Подарок для Дьявола

Его тело пропиталось морозом до самых костей. Было леденяще холодно. «Неужели это и есть смерть?» — пронеслось в затухающем сознании. Если да, то она оказалась на удивление спокойной. Он лежал и смотрел в свинцовое небо, с которого сыпались хлопья снежинок. Затем на его щеку, словно поцелуй, упал один бархатный лепесток алой розы. Вслед за ним с неба полился целый поток роз, укрывая его тело и снег красным саваном, что превращало всё в кровавую поляну. Ещё немного, и он сам станет этими лепестками, смешается с холодной белизной, и растворится в ней навсегда. По его виску скатилась одинокая слеза, что почти мгновенно превратиться в крошечный кристалл. Сознание парня тянулось к призрачному свету. Наконец-то Он услышал его. Бог пришел, чтобы забрать его душу, даровать прощение и покой. Сонхва верил в это всем своим израненным нутром. Он с покорностью прикрыл глаза, отдаваясь в объятия небытия, где холод смерти приятно обжигал, обещая забвение. Не умирай. Не смей. Чей-то сладкий, как удушливый дым, голос проник в самое нутро, заставив его инстинктивно зажмуриться. Ты глупый! Бог тебя не слышит. Он сопротивлялся, пытаясь ухватиться за ускользающий мир, но голос звучал настойчивее, вкрадчивее, а потом безжалостно прорезал тишину, воровски забирая последний шанс на спасение. Ты мне нужен, Сонхва. Лепестки роз вмиг почернели и истлели пеплом, словно опаленные ядовитым пламенем этого голоса, что так уверенно распоряжался в его сознании. Он открыл глаза. Первое, что парень увидел был низкий потолок его собственной комнаты. Он жив? На удивление, в теле не было ни привычной тревоги, ни сжимающего страха, лишь странная, зыбкая пустота, та самая, что наступает после бури, когда все чувства выжжены дотла. Это слабое, но сладостное облегчение. Он так устал от кошмаров, от бесконечного ужаса происходящего. Неужели всё это было лишь долгим, страшным сном? Ему отчаянно хотелось в это верить, но взгляд невольно упал на спинку стула, где висела красная мантия, что являлась молчаливым свидетелемь всего, что происходило. В ту ночь его чуть не убили люди, которым он помогал всю свою жизнь. Чуть не сожгли на костре, как ведьму! Сонхва чувствовал, как внутри закипает смола обиды и горечи несправедливости. Его спас монах, служивший в местной церкви. Это он вышел вперед, когда воздух уже дрожал от жажды расправы. Он поднял руку, призывая к тишине, и кротким, но твердым голосом умолял людей образумиться. Говорил, что Дьявол ослепил их разум, посеял в сердцах тьму, и что единственное спасение, это совместная молитва. И люди, повинуясь его воле, опустились на колени, и их гневный ропот сменился единым шепотом, возносящимся к небесам. Сонхва противно от этого, и он постарался отогнать от себя воспоминания. Женские голоса донеслись из-за двери. Это была матушка и кто-то ещё. Незнакомый голос. Парень поднялся с постели, игнорируя ноющую боль в теле, что навязчиво напоминала о пережитом кошмаре. Приоткрыв дверь, он замер, прислушиваясь. — Бедный, — всхлипывала мать. — Бедный мой мальчик. — Всё хорошо, дорогая, — Сонхва узнал голос их соседки Эмили. — Всё позади, а то, что случилось — ужасная ошибка. — Ох... Нет. Моё дитя проклято, — мать пыталась сдержать рыдания, но они прорывались наружу скупыми, надрывными всхлипами. — О чём ты?! — Я и мой покойный муж Джон спасли его от чёрного ритуала почти двадцать лет назад. Оборвали ту адскую церемонию, Эмили! Он, бедный, лежал в той яме, полной крови... Близится его день рождение, и мне как никогда страшно за своё дитя. Мир рухнул у Сонхва под ногами. Матушка всегда рассказывала ему совсем другую историю... Почему же сейчас с её губ срывается горькая правда? Выходит, все эти годы она лгала ему? — Молись, дорогая! Никакой Дьявол не сможет забрать его, пока в сердце живет вера! — Женщина, казалось, не испугалась. — Я вижу, как он каждый день ходит в церковь, как отчаянно цепляется за нашего Спасителя! Ему помогут только молитвы... Сонхва бесшумно прикрыл дверь. Теперь ему стало ясно, почему Дьявол является к нему, почему оскверняет его душу и шепчет о грехах. Он не случайная жертва, а добыча, на которую положили глаз с самого начала. Парень схватился за грудь, где сердце сжалось от острой, режущей боли. Оно разбивалось на осколки не только от ужаса правды, но и от горького осознания. Его жизнь, его вера были построены на фундаменте лжи. Как он может теперь молиться, зная, что его собственное существование — это результат какого-то тёмного обряда? Как верить в спасение, когда те, кто должен был оберегать, с самого начала скрывали его природу? Вера, которая была его опорой, теперь казалась хрупкой ширмой, прикрывающей бездну. Сонхва подошел к ведру с водой, чтобы умыться и смыть с себя налипшую тяжесть, но застыл как вкопанный. В темной, неподвижной глади он увидел не свое искаженное болью лицо, а того, кто смотрел на него изнутри, того, кто властно и грозно улыбался. Отомсти. Сонхва вглядывался в свои же глаза и не видел в них ничего, кроме леденящей злобы и жажды мести. В его сердце, словно черный яд, сочилась эта тьма, поглощая светлые уголки его души. Нет. Нет. Нет! Сонхва не сдастся так просто. Он светлый человек, и верит в Бога, и в доброту. Со всей силы он ударил кулаком по предательскому отражению, и ведро с грохотом перевернулось, заливая пол. Ни за что не отдаст себя на растерзание искушению. Никогда.

***

— Слова?! — голос матери взорвался, резкий и надломленный, словно сорвавшийся с петли ставень. — Какие ещё слова?! Слова, прежде чем сжечь моего сына, как полену?! Убирайся прочь! Или ты и меня на костер притащишь, за то что он мой сын? Матушка бросилась на главу, что нагло пришёл в их дом просить прощение за то что было ночью, словно имел на это право. Сонхва мягко, но твердо отстранил женщину, оставив за своей спиной, будто за живым щитом. Он сам смотрел на старосту, и внутри у него все закипало. Этот человек олицетворял собой слепую ярость толпы, несправедливость, предательство. Перед глазами вновь встали оскаленные лица, крики «Дьявол!», тяжесть железной маски на лице. Руки сами сжались в кулаки, а горло перехватила знакомая проволока обиды. Староста, словно почувствовав эту волну ненависти, съежился еще сильнее. — Я... я не оправдываюсь, — начал он, запинаясь. — Но как глава этой местности, я принимал крайнык меры. Дьявол... то есть, страх ослепил нас. Грех на мне тяжкий. . Я... я принес... Он протянул вперед то, что держал в руках. Это была небольшая книга в потертом кожаном переплете с потускневшим тиснением «Евангелие.» — Это от моего деда. Единственное, что у меня по-настоящему ценное, — голос мужчины дрожал. — Он завещал в трудную минуту. Когда душа черным-черна, а Бог, кажется, отвернулся... Возьми. Мне оно уже не поможет, а тебе выходит, нужнее. Сонхва смотрел то на книгу, то на мужчину перед ним. Борьба в его душе достигла пика. Месть была бы так сладка, так справедлива. Оттолкнуть его, вышвырнуть этот дар в грязь, крикнуть ему в лицо о той боли, что разъедает душу. Это было бы легко. Но разве Сонхва не приказал себе бороться со злом? «Отомсти! — прошептал в его голове навязчивый голос. — Лишь один удар. Разве он этого не заслужил?» Но он посмотрел на мать, которая тихо плакала у печки, а потом и на свои руки — чистые, на которых не было крови. Парень вспомнил слова молитвы, которые шептал в темноте сарая: «...и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим...» Это далось ему невероятной ценой. Каждое слово было вырвано из самой глубины, где кипела злоба. Сонхва не чувствовал благодати или умиротворения. Но ему надо простить. Пусть даже если это прощение было горьким. Он прощал не потому, что чувствовал, что должен, а потому, что решил, что должен. — Я... прощаю, — тихо сказал Сонхва. Фраза прозвучала неестественно и холодно, но она была произнесена. Он медленно протянул руку и взял Евангелие. Кожа переплета была шершавой и теплой от чужих рук. Староста смотрел на него с немым изумлением, в котором читались и стыд, и облегчение, и капля неподдельного страха. Он что-то пробормотал, и, неловко поклонившись, поспешно зашагал прочь, словно боясь, что Сонхва передумает. Когда дверь закрылась, юноша ещё стоял, держа в руках тяжелую книгу. Он не чувствовал торжества. Лишь опустошение и странную, леденящую тяжесть на душе. Хоть и Сонхва поборол искушение, но победа не принесла света, а лишь показала, какая тьма таится в нем самом. Матушка подошла и молча обняла сына, прижавшись к его спине. Он не ответил на объятие. Его взгляд был прикован к потрепанному корешку Евангелия. Что за слова хранятся внутри? Утешение? Или новые испытания? Он еще не знал, что только что принял из рук своего недавнего палача не просто книгу, а первую нить, ведущую его к новой, еще более страшной встрече.

***

День выдался на удивление солнечным, и слепящий свет отражался в искрящемся месте. Юноша сидел на берегу реки, которая лениво текла между берегов, укутанных рыхлым, почти белым снегом. Вопреки зиме, вода еще не сдалась морозу, лишь подернулась у кромки хрупким, игольчатым ледком. Сонхва читал подаренную старостой Евангелие, но она не вызывала в нем трепета. На старой книге были начертаны язвительные фразы, а суть была залита чернилами. Там, где было написано: «Возлюби врага своего», чья-то рука вывела: «А если враг сильнее?». Рядом с призывом: «Подставить другую щеку» красовалось едкое: «Чтобы удар был вернее?». Сонхва сжимал книгу до побеления костяшек. Эта лицемерная книга, вся в ядовитых приписках, была похожа на насмешку над его верой. Разве может слово Божье быть таким ущербным? Или это люди сделали его таким? — Да какой ужас, — не выдержал юноша и с силой швырнул в снег старую книгу. Что за хлам дал ему староста? Возникало чувство, словно его нарочно подставляют, толкая в объятия греха. Но этого не будет! — Почему ужас? — Кто-то поднял книгу. Снова этот мужчина, но парень знал, кто он на самом деле. — Это твоих рук дело? — вырвалось у Сонхва. Он злился из-за того, что святое письмо осквернили, из-за всего, что с ним приключилось. — Хех, нет, ангел, — он присел поодарь и развернул потрепанные временем страницы. — Давай прочтем эту книгу вместе. Это был не вопрос, а приказ. Какая-то невольная сила заставила юношу остаться на месте, вместо того чтобы бежать. Он поправил свою красную мантию, словно старался скрыть свои мысли и придать себе видимость безразличия. Но мужчина, не отрываясь от письма, произнёс: — Я чувствую всё, что ты чувствуешь, Сонхва. — Мужчина поднял на него свои темные глаза и ехидно улыбнулся. — Прощение далось тебе дорогой ценой, и ничего не принесло, кроме пустоты. Разве не так? — Господь меня испытал, но не оставил! — уверенно парировал юноша. Секундная тишина между ними двумя не приносила, на удивление, боль и страх. Было другое чувство, котрому не было названия. — Знаешь, кто на самом деле убил ту корову? Так жестоко с ней поиздевался? — Мужчина начал перелистывать страницы, чтобы найти то, что ему нужно. А юноша не смог сдержать интереса, но упрямо молчал и смотрел на красивое лицо князя Тьмы. Тот, найдя то, что искал, показал Сонхвп строки со словами: — Твой Бог просил Авраама принести в жертву сына. Я лишь попросил кого-то принести в жертву корову. Почему мой поступок зло, а Его — испытание веры? — Он смотрел на него с интересом, не отводя взгляда. — Потому что мой жертвенник был грубее? Или потому что его история закончилась хорошо? — Авраам выполнил волю Бога и был готов отдать ему самое ценное, что у него было, — выпалил Сонхва. — Может, потому что он боялся Его? — Но Исаак не был принесен в жертву, Бог смилостивился. — Почему Он смилостивился над ним, если сам же отдал такой приказ? —Из-за любви? —Из-за власти. — Мужчина был тверд. — Зачем Богу велеть принести в жертву сына, если Авраам любил Исаака? —Это верность! —Верность из-за страха? Сонхва замолчал. — Ваша мораль так гибка... Она ломается под весом одного неудобного вопроса. Мужчина снова посмотрел в книгу, что-то размышляя, словно копаясь в своей древней памяти. — Ты так и не ответил, кто же... — юноша запнулся, вспоминая вопрос Дьявола о жертве недавно. — Тот, кто принёс тебе эту книгу, — мужчина читал её с большим интересом, словно она была его учебником по истории. Сонхва округлил глаза и перевел взгляд на реку. Неужели он сам простил убийцу? Простил ему то, что тот сделал? То, как староста поддался этому Дьяволу? — В людской оболочке у меня есть имя, — словно прочитав чужие мысли, спокойно произнес мужчина. — Ты читаешь книгу или роешься в моей голове? — Сонхва сам испугался своей грубости и вскочил с снега. Как еще быть с этим существом? — Оооу, у ангелочка прорезаются зубки? — Мужчина теперь не интересовался священным письмом, а поднялся следом. Он сделал шаг к нему, но юноша смотрел в рябь на воде, стараясь унять свои чувства. — Хочешь, я скажу тебе своё имя за маленькую просьбу? — прошептал он на ухо юноше сладким, медовым голосом. — Нет. — Лишь одно, Сонхва, — мужчина медленно обошел его и поймал его взгляд. — Выживи. Юноша отвернулся, не желая поддаваться искушению. Что значит его просьба? Почему он просит именно этого? Что будет, если он сдастся? Почему ни храм, ни молитвы не отталкивают его? Голос Дьявола звучал не только в ушах, он, казалось, исходил из шелеста ветра в голых ветвях, из тихого журчания воды, из самого воздуха, обволакивая теплой, вязкой пеленой. Это был шепот, сотканный из соблазна и древней, как мир, тоски. Тревога нарастала в его душе, и по телу разливалась липкая, неприятная теплота. — Тебя монах ищет, — шепот умолк. Парень открыл глаза. Тот стоял спиной к нему и глядел на речку. Их диалог был странным, и Сонхва хотел сбежать, но вопросы давили на него тяжким грузом. Он хотел ответы. — Позже, ангелочек, а сейчас я прошу тебя лишь выжить. — А имя? — Хонджун. — Он произнес его тихо, но имя прозвучало с той же неотвратимостью, что и удар колокола. Оно повисло в морозном воздухе, словно высеченное изо льда, обжигающее и отчетливое. В этом одном слове была вся его древння и опасная суть.