивает, убирая письмо в карман рукава кимоно. Он складывает руки за спиной и выпрямляется, глядя на задумчивого главу. Чонгук слабо покачивает ступнёй, сидя среди своих подушек. Он поглаживает указательным пальцем губы, думая о своем. Альфа терпеливо ждет указаний, не двигаясь с места. — Тогда вперед. Нужно успеть до полудня,— наконец проговаривает Чонгук, переведя взгляд на парня. Тот кивает и, поклонившись, разворачивается, сбегая вниз по ступеням. Одним делом меньше. Осталось ждать ответа. Согласия на союз, переезда альфы Чхве. Вообще-то, это все-таки напрягало. Какой-то посторонний в клане, среди верхушки. В соседней комнате. Чонгук ещё больше нахмурился. Тэхен, Аято. А здесь ещё какой-то неизвестный. Раз уж свои границ не видят, то сторонние даже слушать о них не будут. Глава молча встает со своей горы подушек и, обогнув её, уходит за ширму, что закрывала лестницу в его спальню. Он молча поднимается по ступеням, думая. Что ему вообще предстоит сделать? Заключить союз, не забыть о клейме Тэхена, допросить пленника... И ещё куча дел, с которыми предстояло разобраться. Он к этому привык. Свободного времени было мало, хотя он и устраивал себе постоянные ленивые утра. Досыпал едва ли не до обеда. В постели с тем, кого действительно любит. Это было дороже всего на свете. Чонгук распахивает глаза в удивлении, заметив Аято в проходе. Тот держался за раму седзи, стоя с круглыми от интереса глазами. — О.. О!— звонко квакает омега, топнув ногой. Глава лишь улыбается, подходя ближе. Он уже по привычке берет Аято за шкирку, поднимая на руки и прижимая к своей груди. — Ты чего тут один, малявка? Чем у нас папа занимается?— тон альфы мягчеет мгновенно. Он проходит в комнату, не замечая омеги в постели. Все-таки встал. — Ежедневным принятием ванны занимается,— отзывается Аято из-за стола, с аппетитом уплетая обед, что послужил для них завтраком. Глава лишь вскидывает бровь, качая головой. Ребенок на руках все продолжает издавать какие-то странные звуки, дергая отца за волосы и ворот кимоно. Тот умело игнорирует, опускаясь за свой стол. Для Аято пришлось приобрести отдельный. За новым оба Аято ели, а за старым Чонгук работал. Среди карт и бумаг были какие-то палки и тряпки, с которыми обычно игрался омега. Альфа молча сдвигает их в сторону и поворачивается к шкафу, роясь в бумагах. Аято же, держась ручками за ткань кимоно, с интересом раскрыл глаза. Чонгук не заметил, что мальчишка отстранился и начал с величайшим интересом макать пальцы в чернильницу. А затем, задумчиво нахмурив брови, омега шлепнул ладошкой по какому-то отчету, оставляя явный отпечаток чёрного цвета. Он радостно захихикал, шлепнув ещё раз по карте. Глава оборачивается, мгновенно распахивая глаза. — Блять... Аято, ты с ума сошел? Это важные документы!— вскинулся альфа, обхватив ребенка руками. Он начал вставать, но омега упорно схватил чернильницу за край, опрокидывая ее на стол и снова пачкая руки. Глава молча жёг ребенка взглядом, стараясь сохранять спокойствие. Зато Аято совершенно невинно хлопает отца по шеке, оставляя след от чернил. Не оставляя в стороне и себя, он начинает размазывать всё по запястьям и выше, улыбаясь. Бета за столом заходится смехом, положив палочки. — Не знал, что у вас в роду были негры,— сквозь смех бросает он, качая головой. Чонгук переводит на него взгляд, но лишь качает головой, вздыхая. Как можно злиться на такую малявку? Тот радостно улыбается и поворачивается к отцу, показывая руки. Чонгук устало вздыхает; — М-да. Надо помыться, пока тебя папа не увидел, да? — А он все равно увидит. Он же в купальне,— замечает Аято из-за стола, всё ещё улыбаясь. — Я тебя не спрашивал,— цедит глава, направляясь в сторону выхода,— Сиди и жуй молча. Аято лишь закатывает глаза, отводя взгляд в миску. Седзи за альфой закрываются и слышатся его отдаляющиеся шаги. Безопасно ли вообще сейчас идти в купальню? Другого выхода не было. Чонгук уже видел, как Тэхен пылает от гнева и причитает, что его с ребенком и на минуту оставить нельзя. Альфа разводит рамы седзи в стороны, проходя в раздевалку. И совершенно неудачно натыкается на омегу сразу же. Тот завязывал пояс кимоно после душа. И, при виде обоих, мгновенно распахнул глаза. Аято с улыбкой показывает родителю руки, что-то квакая на своем. Но Тэхен, видя их обоих чумазых и грязных, внезапно зашелся смехом. Чонгук слабо приподнял уголки губ в улыбке, бросая взгляд на Аято. Ну что за человек. Ладно лицо, но документы испачкать! — Боже.. Вы решили сменить имидж?— сквозь смех выдыхает омега, подходя ближе. Аято радостно квакает и шлепает омегу по щеке тоже, оставляя след.— Эй, я только помылся, Аято! — Па-а!— радостно выдает омега, забираясь на руки к Тэхену и обнимая его за шею своими чёрными руками. Ким лишь качает головой и вздыхает, бросая взгляд на Чонгука с явным и привычным "Тебя с ребенком оставить нельзя одного даже на минуту!" — Значит помоемся ещё раз. Вместе,— замечает глава, слабо растягивая губы в ухмылке и потянув руки к поясу своего кимоно. — Стоп,— с неожиданной строгостью тормозит его Тэхен. И альфа действительно замирает, глядя в ответ с вопросом в глазах.— Сначала я помою Аято. И на что-то большее я тоже не согласен. Стоило бы запомнить. Чонгук вздыхает и покорно кивает, убрав руки за спину. — Я буду в спальне,— замечает он, прежде чем оставить омег одних. Он действительно постоянно забывался. А после стыдно было понимать, что он посмел допустить такую мысль. Тэхен всё ещё нуждается в пристальном внимании, бережном уходе и расстоянии. Чонгук начинал ощущать себя Юнги. Возможно он слишком сильно перегибал с таким сравнением, но оно помогало охладить голову и успокоиться. Чонгук кивает в знак приветствия проходящему мимо Джону. Тот только с тренировки, грязный и уставший. Но было видно по глазам — довольный. — Там сейчас Тэхен с Аято,— замечает глава, понимая, что омега, скорее всего, собирался в купальню. — О, ладно. Схожу позже,— кивает омега, слабо улыбнувшись. Чонгук кивает в ответ. Взгляд опускается ниже. На шее у омеги та же подвеска и серебряная цепочка. Вид её пустил мурашки вдоль позвоночника. — Откуда у тебя это?— уточняет глава, взяв подвеску пальцами и аккуратно наклоняя в стороны, глядя, как переливаются грани камня. Джону слабо розовеет, бросая на нее взгляд. — Минсок подарил... Чонгук бросает взгляд снова на омегу, вскинув брови. Минсок, значит? И, не говоря больше ни слова, он обходит Джону, быстрым шагом направляясь к комнате брата. Парень смотрит в спину альфе совсем потерянно, так и не двинувшись с места. Странный он сегодня. Не выспался, наверное.***
15 лет назад С грохотом валится на пол ширма, ее деревянный каркас хрустит под весом тела. Женщина активно мотает головой в отрицании и пытается уползти, рыдая навзрыд. — Нет, Хынсу... Прошу, я все исправлю... Все будет хорошо, слышишь?— она заикается и шмыгает носом, едва имея возможность дышать. Смерть совсем рядом. Она нависла грозной фигурой, с катаной в руках. Альфа лишь качает головой, посмеиваясь. — Не нужна мне ни ты, ни твой недоношенный отпрыск. Я отправлю вас обоих на тот свет. К Гынхо. Это то, чего вы оба так хотите, а?— совершенно невинно уточняет альфа, обнажая вторую катану. Женщина икает и судорожно выдыхает, отрицательно мотая головой. Хынсу приближается уверенно и почти мгновенно, заставляя женщину в нервозности пятиться. Но он быстрее. Вместе с душераздирающим воплем слышится треск ткани ширм и половиц. Хынсу улыбается, лезвием разрубая грудную клетку с противным хрустом. Вторую катану он всё ещё держит в руке, ища глазами подходящее для нее место. Омега под ним бьется в конвульсиях и пытается вытащить лезвие руками, рассекая кожу на ладонях. Она загнанно кашляет, прежде чем глаза ее закатываются и она обмякает, перестав сопротивляться вовсе. Хынсу разочарованно вздыхает и рывком дергает катану на себя. Он смотрит на тело женщины с каким-то презрением и даже скукой. Слишком уж быстро умерла. Так не интересно. Ещё и новую искать придется. Пара его брата его полностью устраивала. Хотя Хынсу терпеть не мог Гынхо, вкус в омегах у него был отменный. Поговаривали правда, что сначала он на парней засматривался, но после окончания обучения с этим завязал. Ровно тогда, когда Хынсу угодил в подземелье. Тогда, когда посмел из ревности выловить омегу, изнасиловать и подвергнуть мучительной смерти. Вот тогда его загнали. Гынхо просто бесил. Постоянно лучший, постоянно красивый и привлекательный, теперь ещё и главой должен был стать. Хынсу просто завидовал, но не признался бы в этом даже самому себе. Чонгука он ненавидит так же сильно, как и брата. Тот был копией. Что лицом, что характером. И самурай из него был идеальный, без единого изъяна. Минсок на его фоне выглядел размазней. Минсок выглядел так же, как и Хынсу. Но Минсок имел доброе сердце. Это раздражало ещё больше. Ни черта не умеет, так ещё и радуется этому. Минсок должен был стать главой. Он должен продлить род Хынсу. А Гынхо должен умереть. Полностью. И он, и его идеальный отпрыск. Седзи позади альфы разъезжаются. Тот крепче сжимает рукояти катаны, стоя над окровавленным телом и улыбаясь. Лёгок на помине. Так даже проще. Он убьёт его прямо здесь, сразу после матери. — Ты... Ты что сделал?— слышится совсем низкий рокот из-за спины. Хынсу оборачивается, не переставая улыбаться. С конца его катаны капают одинокие алые капли, пачкая ковер. — Я? Ничего. Очищаю клан. От таких же мразей, как твой папаша. Ты следующий в очереди. Чонгук смотрит в ответ молча, его взгляд нечитаем. Он сжимает руки в кулаки, собирая всю ту ненависть, что накопилась в нем за все эти тринадцать лет совместной жизни с этим монстром. Монстром, что отнял отца. Слишком рано. А теперь и мать. Последнее, что у Чонгука осталось. — Ты не выйдешь отсюда живым,— седзи слабо хлопают за спиной Чона. Он берет катаны со стойки, копируя позу Хынсу. Альфа вылепил из него свою копию, но лишь в области боя. И это единственный минус сегодня. Хынсу внезапно расхохотался, глядя на этого серьёзного и напыщенного мальчишку, что только недавно получал по ушам за прогулы тренировок. Теперь он стал настоящим альфой. Возмужал. Но для Хынсу он останется мелкой букашкой навсегда. — Ты, сопляк, думаешь, что можешь равняться со мной? Ты ничтожество, как и твой отец. Чонгук делает выпад первый. Собирая всю боль, всю ненависть, всё то кровожадное желание мести, которую он хотел оттянуть на подольше. Не вышло. Клинки сталкиваются с ужасным скрежетом. Чонгук пригибается, избегая следующего удара, и в несколько шагов оказывается рядом, сбивая Хынсу с ног. Тот падает рядом с телом матери, но парень на нее не смотрит. Не сейчас. Рама ширмы под весом альфы трещит и ломается, но сам Хынсу остается молчаливым. Он бросает вторую катану и свободной рукой держит лезвие первой, препятствуя напору Чонгука, что давил на альфу сверху обеими. — Ты... Самовлюбленная мразь. Ты думаешь, ты лучше других? Думаешь, что можешь своими руками загубить всё то, что возвел до тебя отец?— сквозь зубы цедит парень, сжигая альфу ненавистным взглядом и получая ответный. — Ты такой же идиот, как и Гынхо. Где вся та система, которую он возвел? Где защита, где свержение власти, которая так вас всех душит? Если когда-то кто-то пойдет против тебя, запомни, что никто не прикрывает тебя со спины. Никакие люди из клана тебя не уберегут,— шипит Хынсу, резко дергая катану вверх и локтем ударив альфу в шею.— Страх — вот оружие, которое помогает держать всё в руках. Вас всех. Кроме выскочек типа тебя. Чонгук загнанно кашляет, оказываясь на полу рядом с Хынсу. Обломки рамы впиваются ему в спину и давят, но недостаточно, чтобы нанести серьёзный ущерб. Хынсу переворачивается и нависает сверху, замахиваясь катаной. Чонгук в последний момент переворачивается набок, но лезвие задевает и рассекает ткань его кимоно на уровне лопаток вместе с кожей. Не теряя больше времени, парень мгновенно встает, защищаясь клинками. — Тогда где же самураи, что защищают тебя из страха, а? Где они, когда смерть дышит тебе в затылок?— шипит Чонгук, часто дыша. Боль в спине не покидает ни на минуту, рана горит огнем и наверняка оставит после себя шрам. — Смерть дышит в затылок не мне. Клинки сталкиваются со звучным скрежетом. Чонгук отбивает чужую катану и делает шаг назад, избегая очередного удара. Хынсу умеет орудовать одной так же хорошо, как и двумя. Он наступает постоянно, давит и загоняет в угол с каждым выпадом, каждым взмахом. Чонгук бьется спиной о стену и стискивает зубы, превозмогая боль от раны. Хынсу с силой швыряет катану, но Чон вовремя пригибается, и лезвие входит в стену почти наполовину. Прежде чем альфа успевает сделать ещё хоть шаг, Чонгук вскидывает руки и, скрестив оба клинка, цепляет катану за рукоять и с силой вырывает её из стены, швыряя ее обратно хозяину. Хынсу не успевает даже глазом моргнуть, как катана внезапно с силой бьет его в лицо и сваливает на пол. Чонгук выдыхает, делая финальные шаги. Альфа на полу рукой ищет катану и хватает её, но одновременно с этим парень вонзает одну из своих прямо в солнечное сплетение. Хынсу шипит и руками обхватывает лезвие, стремясь от него избавиться, но только царапает ладони, пуская кровь. — Всё возвращается бумерангом,— хрипло хохочет мужчина, глядя прямо в глаза напротив. Чонгук мгновение в лице не меняется. Он переносит вес и давит, слушая хруст костей и хрящей, смешанный с воплями Хынсу. — Встретимся в аду,— выплёвывает Чон, перенося вес на руки. Лезвие рассекает грудную клетку на две части, кровь скапливается лужей на полу, вокруг тела. Хынсу ещё что-то хрипит и кашляет, прежде чем глаза его закатываются и закрываются. Навсегда. Чонгук выдыхает и падает на пол, не имея больше сил стоять. Загнанно дышит и оборачивается, вспоминая о матери. А она лежит безмолвно, безжизненными глазами глядя куда-то вперед. Альфа поджимает губы и подползает ближе к ней, садясь рядом. Серебряная цепочка на шее держит подвеску в виде символа клана, оплетенного вьюнком. А в самой середине совсем маленький и аккуратный бриллиант, из которого расходятся восемь концов звезды. Чонгук помнит его всю свою жизнь. Он игрался с этой подвеской ещё будучи совсем маленьким ребёнком, сидя у матери на руках и бездумно теребя цепочку. И, недолго думая, Чонгук молча снимает её и браслет. Было действительно эгоистично забирать всё это, отпускать мать без хотя бы маленькой частицы, оставшейся от отца. Но ему всё это тоже нужно. В память об обоих. Об их маленькой семье, что умерла ещё тринадцать лет назад. В ночь, когда звезды перестали светить.
