Подарок для Дьявола

Прошло несколько недель с той таинственной встречи у реки, но Дьявол приходил по ночам. Сны были настолько яркими, что поутру Сонхва просыпался с пылающими щеками и стучащим сердцем. Он стоял спиной к холодной стене храма, а Хонджун прижимал его ладонь к своей груди, чувствуя бешеный стук сердца. — Трепещешь, ангелочек? — его обжигающие и влажные губы скользили по шее Сонхва, чуть ниже мочки уха, вырисовывая невидимый, порочный узор. Парень чувствовал, как по его спине пробегают мурашки. — Я знаю, что не от страха. И это была горькая и сладкая правда, разрывающая его изнутри. От этого прикосновения кружилась голова, а тело предательски немело, повинуясь животному зову. Сонхва со стоном закидывал голову, обнажая шею еще больше, чтобы отда этому прикосновению, в то время как за его спиной возвышались освященные, холодные стены. Чудовищный грех заключался не в самом действии, а в том, как его собственное тело жаждало этого. Он отдавал свою шею на растерзание чужим, опытным губам, и от этого его ноги становились ватными, а взгляд расплывался в блаженном тумане. Хонджун — само воплощение тьмы и порока. Он целовал его с такой дьявольской нежностью, что Сонхва до крови кусал собственную губу, лишь бы не взмолить его сжать сильнее, впиться зубами в эту кожу, быть грубее, оставить синяки на своем теле. Он желал этого всем своим нутром, и во сне его щеки пылали румянцем от стыда за эту постыдную, и всепоглощающую жажду. Одежда казалась ему невыносимой помехой, скрывавшей тело, которое страстно горело изнутри. Рядом с этим мужчиной, который обхватил его талию и крепко, почти болезненно прижимал к себе, Сонхва пылал всем своим существом. Он не просил его углубиться, но и не молил остановиться, застыв в пограничном состоянии муки и наслаждения. Но Хонджун сам медленно отстранялся. И леденящий холод одиночества и неудовлетворенности пронзал юношу острее любого клинка. Ему хотелось крикнуть, ведь всего было мало. Так мучительно мало. — Проси, — тихо прошептал Демон. — Я знаю тысячи способов сделать так, чтобы твое тело пело от наслаждения, ангел. — Словно издеваясь, Дьявол погладил тыльной стороной пальцев его пылающую щеку, и это легкое прикосновение было невыносимее любых ласк. Но парень, стиснув зубы, молчал, и от этого леденящего холода пустоты просыпался. Реальность наваливалась на него тяжелым одеялом. Все его тело горело, будто в лихорадке, а плотная, твердая эрекция настойчиво напоминала о себе, пульсируя и требуя внимания. Сонхва тяжело дышал, впиваясь взглядом в потолок, а затем с рычанием впивался зубами в собственный кулак до боли, лишь бы не прикоснуться туда, куда так настойчиво звало тело. Ублажать свою плоть и поддаваться сладострастию — тяжкий грех, и предательство своих обетов. Сонхва словно падал в ту самую бездну, куда его так настойчиво толкали. Он сжался калачиком, впиваясь ногтями в бедра, пытаясь физической болью заглушить боль желания. Но образ темных глаз стоял перед ним, и юноша знал, что эта ночная битва проиграна еще до того, как он снова закроет глаза. Днём Дьявола не было, но были мысли. Сонхва снова и снова перечитывал подаренную Евангелию, стараясь найти в знакомых строках хоть крупицу утешения и опору против навязчивых мыслей. Но вместо этого взгляд цеплялся за язвительные маргиналии, выведенные тем же острым почерком. «Прости ближнего своего» — было вымарано, а рядом аккуратно выведено: «Но сначала убедись, что он не занёс над тобой нож». «Блаженны нищие духом» — а на полях: «Счастливы глупцы?» Каждая фраза была отравленной иглой, впрыскивающей яд сомнения. Сонхва однажды не выдержал и спрятал книгу в саду, закопав её под корнями старой яблони. Земля была холодной, влажной, и ему казалось, что он хоронит часть самого себя. Но едва он переступил порог своей комнаты, ледяной ужас сковал его, ведь книга лежала на постели, аккуратно выложенная, без единой пылинки на потёртой коже переплёта. Парень знал, чья рука вернула её. И сомнения было сложно игнорировать. Они витали в воздухе, густея с каждым днем, словно туман. Но Сонхва старался. Он цеплялся за обряды, механически повторяя молитвы, в которых он уже не слышал благодати, а лишь пустой, привычный звук. Он старался до боли в костяшках, до хрипоты в горле, пытаясь заглушить тот тихий, разумный голос, что звучал в его голове голосом Хонджуна.

***

В воздухе витала странная смесь предвкушения великого осеннего праздника, дня благодарения и очищения, и постепенно нарастающего страха. Великий осенний праздник Самайн всегда был для Сонхва особенным. Воспоминания о нём пахли печёными яблоками, тёплым хлебом с мёдом и ласковыми руками матушки, поправлявшей ему волосы перед иконой. «В этот день небеса открываются, сынок, — шептала она, зажигая свечу. — Сами ангелы слышат наши молитвы». Они шли в храм вместе, рука в руке, и он, маленький, чувствовал себя частью чего-то огромного, светлого и незыблемого. Теперь же этот праздник был похож на горькую пародию. В воздухе, густом от запаха ладана и прелых осенних листьев, витал незримый запах болезни и страха. Деревню сковала странная хворь. Не смертельная, но изматывающая душу. Болели лишь дети, корые больше не были живыми колокольчиками жизни. Они покрывались алыми пятнами, их тела пожирал жар, а по ночам из раскрытых окон доносился монотонный плач. Сонхва помогал, чем мог, как все в деревне. Он носил целебные травы, которые когда-то собирала матушка, и читал молитвы у изголовья больных детей. Но его слова, когда-то такие твёрдые, теперь звучали пусто. Он ловил на себе не благодарные взгляды родителей, которые ставили вопрос: «Почему твои молитвы не помогают?». А в ответ в его собственной голове звучал другой голос: «Потому что некому помочь, ангел. Разве ты ещё не понял?» Мысль о Хонджуне была как заноза под сердцем. Сонхва почти физически ощущал его незримое присутствие. Он ждал, что в самый торжественный момент, произойдёт нечто ужасное, что явится сам Князь Тьмы и одним взглядом обратит в пепел всё это хрупкое благолепие. Он может всё испортить. Но, оглядываясь вокруг, Сонхва с ужасом понимал, что болезнь уже сделала это за него. Она подточила веру куда вернее любого демона. Лекарь, сутулый и вечно уставший мужчина, уже не скрывал своего раздражения. «Миссия моя — лечить, а не слушать причитания! — ворчал он, растирая в ступе какую-то зловонную смесь. — И он снова склонялся над своим сундуком с сомнительными снадобьями, которые были последней надеждой отчаявшихся родителей. И всё же Сонхва молился. Он впивался пальцами в складки своей одежды, пытаясь вырвать у небес хотя бы крупицу былой благодати, хоть намёк на то, что его всё ещё слышат. С каждой молитвой, с каждым «Услышь, Господи!», он не мог не сомневаться. Парень видел, как пламя свечи колеблется от его дрожащего дыхания, а не от незримого присутствия благодати. Видел, как мать у изголовья больной девочки не поднимает глаз на икону, а смотрит в пустоту. Он видел, как красные пятна на лице ребёнка не бледнеют от святой воды, а, кажется, лишь разгораются ярче, будто насмехаясь над их наивной верой в чудо. Он все ещё верил, но вера эта была похожа на попытку зажечь огонь в промокшем до нитки лесу. Парень трудился, раздувая крошечные искорки надежды, но с каждым вздохом на них сыпался пепел разочарования. Молитвы не помогали, не приносили утешения родителям и не сбивали жар детям. Они лишь отскакивали от низких потолков домов и возвращались к Сонхва с горьким вопросом: «Почему?» И в этой давящей тишине, что стояла между строками молитв, к нему снова прокрадывался навязчивый, разъедающий душу шёпот. «Они просят у глухого. Ты молишься в пустоту. Разве ты ещё не видишь?» И в самый день праздника его не покидала липкая, необъяснимая тревога. Она сидела где-то под рёбрами, холодным комом, и шептала, что тишина Хонджуна — всего лишь затишье перед бурей. И вот он храм. Горящие свечи бросали тревожные тени на искажённые заботами лица. Пение хора звучало неуверенно, сбиваясь, будто и певчие не верили в силу своих слов. Люди молились, но в их шёпоте слышался не восторг, а отчаяние. Они не просили, они требовали. Сонхва стоял среди них, пытаясь найти в общем порыве хоть каплю утешения. Он закрыл глаза, стараясь ощутить ту самую детскую уверенность, что когда-то дарила ему матушкина рука. Внутри у него ещё была вера, а значит, и шанс на спасение существует, хоть и крохотный. В тот миг, когда монах произносил слова молитвы, а хор поддерживал его неуверенное пение, со входа донёсся приглушённый, но чёткий скрип тяжёлой двери. Пение оборвалось на полуслове, а сердце юноши, наоборот, заколотилось с бешеной скоростью. Он замер, не смея повернуть голову, уже чувствуя всеми фибрами своей истерзанной души, что произошло нечто непоправимое. И когда он всё же обернулся, всё внутри него оборвалось. На пороге стояла мать больного мальчика. Та, что не отходила от постели сына ни на шаг. Теперь в ней не осталось ничего от той женщины, что ещё неделю назад тихо пела ребёнку колыбельные. Лицо её было серым, землистым, будто вся жизненная сила ушла в слёзы, а слёз этих больше не осталось. По щекам пролегли глубокие, влажные борозды, но глаза были сухими. Взгляд её не фокусировался на людях, он был обращён внутрь себя, отчего казался пугающе неживым и остекленевшим. Она сделала шаг, как марионетка, которой дёргают за нитки. Движения были резкими, деревянными, лишёнными всякой плавности. Каждый шаг отдавался гулким стуком по каменным плитам, словно она вбивала в них гвозди своего горя. В руках она сжимала детскую рубашонку. Сначала в храме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечей. А потом мать издала сдавленный звук, не то стон, не то хриплый смех. — Его нет. Потом голос ее набрал силу, превратившись в ледяной, режущий стекло визг. — Его НЕТ! Бога нет! — Она швырнула рубашонку на каменные плиты и обвела взглядом прихожан, застывших в ужасе. — А вы… вы все тут стоите и шепчете свои мертвые слова! Вы молитесь трусу, который прячется за вашим страхом! Люди начали шептаться. Они не могли поверить в те слова, что говорила эта женщина. А худые и цепкие пальцы матери впились в собственную шею, будто хватаясь за невидимую петлю. —Проклята ваша слепота! Прокляты ваши пустые молитвы! И проклят Он, этот небесный тиран, которому нужны не дети, а рабы! Она упала на колени, парализованная злостью и опустошением. —Я проклинаю всех вас! — Последнее слово повисло в воздухе, и прежде чем кто-либо успел сдвинуться с места, в ее руке блеснул кухонный нож. Резкое, отчаянное движение и алая полоса расцвела на ее бледной шее. Кровь хлынула из разрезанной артерии тёмно-алым фонтанчиком, брызгая на ближайшие скамьи и одежду прихожан. Кровь не просто текла, а пульсировала в такт затухающему сердцу, с каждой секундой становясь слабее. Женщина рухнула на плиты, а из раны продолжила сочиться густая, тёмная жидкость, растекаясь по неровному камню и медленно, неумолимо ползя к алтарю. Паника вспыхнула мгновенно. Кто-то ринулся к выходу, сметая других с пути. Кто-то застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от окровавленного тела. А потом, с оглушительным грохотом, с полок у задней стены посыпались иконы. Одна, вторая, третья, словно невидимая рука сметала их наземь, добавляя к ужасу происходящего звон разбитого стекла и треск дерева. Тут же, будто из самой гущи этого хаоса, рядом с Сонхвой возник Хонджун. Он стоял, спокойный и невозмутимый, в своем обычном обличье, его темные глаза с холодным интересом скользили по происходящему. — Как ты посмел войти сюда? Не боишься? Эти стены… иконы… — сипло прошептал Сонхва, чувствуя, как его собственные колени подкашиваются. Хонджун медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Лишь странная, почти научная отстраненность. — Бояться? Нет, ангел. Меня здесь ничто не сожжет, потому что в этом месте сейчас нет ничего святого. Есть только правда. А правда — это моя стихия. Он кивком указал на тело женщины. — Она молилась не о спасении плоти. Она молилась о покое для души своего ребенка. Самое чистое прошение, какое только может быть. И знаешь, почему его проигнорировали? Сонхва молчал,не в силах отвести взгляд от кровавого пятна. — Потому что абсолютная, безусловная любовь лишь это валюта, которой в Небесной Канцелярии не пользуются, — произнес Хонджун тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Им не нужны дети, любящие Отца. Им нужны подданные, трепещущие перед Царём. Вот и весь секрет. И прежде чем Сонхва успел что-то ответить, Хонджун растворился в толпе, будто его и не было. Парень стоял на том же месте, будто вкопанный, хотя храм уже опустел, а некие храбрецы забрали тело женщины. В ноздри въедался сладковатый, тошнотворный запах крови. Он смотрел на тёмное, почти чёрное пятно на каменных плитах, на скамьи, забрызганные алыми брызгами, на лежавшую в стороне детскую рубашонку. И тогда пришёл страх. Не тот, что заставляет сердце биться чаще, а другой разливающийся по жилам ледяной влагой. Всё, что он знал, во что верил, что было фундаментом его мира — рухнуло в одно мгновение. Мысль «а если Бога нет» обожгла его изнутри, как раскалённое железо. Как дышать, если нет воздуха? Как жить, если нет земли под ногами? Он остался один в беззвёздной, чёрной пустоте, и от этого одиночества у него перехватило дыхание. «Как?.. — прошептал он беззвучно. — Как Ты мог?..» Он обращался в никуда, и это было самым ужасным. Раньше его молитвы, даже полные сомнений, имели адресата. Теперь перед ним была лишь глухая, безразличная стена. Он думал о матери. Не о той, что лежала сейчас на камнях, а о своей, матушке, что учила его молиться. «Небеса откроются, сынок». А если не откроются? Если они всегда были закрыты? Если её тёплые руки, поправлявшие его волосы, направляли его к иллюзии? Бог отказал матери. Самой чистой молитве. Значит, и ему с его грешными мыслями и ночными снами, не на что надеяться. Это был не гнев, не бунт, животный, детский ужас. Его оставили, бросили одного с этой кровью, с этим проклятием, с этим шепотом из-под земли. И самое страшное заключалось в том, что единственным, кто оказался правдив в этой кошмарной реальности, был Хонджун. Мысль о нём уже не вызывала священного трепета, лишь новую волну леденящего страха, потому что теперь у него не было защиты. Ни креста, ни молитвы. Только он и та тьма, что звала его по имени. Что он будет делать? Цепляться. Цепляться за обломки своей веры, как тонущий хватается за щепки разбитого корабля. Он будет продолжать молиться, даже если слова будут падать в пустоту. Он будет помогать больным, даже если не верит, что это имеет смысл. Потому что единственная альтернатива — посмотреть в те тёмные глаза и признать, что Дьявол был прав. А это было страшнее, чем сама пустота.