Подарок для Дьявола

Проклятие взяло свою силу. Оно не просто витало в воздухе, впиталось в землю, в стены домов, в самую воду, став неотъемлемой частью этого места. И на следующее утро после того как матерь покончила с собой в храме, деревня проснулась не от пения петухов, а от воплей, от которых кровь стыла в жилах. Первыми кричали мужчины. Они находили своих тех самых жен, что дни и ночи напролет вымаливали у Бога жизнь своим детям от болезни, но уже мёртвыми. Их зеницы были выколоты тонким, ногтями, а животы распороты от грудины до лобка. Кишки, словно веревки, были вытянуты и намертво привязаны к потолочным балкам, удерживая тела в жутком подвешенном состояние. Создавалось впечатление, будто они сами себя повесили на собственных внутренностях, совершив немыслимый, последний акт отчаяния. А рядом с холодными женщинами сидели их выздоровевшие дети. Их кожа была чиста, жар отступил, и они с невозмутимым, стеклянным спокойствием смотрели на отцов, сходивших с ума от ужаса. Они не плакали, не произносили слов, просто смотрели пустыми глазами, в которых не осталось ничего детского. Сонхва видел это. Он видел, как могучий кузнец, обезумев, бежал по улице с окровавленными руками, бессвязно крича о кишках и глазах. Он видел, как старик-сосед, найдя свою старуху, просто сел на порог и замолк навеки, уставившись в одну точку. И юноша чувствовал, как что-то внутри него окончательно и бесповоротно ломается. Он стоял, прислонившись к косяку своей двери, и не мог пошевелиться, парализованный чудовищной реальностью, которую его молитвы не в силах были изменить. И это был только первый день. Густая и липкая паника заполонила деревню. На второй день из колодца, вода в котором уже была горькой, начали доставать мертвую, вспухшую рыбу, чья чешуя слезла, обнажив мясо, испещреное словами. Это были отрывки из тех самых молитв, что матери шептали у постелей своих детей. Слова «спаси» и «услышь» повторялись на дохлой плоти снова и снова. Люди, собравшиеся у колодца, в ужасе расходились, а потом, уже по домам, начинали молиться с новой, истеричной силой. Молитвы теперь слышались отовсюду, голосами переполненным отчаянием, страхом и требованием. Они не просили, они требовали защиты от Иисуса. На третий день заговорили стены голосами тех самых женщин. Они не проклинали, нет. Умершие детально описывали с невозмутимой жестокостью, о тайных грехах их мужей. О спрятанных деньгах, о мимолетных связях на ярмарке, о пьяных мыслях и мелкой злости. Сонхва, проходя мимо одного из домов, услышал, как из-за двери доносится знакомый голос, подробно описывающий, как муж тихо ненавидел её стареющую мать. Последовавший за этим дикий, животный рёв и звук бьющейся посуды заставили его ускорить шаг. Мужчины сходили с ума, пытаясь замазать глиной щели в бревнах, но голоса звучали прямо у них в головах, тихие и неумолимые, как капельки воды. На четвёртый день прилетели они. Небо потемнело от тучи живой, гудящей, состоящей из миллиарда блестящих черных насекомых. Их тела были слишком крупными и твёрдыми, а крылья отливали металлическим синеватым блеском, как у жуков-мертвоедов. Они не садились на дома или деревья. Они целенаправленно, как по команде, ринулись в те избы, где остались вдовцы. Сонхва услышал первые дикие, животные вопли агонии. Он подбежал на улицу и увидел, как в доме напротив обезумевший кузнец, тот самый, что потерял жену, покрытый сплошным шевелящимся черным ковром. Насекомые не кусал, а впивались в тело. Их острые, как ножи, ротовые аппараты вонзались в плоть и начинали методично, с нечеловеческой скоростью, выедать его заживо. Они забирались под кожу, оставляя на ее поверхности вздувающиеся, ползающие бугры. Насекомые выедали глаза, и из пустых орбит тут же высыпались новые потоки жуков. Они вползали в рот и глотку, заглушая крики, и через мгновение изо рта вырывался уже не звук, а рой. Это было не быстрым убийством, а ритуальным, медленным разрушением. Мужчины умирали долго, чувствуя, как их плоть отделяется от костей, как внутренности превращаются в кишащую массу. Через время от кузнеца остался лишь окровавленный скелет, все еще одетый в лохмотья рубахи, и лужа крови на снегу, кишащая черными, отъевшимися тварями. А потом, как по сигналу, вся туча с громким жужжанием поднялась в воздух, оставив после себя лишь обглоданные кости и все проникающую тишину, страшнее любых криков. Они улетели, унося в своих брюшках плоть тех, кто не сумел защитить своих жен от отчаяния. К исходу четвёртого дня деревня окончательно погрузилась в немой, парализующий ужас. Мир не просто сошел с ума, а разложился на части. И каждая часть, от травинки до дождя, кричала о проклятии. Воздух был густ от смрада гниения, шепота и пыли из умерших тварей. Люди забились в самых темных углах своих домов, боялись дышать, боялись смотреть друг на друга. Сонхва сидел в своей горнице, держа в руках старую Евангелие. Он слышал подавленные рыдания соседей и бесконечный, монотонный шепот старца, читающего псалмы, в голосе которого уже не было веры, а лишь паническая аритмия страха. Люди не понимали за что их Бог наказывает. Тишина, наступившая после отлёта тучи, была оглушительной. Она была густой, как смола, и тяжёлой, как гробовая крыша. Её нарушал только треск ломаемых засовов и приглушённые рыдания. Пятый день проклятия переполнил чашу терпения. Невыносимый ужас медленно, но верно перерождался в яростное, слепое отчаяние. Люди шли из своих домов, побледневшие, с воспалёнными глазами. Они сжимали в руках вилы, кто топор, кто просто увесистую палку. Они не сговаривались, ведь их вела одна общая мысль, пульсирующая в такт затухающим сердцам их соседей: Почему? Толпа собралась у порушенной церкви не для молитвы, а для требования. — Господи! Услышь же! — кричала какая-то женщина, заламывая руки. — Где Ты?! — в ярости рычал мужик, швыряя камень в почерневший лик святого на стене. — Мы молимся! Мы просим! А в ответ кровь и кишки! Ропот нарастал,грозя перерасти в погром. И в этот момент тяжёлая дверь церкви со скрипом отворилась, и на пороге появился монах. Лицо его было серым от бессонницы, а в глазах читалась та же паника, что и у всех, прикрытая тонким слоем показного смирения. — Дети мои! Остановитесь! — его голос дрожал, пытаясь перекрыть гул толпы. — Не гневите Господа дальнейшим бесчинством! — Какого ещё Господа?! — кто-то выкрикнул из толпы. — Он нас уже проклял! — Нет! — монах воздел руки. — Мы… мы сами навлекли на себя гнев Его! Мы согрешили гордыней! Допустили в среду свою маловерие и сомнения! Святые отринули нас не по своей воле, а по нашей собственной недостойности! Сонхва, стоя на окраине толпы, слушал эти слова и чувствовал, как по его спине ползет ледяной рой мурашек. Это были те же самые оправдания, то же самое лицемерие, на которое ему указывал Хонджун. Бог виноват в том, что они недостойны? Разве это не та самая логика тирана? И тут вперёд выступил староста. Его лицо было искажено не горем, а холодной, расчетливой яростью. — Церковные слова нам теперь не помогут, отче! — его голос прорезал гул, как нож. — Всем ясно, откуда корень зла растёт! Проклятие пошло от матери, да? А чью кровь они носили под сердцем? Чьи жизни вымолили такой страшной ценой? — Он повернулся к толпе, его палец дрожал, указывая в сторону домов, где жили те самые, выздоровевшие дети. — Они! Они — приманка для нечисти! Дети — живые сосуды этого проклятья! Пока они здесь, смерть не отступит и будет пожирать нас по одному! В толпе повисло ошеломлённое молчание. Идея была чудовищной, немыслимой. Но страх — плохой советчик. — Да ведь они дети! — раздался робкий голос старухи. — Они уже не дети! — завопил староста. — Вы видели их глаза? Они пустые! В них ничего нет! Это куклы, в которых вселилась тьма! Толпа заволновалась. Одни, охваченные животным страхом, подхватывали призыв: — Верно! Это они во всём виноваты! — Надо кончать с этим! Другие отшатывались в ужасе: — Грех! Да вы одумайтесь! Резать детей!? — Это же наши кровиночки! Началась сварка. Крики, угрозы, мольбы — это всё смешалось в единый котёл. Монах бессильно взывал к порядку, но его голос тонул в общем хаосе. Люди уже не просили помощи у Бога. Они омознано отказывались от Него, даже если это означало совершить самое страшное грехопадение. А Сонхва стоял и смотрел, как его соседи, знакомые, добрые когда-то люди, готовы ради призрачного шанса на спасение залить улицы кровью невинных. И в этот миг он понял, что проклятие матери было не причиной. Оно было лишь зеркалом, в котором деревня увидела своё собственное, истинное, уродливое лицо. И тогда он вспомнил, что решил тогла в храме. Настал час дейвстовать.

***

🎵Chains - Djinotan Церковь была не просто пустой, а мертвой. Лунный свет, пробивавшийся через запыленные витражи, ложился на каменные плиты бледными, гниющими пятнами. Воздух был густым, пахнущим остывшим пеплом ладана, медью и чем-то сладковатым. Казалось, самые тени здесь были плотнее, они клубились в углах, шевелясь, как живые. Сонхва стоял на пороге. Каждый нерв в его теле визжал, требуя бежать. Это был не святой трепет, а животный, первобытный страх, от которого сердце прыгало в горле, а кровь в жилах превращалась в лёд. Рука сама потянулась к нательному кресту, но пальцы наткнулись лишь на холодную кожу. Он снял его днем, не в силах больше носить эту тяжесть веры. Вместо крестика он за пазухой спрятал острый кинжал. На всякий случай. Парень переступил через запекшуюся полосу крови на пороге. Он двигался к алтарю, и с каждым шагом воздух становился гуще, а тени навязчивее. Внутри царил беспорядок, оставшийся после паники. Ппрокинутые скамьи, обломки разбитых икон напоминали о проклятии. И у самого подножия алтаря, в луже лунного света, сидел Хонджун. Его темные одежды сливались с мраком, и только лицо с длинными пальцами, были освещены мертвенным сиянием. Его глаза были прикованы к юноше еще с того момента, как тот появился у дверей. — Я слышал твое сердцебиение, — его голос был тихим, словно шелест сухих листьев. — Оно стучало так отчаянно… Сонхва заставил себя сделать шаг. Скрип половицы прозвучал выстрелом в гробовой тишине, а внутри все сжималось в ледяной ком. Юноша в своей алой мантии, с белокурыми волосами, был бледным как полотно. Он казался единственной яркой точкой в этом мраке. Его светлые глаза искали в чертах демона что-то человеческое, как искру гнева, отсвет насмешки, но там была лишь пустота. Святость этого места, веками накопленная в стенах, теперь была лишь призрачным эхом, подавленным могущественной, демонической аурой. — Я пришел за ответом, — его собственный голос показался ему чужим и хриплым. — Что ты хочешь от меня? Почему просто не вырвешь мою душу и не положишь этому конец? Хонджун поднялся. Его движения были неестественно плавными, будто у него не было костей. Он плыл в полумраке, приближаясь. — Вырвать твою душу? — он тихо рассмеялся. — Слишком просто и скучно. Мне нравится наблюдать, как душа сама разрывает свои оковы. Но раз уж ты здесь… — он оказался прямо перед парнем, и ледяное дыхание овеяло лицо юноши. — Давай сыграем? Сонхва почувствовал, как его колени задрожали, предательски выдавая страх. Он искал в себе Бога, взывал к Нему из самой глубины оскверненной веры, но в ответ ощущал лишь пустоту. Его мягкие и невинные губы, беззвучно шептали обрывки молитв, пока взгляд Дьявола скользил по ним, заставляя кровь стыдить от стыда и какого-то тёмного, запретного предчувствия. — Ставка… — Хонджун продолжил, не отрывая глаз от бледного, почти ангельского лица парня, — правда, которую ты так жаждешь. А если проиграешь… — его взгляд снова упал на чужие губы, и по телу юноши пробежали мурашки, как смесь отвращения и странного, запретного предвкушения. — Я возьму плату сам. Сонхва почувствовал, как подкашиваются ноги. Он смотрел в эти глаза и видел в них не адский огонь, а бездонный холод, в котором его вера не значила ровным счетом ничего. И от этого осознания становилось страшнее, чем от любой картины ада. — А если я откажусь? — выдохнул он. — Тогда ты уйдешь отсюда, — Хонджун обвел рукой мрак церкви. — Но я усилю свой шепот, и он будет точить тебя изнутри, словно червь, пока от тебя не останется лишь пустая оболочка, которая мне будет неинтересна. Выбора не было. Вся его жизнь свелась к этой точке — к мертвой церкви, к Дьяволу. — Говори, — прошептал Сонхва, впиваясь ногтями в ладони. Он пытался поймать малейшую эмоцию на лице Хонджуна, нл тот был спокоен, как рыба в толще океана. Его безразличие было оскорбительнее любой насмешки. Хонджун улыбнулся, словно змея, и медленно пошел вокруг него. Его шаги были бесшумными, а тень, отбрасываемая на стены, казалась живой и неуловимой. — Слушай внимательно, ангелочек, — его голос был ласковым ядом. — Твоя задача найти, где скрывается дьявольская правда. Я назову три вещи. Лишь одна из них — чистая монета. Остальные… просто красивая упаковка для пустоты. Он сделал паузу, проходя мимо алтаря. Пламя единственной горящей свечи на нем взметнулось вверх, осветив его лицо демоническим багровым светом, а затем так же внезапно опало, погрузив его черты обратно в полумрак. — Первое, — Хонджун провел рукой по воздуху, и все огарки свечей в церкви разом вспыхнули ослепительным сиянием, заставив юношк зажмуриться, — меня часто обвиняют в излишней театральности. Говорят, я могу забрать жизнь одним лишь прикосновением. Свечи погасли так же мгновенно, как и зажглись, оставив лишь призрачное пятно в глазах парня. Дьявол, уже оказавшись с другой стороны, продолжил. Его голос доносясь из темноты: — Третье, мне приписывают патологическую честность, будто бы я никогда не лгу, ибо правда куда более изощренное оружия. Он снова возник из тени, совсем рядом, и Сонхва невольно отпрянул, чувствуя на себе вес его полного внимания. — И наконец… — Демон мягко коснулся пряди белокурых волос парниши, и тот замер, не в силах пошевелиться. — Есть мнение, что я родился специально в человечском теле. Он отпустил волосы, и его фигура вновь растворилась в темноте, оставив парня одного в кольце из настороженной тишины и мерцающего света. Давящая тишина сомкнулась вокруг. Тени, казалось, затаили дыхание. Сонхва чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Он перебирал в уме варианты. Первое звучало как прямая угроза. Второе — как насмешка. Но третье… Третье было слишком личным, слишком опасным в своей двусмысленности. Он искал в глазах Хонджуна подсказку, но не видел в нем ничего. — Третье, — голос Сонхва прозвучал громче, чем он ожидал. — Правда в третьем. Хонджун замер. На его лице не было ни злости, ни разочарования лишь тихое удивление. И тогда прежде чем он заговорил, Сонхва уловил, как в глубине этих черных глаз мелькнула тень чего-то древнего и невыразимо усталого. — Интересно, — прошептал он. — Ты выбрал не самое страшное из моего вранья, а самую горькую правду. Он сделал шаг назад, и его фигура на мгновение расплылась в тени, будто лишившись концентрации. — Да, я родился в этом облике, словно грешная тень, в ту самую ночь, когда тебя, ангелочек, нашли в той яме. Я вытеснил чужую душу из маленького, беззащитного тела, что только появлялось на свет. Всё ради того, чтобы однажды найти тебя. Я пил молоко матери, которая не знала, кого кормит у своей груди. Я рос, играл, плакал… и постепенно начинал вспоминать. Вспоминать тысячелетия до моего человеческого рождения. Конечно, это тело, а костюм, но это моя единственная и самая жестокая тюрьма, потому что оно заставляет меня чувствовать всё то, что должны чувствовать вы, люди. Голод. Боль. Тоску. И да… — он сделал паузу, и в его глазах, полных вековой печали, вспыхнул огонёк, жгучий и цепкий. — Даже желание. Сонхва сглотнул ком в горле. Он выиграл, но почему от этой победы во рту был вкус пепла, а страх не ушел? Теперь он боялся не Хонджуна, а того, что этот демон оказался заперт в такой же плоти, что и он. Дьявол оказался не пришельцем из Ада, а частью этого мира, его изнанкой, проросшей сквозь плоть. — Ты хотел знать, почему я не забираю тебя? — Голос Дьявола, прежде бархатный и насмешливый, внезапно стал грубым, как скрежет камня, и опасным, как сталь. — Потому что ты уже давно мой. — Тогда прекрати мучения людей! Просто убей меня! Сонхва стал пятиться назад, когда Хонджун надвигался на него. Спиной он наткнулся на массивный алтарный стол, уставленный огарками свечей. Дерево больно врезалось в поясницу, отрезая путь к отступлению. — Ты мой. — Хонджун притянул парня к себе и впился в его губы со звериной, голодной жаждой. Это был не поцелуй, а поглощение. Акт обладания. Губы Хонджуна были обжигающе горячими и влажными. Они двигались с хищной, неумолимой уверенностью, заставляя уста Сонхва отвечать не по его воле. Одна рука Дьявола вцепилась в его волосы у затылка, запрокидывая голову, чтобы был открытый вид на шею. В то время как другая прижимала его за поясницу, вдавливая в себя так, что каждый изгиб и мускул их тел совпадал в идеальном, жутком соответствии. И самое ужасное началось внутри парня. Сначала леденящий шок и спазм отторжения, попытка оттолкнуть, вырваться. Но затем, сквозь наваждение, по телу пробежала предательская волна тепла, разливаясь из самого центра груди. Мышцы спины, прежде напряженные в сопротивлении, на мгновение предательски ослабели. Собственное сердце Сонхва забилось в унисон с бешеным ритмом, что он чувствовал в груди Хонджуна. Память о грешных снах нахлынула, как прилив. Отвращение боролось с этим нахлынувшим жаром, создавая невыносимое и сладостное противоречие в душе. Непроизвольный и тихий стон вырвался из горла парня, затерявшись в этом поцелуе. Разум кричал о кощунстве, о падении, но тело, обманутое древней магией и собственным тайным голодом, на мгновение предало его, поддавшись губительному желанию. Но Сонхва недолго был в плену у охватившего его тела помутнения. Рукой, запятнанной воском от опрокинутых свечей, он нащупал тяжелый брозновый подсвечник. Парень амахнулся и ударил Дьявола по голове. От неожиданности Хонджун отскочил вбок, но юноша замахнулся еще раз, и на этот раз удар пришелся по лицу. Обычный человек уже лежал бы без сознания,но только не он. Он — Князь Тьмы, и такие уловки на него не действовали. Хонджун провел пальцами по окровавленной щеке, приходя в себя скорее от неожиданности, нежели от боли. Он поднес окровавленные подушечки пальцев к носу, вдыхая металлический запах. Сонхва начал пятиться к выходу, тысячу сожалея о содеянном. Теперь юноша не знал, что творится в голове у Дьявола, но точно ничего хорошего. Хонджун улыбнулся и поднял глаза, зрачки которых впервые окрасились в цвет свежей крови. Он оскалился, обнажив неестественно острые клыки в жестокой, хищной усмешке. Невинный ангел. Прозвучало у парня в голове, хотя губы Дьявола не шевельнулись. И хотя Хонджун все еще стоял и улыбался, Сонхва, уже бросивший подсвечник, рванулся к выходу. Он понимал, что бегство бесполезно, но инстинкт самосохранения брал верх. Все было как при их первой встрече в церкви, только теперь юноша не оборачивался, а бежал, подгоняемый паникой. Со скрипом он распахнул дверь, молясь не встретиться взглядом с пылающими очами демона, но вежий ночной воздух больно ударил в ноздри, лживо обещая спасение. Сонхва вылетел на улицу и бежал, не разбирая дороги, пока не понял, что находится не там, где должен быть. Он стоял на кладбище. Но как? Парень остановился, его капюшон сполз, и луна заиграла в его белокурых прядях, пока мороз целовал щеки, заставляя их пылать румянцем. Или это жгучее воспоминание о поцелуе разлилось по его коже? Он остановился и оглянулся. Храма не было. Может, это сон? Но почему все так реально? Гробовая тишина кладбища была настолько абсолютной, что, казалось, даже ветер боялся нарушить её своим присутствием. Парень, словно опомнившись, нащупал на поясе холодный металл. Интересно, пронзит ли сталь кинжала эту демоническую плоть? Но Сонхва быстро отбросил эту мысль. Он побрёл к выходу. Снег хрустел под ногами, а парень старался не оглядываться, чтобы снова не встретиться с алыми глазами. Его красная мантия выделалась в ночи, подчёркнутой ледяным светом луны. Он шёл, словно в лабиринте среди крестов и памятников, опустил глаза, и не заметил, как белый снег под его ногами начал менять цвет на алый. Сонхва увидел множество лепестков роз, усыпавших тропинку. Идти по ней было опасно, но юноша, хоть и неуверенно, но делал шаги. В абсолютную тишину врезался звук падения капель. С каждым шагом звук становился громче. Теперь среди лепестков Сонхва разглядел и красные пятна, а в воздухе повис приторный, медный запах. Липкая и холодная тревога поползла по его спине, заставляя того медленно поднял глаза. На остром кресте чьей-то могилы было наколото мужское тело. Одетая в чёрное, истончённая фигура монаха безвольно провисала на медном распятии, пронзённая им насквозь. Тёмные пятна на рясе сливались с общей чернотой, а бледное лицо было обращено к небу пустыми глазницами. — Как это называется среди людей? — знакомый голос раздался сзади. — Свидание? — Хонджун говорил с насмешкой, но в его тоне сквозила плохо скрываемая торжественность. Но Сонхва молчал. Он наблюдал, как алая струйка стекает по безжизненной руке монаха, окрашивая снег у подножия могилы. — Это мой подарок для тебя, ангел, — по сладостным интонациям юноша понял, что Дьявол был невероятно доволен собой. —Ты убил его… ради меня? — Сонхва обернулся с ужасом на лице. —Да! Разве тебе не нравится? Парень заметил, что рана на щеке демона, на удивление, не затянулась. Но юноша молчал, переводя взгляд с тела священника на демона. — Не нравится? — на лице Хонджуна застыла гримаса удивления, а потом искренная, почти детская обида. — Заметь, я не каждый день убиваю всяких людишек своими руками! — Он сложил руки в замок, словно обиженный ребенок. Этот внезапный каприз в столь жутком антураже был пугающим противоречием. Неужели это чудовище способно на такие эмоции? Хонджун сделал шаг, но юноша выхватил из-за пояса нож. — Не подходи! — Ангел, ты правда думаешь, что это меня остановит? — Уголки его губ поползли вверх в надменной, жестокой усмешке. Тогда Сонхва переместил руку с лезвием к собственному горлу и заметил, как лицо мужчины мгновенно изменилось. Вся наигранность с него спала, обнажив нечто другое. — Не смей, — прорычал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная тревога. Острая, режущая боль вспыхнула на коже, а затем углубилась, задевая что-то мягкое и упругое внутри. Теплая жидкость хлынула ему на ключицу, заливая воротник мантии. Он почувствовал ее солоноватый запах. В ушах зазвенело, а в голове пронеслась единственная ясная мысль: «Я умираю». Сонхва не помнил, что было дальше. Сквозь накатывающую слабость и пелену в глазах он ощутил прикосновение. Чьи-то ледяные ладони плотно сжали его шею, пытаясь заткнуть рану. И в тот же миг в его голову ворвался хаос. МЯСО... Я УКРАЛ... УБИЙЦА... Я ИЗБИЛ ЖЕНУ... ПОХОТЬ... ХОЧУ ЕЩЁ... Голоса обрушились на него со всех сторон. Они были громкими, чужими, полными грязи и отчаяния. Ему казалось, что его череп вот-вот треснет от этого давления. Он попытался закричать, но смог лишь издать хриплый, рваный звук. Физическая боль от разреза на горле смешалась с невыносимой агонией в сознании. Он чувствовал, как его разум захлестывает чужая вина, чужие пороки, чужие крики. Это было похоже на то, как будто его голову силой заставили выпить всю боль этого проклятого места залпом. Парень всё еще кричал в боли, когда его сознание вырвалось из кошмара. К его лбу кто-то прикладывал деревянный крест, и Сонхва со злостью отшвырнул его в угол комнаты. — Замолчите! Замолчите все! — Он кричал, а его тело била крупная дрожь. — Сыночек! — Мать в ужасе подбежала к нему, хватая за руку, но юноша оттолкнул её, словно она была воплощением всей той скверны, что только что терзала его разум. Пот стекал с его лба, но ему было плевать. Парень ухватился за чью-то мужскую руку с такой силой, что на ней позже проступят синяки. Сонхва подумал, что это Хонджун, и взмолился ему, голосом, сорванным в рыдания: — Я перестану верить в Бога, только прекрати эти мучения! — Слова вырывались рвано, прерываемые судорожными всхлипами. — Пожалуйста, прекрати! Юноша прошептал это и обмяк, погружаясь в пустоту, столь желанную после только что пережитого ада.