Исходный код

*** Я в отчаянии. Они молчат теперь, я несколько раз просил о новом отборе, но динамик остается мертвым. Они со мной не разговаривают. Кайлер тоже молчит все время, но я вижу — он все чувствует. Все понимает. И в нем теперь — одна сплошная обреченность. Никакой борьбы. И почти никакой жизни. Дни проносятся с неугасаемой скоростью. Я работаю в прачечной, стараюсь, насколько позволяют медленно заживающие руки. Приношу нам разнообразную еду, вчера это была запеченная рыба. Кайлер и на нее отреагировал, как на пресную кашу. Его ничего больше не радует. Мне нечем приободрить его. Мне не дают встретиться с Йованом. Я не знаю, сколько еще сам продержусь. Картинки издевательств над Кайлером стоят перед глазами каждый раз, когда я засыпаю. Они ранят, как материальное оружие, потому что напоминают — пока мы здесь, ничего не закончено. Это будет продолжаться. И я ничего не могу поделать. Не могу защитить его. Тишина рушится однажды утром, когда робот доставляет нам в камеру это. И мне на это больно даже смотреть. — Это твое наказание, Джордже. Ты должен вставить игрушку в заключенного 734. Он должен кончить с ней внутри. Это его наказание. Я оглядываю приспособление. Это три силиконовых шара, соединенные толстой ниткой, все — разного размера. И все огромные. — Да вы ебнулись! — я вскрикиваю, даже не глядя на Кайлера, мне это и не нужно, я и так представляю, в каком он ужасе. — Это невозможно. Они… они просто не влезут. — Ты должен постараться. — Не буду я! Накажите меня по-другому, я не стану! — Если это не сделаешь ты, сделает другой. Но мы собирались дать тебе право на бонус, если ты справишься с этим заданием. — Нет! — Джордже… — Кайлер невесомо касается моего локтя. Поворачиваюсь к нему, он еще не плачет, но близок к этому. — Ты не можешь… — Не могу, — киваю охотно. Я не стану запихивать в него эту хрень. Плевать на все. Я не стану. — Не можешь потерять бонус, — он произносит чуть слышно. — Да к черту бонус! Не буду я пытать тебя. Он вдруг шагает, прижимаясь ко мне всем телом, я обнимаю его непроизвольно, и он шепчет, пряча рыдания в моем плече: — Они будут делать это, снова и снова, они не остановятся, Джордже. Ты должен вытащить меня. Вытащи меня, пожалуйста, Джордже, сделай это и вытащи меня отсюда, забери меня, Джордже. У него истерика. Я сжимаю руки крепче, вдавливаю его в себя что есть силы, и смотрю с холодной яростью на литровую бутылку смазки и эту чудовищную черную штуковину на подносе. Она слишком здоровая. Это за гранью физических возможностей Кайлера. — Я могу попробовать их вставить, — говорю, обращаясь к камерам. — Но он не кончит. С этим невозможно кончить. — Это выполнимо. Постарайся, — доносится холодный, равнодушный ответ. Блядь. Я не думаю о Йоване, деструкторах или побеге. Я сосредотачиваюсь только на Кайлере, рассыпающемся на мелкие осколки в моих руках прямо сейчас. Если это буду не я, это сделает другой. Кто-то другой притронется к нему, причинит невыносимую боль. Я не хочу причинять боль. Я хочу ласкать его, ему нравится, когда я трогаю его, ему приятно. Я не хочу, чтобы он знал от моих рук что-то другое, кроме удовольствия. Я боюсь, что после этой пытки он вообще никогда не захочет, чтобы до него дотрагивались. Я должен сделать это. Нет. Иначе мы тут застрянем. Нет. Кайлер застрянет. Я выйду через полтора года, а он останется, один, навсегда. Если не скончается раньше от бесконечных пыток. Нет-нет-нет. Я должен. — Кайлер, посмотри на меня, — говорю, и он медленно, неохотно отлипает. Борюсь с желанием губами стереть мокрые дорожки с его щек. — Я буду очень медленным. Очень осторожным. Обещаю. Он резко кивает, жест полной горькой капитуляции. У него выбора еще меньше, чем у меня. Потом он раздевается медленными, отрешенными движениями. Все его тело напряжено в ожидании неминуемой боли. Я смазываю пальцы. Я как-то должен сделать невозможное возможным, но я не знаю, как. Кайлер все еще невыносимо тесный, когда я просовываю в него сначала один палец, затем два. Его внутренние мышцы сжимаются и трепещут, Кайлер отчаянно скулит в подушку. Ему страшно. Мне пиздец как страшно. — Дыши, просто дыши, — шепчу ему со всей нежностью, на какую способен. — Ты такой прекрасный. Ты сможешь. У нас получится. Кайлер… И осторожно раздвигаю пальцы, чувствуя, как он постепенно расслабляется, начинает уступать. Когда я решаю, что можно попробовать, то беру первый, самый маленький шар. Его размеры все равно меня пугают. Я щедро лью на него смазку, пока он не начинает блестеть от прохладного геля. И прижимаю гладкий силикон ко входу Кайлера. Дрожь пробегает по всему его телу. — Этот маленький, — говорю, не зная, кого пытаюсь успокоить — Кайлера или себя. — Должно быть не трудно. И надавливаю на шарик плавно, нежно. В течение кошмарной секунды ничего не происходит. А потом шарик с влажным хлопком проскальзывает сквозь тугое кольцо мускулов и скрывается внутри. — Боже, — Кайлер ахает, сжимает простыню в кулаках. — Ты справился. Ты такой молодец, — говорю с зашкаливающим облегчением. Кайлер смотрит на меня с упреком, похвала в таком извращенном контексте явно кажется ему издевкой. Но он, похоже, цепляется за нее, его дыхание чуть выравнивается. Второй шарик больше, и с ним все идет медленнее, сложнее. Я давлю сильнее, глажу большим пальцем напряженную мышцу, обводя ее по кругу, и мысленно умоляю расслабиться. Кайлер снова заходится тихими, безнадежными всхлипами. Это пытка. Наконец я нажимаю чуть сильнее, он вскрикивает, и шарик исчезает внутри. — Не могу, — Кайлер мечется, дышит часто-часто. — Не могу больше, Джордже!.. Это слишком. Пожалуйста. Я не выдержу! — Ты сможешь, — паника внутри меня уступает место холодному, пугающему отупению. Нужно просто сделать это сейчас. Чтобы мы ушли отсюда. Чтобы я вытащил его, и ничего подобного больше не происходило. Он должен смочь. — Ты сильный. Ты намного сильнее, чем думаешь, Кайлер. Еще один. Всего один. Я смотрю на последний шар — он чуть меньше сжатого кулака. Огромный. Пугающий. Я лью на него гель, пока не начинает капать. Сопротивление гигантское. Кайлер вскрикивает резко, и от этого полного боли звука мне хочется разнести эту тюрьму по камешку. Если б я только мог… Но я могу только наклониться и шептать ему на ухо всякую чушь, похвалы и одобрения. И отчаянно массировать напряженную плоть, которая упорно не хочет раскрываться. А затем, с внезапной шокирующей отдачей самый большой шарик входит в него, соединяясь с двумя другими глубоко у него в теле. Кайлер лежит совершенно неподвижно, только дышит тяжело, и слезы беззвучно катятся по его вискам. У меня кружится голова от невыполнимости этой задачи. Ему больно. Он не кончит. Что я должен делать? Что мне, блядь, делать? — Кайлер? Как ты? — Больно. Вытащи их, вытащи… — он произносит, и, кажется, каждый вдох причиняет ему страдания. Я осторожно тяну за нитку. Шарики двигаются внутри него медленно, тягуче. Кайлер издает низкий болезненный звук. Я тяну равномерно, чувствуя, как каждый шарик выскальзывает через узкий проход. Первый, затем второй. Когда выходит третий, самый маленький, его тело непроизвольно сжимается, отпускает не сразу, и шарик выскальзывает с влажным непристойным звуком. Кайлер вздрагивает всем телом. А потом произносит, не посмотрев на меня: — Повторяй. — Что? — Засовывай обратно. Я не кончил. Я должен кончить. — Блядь, Кайлер! — я мотаю головой. Все, что я хочу — выкинуть эту штуку и обнять его. — Они не отстанут, Джордже. Продолжай. Я чувствую, как слезы катятся у меня по щекам. Я такой слабый. Он такой сильный. Я начинаю снова. Вставляю первый, затем второй. Затем третий, и на этот раз процесс чуть легче, его тело неохотно, но принимает вторжение. Затем я их снова вытаскиваю. В стонах Кайлера теперь не столько боли, сколько ощущений от подавляющей странной полноты. На четвертом повторении что-то меняется. Я вставляю шарики, и бедра Кайлера непроизвольно дергаются мне навстречу. Я тяну за нитку и он выгибается над матрасом мне навстречу. С его губ срывается прерывистый вздох. Я уже слышал такой, когда он… наслаждался? Я смотрю вниз, член Кайлера твердый, головка поблескивает смазкой. Он получает удовольствие. Это осознание прошибает меня, как удар грома. Мой член, который все это время был мягким, потому что невозможно возбуждаться, когда все, что тебя занимает — это сочувствие, заинтересованно дергается в штанах. На пятом цикле я не вытаскиваю шарики полностью. Я медленно вынимаю только самый большой, оставляя два других внутри, и держу его у входа, дразня сверхчувствительное кольцо мышц. — Чувствуешь его? — спрашиваю хрипло, позволяя желанию охватить себя полностью. — Д-да… — выдыхает Кайлер. — Хочешь, вставлю обратно? Он долго молчит, он весь дрожит. Я наклоняюсь и обхватываю губами влажную головку его члена. И тогда он произносит тихо, задыхаясь: — Да. Боже, да… Я вставляю шар обратно, плавным толчком, и одновременно забираю его член в рот полностью. Кайлер вскрикивает, и на этот раз от переполняющих ощущений, а не от боли. Я задаю ритм ртом: спускаюсь губами по члену и тяну шар на себя, поднимаюсь и возвращаю его обратно. Это пародия на секс, жестокий, механический силикон и мои губы. Но это работает. Дыхание Кайлера сбивается, превращаясь в прерывистые стоны. Он толкается мне в рот, встречая каждое проникновение. Большой шар двигает в нем те, что поменьше, массируя изнутри, и я понимаю, что он долго не продержится. Костяшки его пальцев белеют там, где он сжимает простыни, его грудь и живот блестят от выступившей испарины. Я увеличиваю темп, сжимаю член губами плотнее, чувствуя, как он пульсирует у меня во рту. Толкаю шар взад-вперед настойчивее, быстрее. Камеру заполняют грязные, влажные звуки движения шариков в его хорошо смазанном теле. — Джордже… Я сейчас… — он выдавливает, и мое собственное возбуждение становится резким, нестерпимым. — Давай, — выпускаю его член изо рта за секунду до того, как Кайлер вскрикивает со звуком, совсем не похожим на его предыдущие крики. Я запускаю ладонь в собственные штаны, обхватываю член. Снять их я уже не успеваю, так и кончаю с протяжным стоном, выплескивая горячую сперму в свой кулак. Потом скользкими, измазанными пальцами вынимаю шарики из Кайлера, и он измученно обмякает на койке. С его губ срывается долгий, дрожащий вдох. Воздух в камере пахнет сексом, силиконом и нашими усилиями. Я жду, когда нам объявят, что мы справились. Когда меня спросят про бонус. Я отвечу про встречу с Йованом. Мои мысли — только о Кайлере. Он выдержал такое. Это больше, чем я когда-либо думал, что кто-то может вынести. Он все еще дрожит, когда я ухожу в ванную и возвращаюсь с тазом теплой воды и полотенцем. И дергается испуганно, когда я смачиваю уголок полотенца и тянусь к нему. — Я… я сам, — он отрезает. Я вижу, что он опять рыдает. Это было слишком для него. Физически он с этим справился, но я боюсь представить, что творится у него в душе. Я смотрю на закрывшуюся за ним дверь ванной. Спускаю штаны, чтобы вытереть себя, хотя это мало поможет, тут нужен душ и свежая одежда. Блядь. Я делал с Кайлером эту жесть. И меня это возбудило. Я кончил. Осознание случившегося накатывает неподъемной лавиной. Он просил меня остановиться. Умолял прекратить. Ему было больно. А я продолжал. И я возбудился. Это было моим табу. Меня не заводили страдания и что-нибудь эдакое. Я всегда был внимателен к партнерам. Я никогда не был с парнем, но уверен, что это бы ничего не изменило. Был уверен. Теперь это во мне разбито вдребезги. Кайлер умолял меня. Я не остановился. У него это был защитный механизм, физическая реакция на стимуляцию и вынужденность, но меня-то никто не заставлял. Я кончил от его страданий. Я отбитый извращенец. Я монстр. Бля-я. — Ну что, братишка, готов делать ноги? — вместо сообщений из динамиков вдруг звучит голос Йована прямо у меня в голове.