Исходный код

*** В лесном домике мы все поминаем Йована. Вернее, Срджан, Дардан и Мирела поминают. А я нет. И Кайлер нет. Я не пью, потому что хочу теперь, чтобы моя голова оставалась свежей. А Кайлер просто скован странно, и я невольно думаю, может, это моя неожиданная откровенность его напрягает. Может, ему не понравилось, что я именно так представил его Миреле. Вдруг он вообще ничего такого ко мне не чувствует, а я лезу к нему со своей шокирующей симпатией. Может, его все еще злит тот факт, что “Геминиус” подобрала его как инструмент влияния на меня и подвергла всем этим жестоким вещам. Меня не злит, потому что я его однозначно люблю, но он-то, может, ничего и близкого не чувствует. — Что с тобой? — спрашиваю осторожно, когда становится ясно, что изучать содержимое флешки сегодня всем помешает водка, и я ухожу в комнату, чтобы лечь спать пораньше, а он следует за мной. — Все нормально, — он стягивает футболку, аккуратно развешивает ее на спинке стула. Короткими механическими движениями. И не смотрит на меня. Ничего не нормально. — Кайлер… Это из-за того, что я сказал Миреле? Да, я должен был сперва у тебя спросить, но я… — Нет, — он наконец поворачивается, качает головой. — Не это… — А что? — сердце пропускает удар за ударом. — Ты не поймешь. Что я такого могу не понять? Это все для него до сих пор “слишком”? Или он что-то вспомнил? Тюрьму? Гойко? Что? — А ты попробуй объяснить, — сажусь на край кровати, зовя его к себе. Он тяжело вздыхает, но подходит. Останавливается в шаге от меня, набирает воздух в легкие. — Мне хреново. Постоянно, Джордже. И я думал об этом еще на Тигардене, думал, когда сидел на той крыше, я попросил Йована, когда он пришел за мной, и думал, мы сделаем это, когда мы пришли на вышку, он пообещал мне, но там были эти записи, и я только о них тогда мог думать, а потом все завертелось с “Геминиус”, и я больше никак не могу, — он захлебывается словами, дышит часто, как после долгого бега, и я хватаю его руки, сжимаю в своих ладонях, чтобы как-то успокоить. — Что? Что он пообещал? От чего тебе плохо? — Я волнуюсь за маму, — он произносит почти жалобно, стена его самообладания, так поражавшая меня в последние дни, стремительно тает. — Меня же забрали так внезапно, я не уверен, что она вообще в курсе, куда я пропал. Столько времени, Джордже… А теперь еще и отец погиб, и об этом наверняка протрубили везде. А меня нигде нет. Она разом всех потеряла, и я даже не знаю, в порядке ли она. И если на Тигардене мне было сложно с ней связаться, то теперь мы на Лейтоне, а я все равно не могу… Смутно догадываюсь, что это приезд Мирелы всколыхнул в нем давнюю тревогу, обострил все чувства. Мои друзья — теперь и его друзья, но мама — это мама. И у меня в груди ноет от того, какой он подавленный. И он ведь давно такой, прятал это в себе, но оно прорывалось иногда, а я не замечал раньше, вернее, замечал, но думал, что это из-за меня его кроет. Ну, может, еще и из-за Тюрьмы, “Геминиус” и смерти Дэвиса, но, в основном, из-за меня. Говно я эгоцентричное. — Эй-эй, иди сюда, — усаживаю его наконец рядом, колеблюсь с секунду, а потом обнимаю крепко. — Мы что-нибудь придумаем, Кайлер. — Да что мы придумаем? — он вжимается в меня так, что пространства между нами не остается, я успокаивающе глажу его по спине. — Мы не можем выходить, “Црвена Звезда” уже сыграла, за мамой наверняка следят… — Можем попросить Петара передать послание, — верчу в голове разные идеи. Должно быть что-то, не может не быть. — Нельзя его подставлять, он и так уже жопу порвал для нас. — Он сможет, как-нибудь незаметно… — не договариваю, Кайлер отстраняется, смотрит на меня отчаянно своими невероятными глазами и качает головой. — Нет, нельзя, Джордже. И я понимаю, что он на сто процентов прав. Но внутри меня, похоже, живет какая-то программа, простой код всего с одним условием. Ему плохо — я это исправляю. Как — это уже дополнительное условие, его код не учитывает. — Я что-нибудь придумаю, — говорю твердо, глядя прямо в глаза. Чтобы он услышал. Чтобы поверил. — Что? — он вздыхает. Не недоверчиво — я никогда его не подводил, хотя столько раз уже обещал, казалось бы, невозможное. Скорее, испуганно. — Я пока не знаю. Но ты сам говорил, что я умею нестандартно мыслить. Значит, я придумаю. — Ты лучше думай о флешке. О том, что там. Это важнее. А вот тут я бы поспорил. Лично для меня — нет. Существование человечества — это не шутки, конечно. Но я говно эгоцентричное, и собственный комфорт для меня на первом месте. И мне комфортно, когда те, кто мне дорог, не страдают. Да и программа внутри меня вполне способна справляться с двумя задачами одновременно. Правда, на третью — сон — ее уже не хватает. И я тащусь на пустую кухню, нахожу в ящиках серванта бумажную карту Лейтона, раскладываю на столе и принимаюсь изучать ее. — Ты вообще не спал, что ли? — первым под утро приходит Срджан. Я думал, это будет Дардан, он у нас ранняя пташка. И по помятому виду Срджана быстро понимаю, что и ему выспаться как следует, похоже, не удалось. По куда более приятным причинам, чем мои, но все же. — Да. Я собираюсь провернуть кое-что, и мне нужна ваша помощь, — начинаю с места в карьер. — Дай хоть кофе попить, — вздыхает Срджан. Он этот мой настрой хорошо знает. А я знаю, что без кофе он соображает хуже, чем доисторический кухонный комбайн Петара. И терпеливо жду. — Ну? — он отпивает из чашки и с интересом рассматривает карту, на которой я уже начертил линии возможных маршрутов. — Выкладывай. — Мне нужно добраться до “Бьюти Лаб”, — указываю пальцем в нужную точку на карте. Я понимаю, что за квартирой мамы Кайлера наверняка ведется слежка с тех пор, как мы сбежали из Тюрьмы, так что этот вариант я отмел сразу. Рабочее место — тоже так себе альтернатива, думаю, и его без присмотра не оставляют. Но, во-первых, там людно, а во-вторых, я не собираюсь тащиться туда сам. — Нахер салон? Давай я тебя подстригу, — хмурится Срджан. Встряхиваюсь, и отросшая челка сразу лезет в глаза. Понимаю, почему у Срджана возникла именно эта логическая цепочка. — Это не для меня. Не стричься. Это — для Кайлера. Там мама его работает. Ему нужно увидеться с ней. Срджан бросает на меня насмешливый взгляд поверх чашки с кофе. Я жду, что он пошлет меня, он, конечно, многое для меня делал, в том числе и совершенно безбашенное, но теперь все по-другому. За нас взялись по-серьезному, у него что-то наладилось с Мирелой, и подставлять задницу ради придури своего ебанутого друга он вряд ли теперь захочет. Но он произносит неожиданное: — Джордже… Жаль, Йован не дожил до момента, когда ты так вырос. — Охуеть, ты философ. — Охуеть, ты отчаянный, — он перегибается через стол, разглядывая карту внимательнее. — Допустим, я понял, какой дорогой мы туда придем. Но как мы не спалимся? — Замаскируемся. Попросим твою мадам загримировать нас как следует. И мы не пойдем в салон. Мы пойдем в храм, — указываю в точку на карте. — Это единственная оставшаяся православная церковь в нашем планетарном союзе, там — все. Все, кто еще отваживается верить. И там можно затеряться не хуже, чем на футболе, брать нас посреди службы точно не станут, им ни к чему злить сразу такую толпу прихожан. Только нужно, чтобы кто-то попросил маму Кайлера прийти в храм. Это тоже Мирела может сделать, ее не ищут. По плану, который я построил в своей голове, основную работу предстоит выполнить мне. Я должен довезти нас до места, откуда мы сможем добраться пешком, и следить, чтобы нас не накрыли, пока Кайлер будет общаться с матерью. Мирела — сделает нас менее заметными и передаст послание, все, больше от нее ничего не требуется. Я никого не хочу подставлять, Кайлер мой парень, и если я готов рисковать ради него вообще всем, это не значит, что и другие обязаны. — Чур, я машину поведу, — говорит Срджан сразу после того, как я ему все эти свои измышления высказываю. — Нет, я сам, тебе не обязательно… — То есть, ты будешь там делать опасное и веселое, пока я тут останусь тухнуть? — наигранно хмурится Срджан. — Я не думал, что тебе тухло. Я, конечно, украду у тебя Мирелу, но… — Без “но”! Я с вами, и все тут. Я едва сдерживаю острое чувство всепоглощающей благодарности. Срджан ведь и правда может послать меня на хер, запретить вмешивать свою девушку, дать самому разбираться со своим дерьмом, он так сто раз мог сделать, но впрягается за меня постоянно. И это ж не от скуки явно. — Спасибо, — произношу дрожаще и тихо. — Не за что. Кем наряжаться будем? — спрашивает он заинтересованно. Я уже хочу рассказать, какие у меня мысли на этот счет, но меня прерывает Дардан. — Куда наряжаться? Опять заговоры строите в такую рань? — Кайлеру нужно увидеться с мамой, — радостно сообщает Срджан. — Вы охуели? — Дардан не злится, он еще не проснулся толком и наверняка думает, что мы прикалываемся или типа того. — Какая мама, мы для чего комп сюда приволокли с таким трудом? — Комп никуда не убежит, — парирует Срджан. — А мама — это святое. Джордже все отлично придумал, мы идем сегодня в церковь, а ты можешь настроить комп и поизучать, что на флешке, бро. Дардан молчит, но я прямо чувствую, как в нем вскипает гнев, он очень похож сейчас на Йована, не зря они с детства дружили. И вся эта масса раздражения выплескивается на Кайлера, которому не повезло прийти в гостиную именно в этот момент. — Какая, нахуй, мама, Кайлер?! Какая, блядь, церковь?! Нам нельзя светиться, нас и так каждая болонка на Лейтоне ищет! — Чего? — хмурится Кайлер. — Дардан, он еще не знает, — спешу вмешаться. — Чего я не знаю? — Кайлер переводит на меня напряженный взгляд. — Что мы идем к твоей маме. Сегодня. Я придумал, как нам это сделать. — Да, Джордже все спланировал, мы с Мирелой поможем, — добавляет Срджан. — Нельзя же… Не обращаю внимания на все еще красного от возмущения Дардана, смотрю только на Кайлера, он выглядит так, словно не верит. Не мне, не нам, а просто тому, что кто-то делает такое для него. Он так смотрел на мое разукрашенное в драке лицо в Тюрьме, и на апельсин, и на обезбол, который я притащил для него из больницы. Не понимаю, почему это происходит, почему его до сих пор так удивляет, что я готов на безумия ради него, меня вот уже не удивляет. — Если осторожно, то можно, — поигрываю бровями и улыбаюсь. И Кайлер смотрит на меня так, будто никого в мире нет больше. *** — Она короткая. Может, ноги побрить? — Срджан старательно одергивает юбку. Подходящую одежду мы нашли среди вещей покойной жены Петара, и так как рост у нее был невысоким, конечно, эти шмотки нам маловаты. Кайлеру еще пойдет, но мы с Срджаном откровенно мучаемся. Не слишком подходящий у нас видок для посещения церкви. — На бедра спусти, — командует Мирела, не поворачиваясь к нему. — Сиди смирно, а то будут вместо губ пельмени, — это она уже Кайлеру, которого в данный момент гримирует косметикой, коей у нее всегда с собой целый ворох. — Это как вообще? — с любопытством заглядываю через ее плечо. Прихожанка из Кайлера выходит очень симпатичная. В отличие от нас с Срджаном, мы похожи на парочку трансов. И юбки эти еще… — Не одергивай ты ее постоянно, — говорит Кайлер, стараясь не сильно напрягать лицо. — И сам не дергайся. Женщины так себя не ведут. Нас спалят. — Откуда я знаю, как ведут себя женщины? — бросаю недовольно, но юбку больше не трогаю. Черт. Может, и правда ноги побрить? — А почему ты мне такие скулы не сделала? — Потому что я художник, я так вижу, — отвечает Мирела, продолжая сосредоточенно орудовать кисточкой. — Мне кажется, у меня тут пусто! — Срджан подходит к нам, тревожно прижимая ладони к груди. Точнее, к тому месту на вязаной кофточке покойной Иваны Митич, где эта грудь по задумке должна находиться. — Может, что-то подложить? — Блядь, Срджан, вы в церковь идете, а не на панель, нормально все у тебя, уймись уже, — раздражается Мирела. — Блядь, Кайлер, хватит ржать! Я не могу, я уйду сейчас, сами гримируйтесь! — Ладно-ладно! — виновато выставляю руки перед собой. — Продолжай, пожалуйста! Срджан, давай выбирать платки! Мне кажется, тебе подойдет зеленый. — Розовый хочу. — Почему? — Потому что я девочка! — Но не трехлетняя, — доносится от Мирелы. — Бери бежевый, он подходит к твоей цветовой гамме. Мы с Срджаном переглядываемся — какая еще гамма? — но не спорим. — Тогда я возьму зеленый, — говорю. Мирела никак это не комментирует, и я принимаюсь повязывать платок. Как это сделать-то правильно? Пока что у меня получается пират, а не прихожанка. — А красная помада точно не нужна? — Не в церковь, — вместо Мирелы, которую мы, похоже, вконец достали, говорит Кайлер, становясь передо мной. — Дай я. Я убираю руки, позволяя ему повязать мой платок как надо, а сам глаз оторвать от него не могу. На девушку в гриме он, конечно, похож не стал, но на нем это все смотрится как-то гармонично. Как будто он актер театральный, а не просто дебил, решивший залезть в мамину косметичку. — Тебе очень идет, — говорю тихо. — Я ни за что не буду делать это снова, и не проси, — тут же возмущается он, и я усмехаюсь. Хочу поцеловать, но в последний момент сдерживаюсь — помада же размажется, Мирела нас прикончит тогда. — Эй, ты не дала мне розовый, потому что сама его хотела! — возмущается Срджан. — Он подходит к моим волосам, — парирует Мирела. Кайлер смеется. Я смеюсь. Дардан ржет над нами, когда мы всей пестрой компанией выходим из “гримерки”. И мне удивительно легко, хотя все мы в глубине души ощущаем себя так, словно стоим на краю пропасти. — На нас все смотрят, — говорит Кайлер, когда мы заходим на территорию храма. — Не смотрят. — На мои волосатые ноги точно смотрят, — вздыхает Срджан. — Может, у тебя гормональный сбой просто, — пожимаю плечами. Мое не слишком объективное чувство восприятия реальности говорит мне, что не так уж вызывающе мы выглядим. Да и трансы тоже имеют право на спасение, в конце-то концов. Впрочем, никогда не знаешь, от чего могут оскорбиться верующие, и хотя полицию они не вызовут, потому что полиции плевать на их оскорбленные чувства, но могут и сами нас побить, забыв о том, чему учит Бог. И я надеюсь, что, если это и произойдет, то не сразу, и мы успеем дождаться, пока Мирела приведет маму Кайлера. Внутри церкви мы встаем в разных концах, мы с Срджаном стараемся не вертеться, но при этом поглядывать на роботов-охранников у входа. Камер в храме нет, они есть только в роботах, цепко оглядывающих собравшихся. Кругом эти железяки, даже не помолишься спокойно… Но нас они пока не выделяют из толпы. Мне хочется в это верить. Я вижу, когда они приходят. Мирела и мама Кайлера. Это хрупкая, очень худая женщина в белом платке, купленном здесь же, в церковной лавке. Они находят Кайлера, проталкиваются к нему, и теперь я смотрю уже на него. Мы договорились, что нельзя разговаривать слишком уж оживленно, это все-таки служба, окружающим такое не понравится. И теперь Кайлер с мамой просто стоят рядом, даже не глядя друг на друга, и переговариваются тихо. Я думаю, что он не должен плакать. Иначе все усилия Мирелы пойдут насмарку. Я не знаю, почему вообще он должен плакать, может, он и не будет, но вдруг. Мама его, кажется, плачет, хотя я плохо вижу со своего места. Но руки к лицу она периодически прижимает так, словно вытирает слезы. Я нервно оглядываюсь назад. Империя бдит, чтобы на этом единственном островке выжигаемой законами религии все было чинно и спокойно. Роботы вертят головами. “Геминиус” смотрит эту службу их глазами. Я вдруг сталкиваюсь с одним из них взглядом и отворачиваюсь резко, ощущая, как он все еще изучает меня. Смотрю на священника, читающего молитву. Сам молюсь невольно, хотя я не то что бы во все это верю. И если нас возьмут прямо сейчас, в церкви, это будет значить, что и не зря не верил. Курьезно-то как. — Это ты? — вдруг понимаю, что парень рядом смотрит на меня в упор. Вздрагиваю, сглатываю нервно. — На Зорта Венде ты был? И он слегка распахивает куртку, и я вижу его футболку. На которой — я. На сцене, с микрофоном. В вызывающем прикиде, который совсем не сочетается с надписью “Наш союз — врагам могила”, которая напечатана над головой у футболочного меня. Да, плохо Мирела меня загримировала, раз он узнал. А значит, и “Геминиус” узнает. Нужно валить, копы наверняка уже мчатся сюда. Но как уйти от них, “Геминиус” стопудово уже просчитала, по каким маршрутам я могу свинтить. А может, нас просто не выпустят из церкви. Восемьдесят процентов жестокости. Роботы несомненно способны остановить нас, хотя “Геминиус” до сих пор не открывала эту свою тайну широким массам. — Ты на миссии здесь? — спрашивает парень тихо. Он мелкий совсем, семнадцать, не больше. И смотрит на меня, словно обожествляет. Догадываюсь, что его мой маскарадный вид интересует. Меня интересует только как нам свалить, поэтому киваю я отрешенно, выискивая взглядом Срджана. — Да, на миссии. — Помочь чем? — тут же выпаливает пацан, и я все же перевожу на него взгляд снова. Он футболку с моим лицом носит. Я для него символ этого пресловутого союза, сражающегося за свободу. И он всем своим видом показывает, что хочет внести свою маленькую лепту в борьбу за нее. — Мне с друзьями нужно сбежать отсюда, нас сейчас копы возьмут, — говорю быстро, понятия не имея, как можно его энтузиазм обернуть нам на пользу. Он тут же лезет в карман, вынимает ключи и кладет мне в руку. — Черный “Прибой”, прямо у входа. Номер 2233. — Тебе кучу баллов дадут за это… — Скажу, что ты их спиздил, — пацан усмехается и с силой вкладывает ключи мне в ладонь. — Скажи, что даже не видел меня. И футболку сними и спрячь. Спасибо! — я сжимаю их и, не дожидаясь ответа, проталкиваюсь к Кайлеру. Игнорирую недовольное шиканье прихожан, когда толкаю их чересчур сильно, и машу Срджану, показывая на выход. У нас очень мало времени, нужно добраться до машины. — Уходим! Кайлер слышит меня, напоследок все же обнимает мать коротко, и они с Мирелой мчатся за мной. Роботы двигаются тоже, но не спешат раскидывать людей, и это нам на руку. — Нас спалили, — говорю на бегу. — Ищите черный “Прибой”. — Что? Какой еще “Прибой”? — спрашивает Срджан. — Тот, что спасет нас, — жму на кнопку брелка, слышу срабатывание сигнала и нахожу взглядом машину. Несусь к ней. — Не знаю, откуда у тебя машина, — говорит Кайлер, плюхаясь на заднее сиденье, — но она вся в камерах и датчиках, и мы их не отключим же… — Отключим, — улыбаюсь. — Срджан, ты за руль. Но пока не заводись. Сам сажусь на соседнее с водительским сиденье, открываю цифровую панель перед собой и через несколько кликов по клавишам оказываюсь в системе. Ну привет, “Геминиус”, соскучилась? И пока. Вырубаю все автоматические приблуды, оставляя только ручное управление — Срджан с ним вроде как уже освоился, — и растекаюсь измученно по спинке сиденья. Кажется, мы здорово так отскочили. — Теперь можешь ехать. — Откуда машина? — опять спрашивает Кайлер. — Парень один любезно предоставил ее главному символу сопротивления. — Ты, что ли, символ? — хмурится Срджан. — У него футболка со мной была! — У него теперь проблемы из-за нас будут, — качает головой Кайлер. — Соврет, что я украл ключи, должны поверить. Он несовершеннолетний, может, обойдется, — мне очень хочется надеяться. — Как мама? — Думала, что я вляпался в неприятности. К ней приходили много раз, ничего толком не рассказали, только допрашивали. И она думала, что я с отцом связался и делов наворотил. — И что ты сказал ей? — Что примерно так и было, — пожимает плечами Кайлер. Ну да, ей действительно не нужно знать, как все на самом деле и что Кайлер был в Тюрьме. И все же мне не нравится мысль, что, когда — я не думаю про “если”, потому что надеюсь, этот момент рано или поздно произойдет, — мы с ней познакомимся поближе, я буду парнем, который втянул ее сына в неприятности. — Ну как? Все нормально прошло? — спрашивает Дардан, когда мы возвращаемся в лесной дом уже на своем микроавтобусе. — Не совсем, — отвечает Срджан. — Нас спалили, но фанат Джордже помог нам сбежать. — Фанат? — Дардан смотрит на меня с недоумением. — Йован был прав, меня печатают на футболках, — пожимаю плечами. Этот факт меня до сих пор коробит, но вида не подаю. Это спасло нас сегодня, в конце концов. — Смотрел флешку? — Ну что ты так сразу? — усмехается Дардан. — Помойтесь, поешьте, девчули. — Иди ты, — отталкиваю его и топаю прямиком к столу, где он установил компьютер. Он подключил его к древнему монитору Петара, экран разрезает широкая трещина, закрывающая часть текста. Из-за нее я не сразу могу сосредоточиться, вникнуть в суть. — Она с двойным интерфейсом, второй скрыт шифрованием, я не сразу разобрался, но переключил, — принимается объяснять Дардан, но я поднимаю палец вверх, заставляя его замолчать. Потому что это код. И он отличается от того, что “Геминиус” показывала мне в резиденции, он не похож даже на тот, что остался мне от отца изначально. Я вообще не понимаю, как он относится к “Геминиус”. И если это — исходный код “Геминиус”, значит, в результате ее стремительного самообучения он переписан так, что у меня месяцы уйдут на то, чтобы разобраться, что в нем к чему. Но я сильно сомневаюсь, что это он. Я проматываю строчки, старательно ища хоть что-то, относящееся к уровням жестокости, критическому оружию. И не нахожу. Все, что я вижу — не относится к “Геминиус”, я поклясться готов. — Ты понял, что это? — спрашиваю Дардана, чувствуя, как все столпились у меня за спиной, не спеша переодеваться. — Код “Геминиус”. Самый первый. Разве нет? — неуверенно спрашивает Дардан. — Блин, жаль, Горан комментарии не писал. Потому что так — это чепуха какая-то. — Не чепуха, — я сосредоточенно вожу пальцем по строчкам на экране. — Это должно что-то значить. А что на втором интерфейсе? — Ваши с Йованом детские фотки, — Дардан качает головой. Я киваю. Логично. Если бы флешку у отца все же нашли, то решили бы, что это момент сентиментальности для обреченного на пожизненное заключение, а не информация, способная уничтожить мир. — Может, он вообще случайно этот код здесь оставил… Я знал отца. Он ничего не делал случайно. И я теперь спать спокойно не смогу, пока не разгадаю эту головоломку. Но что-то подсказывает мне, что, если этот код и поможет мне откатить “Геминиус” до “заводских настроек”, то применить его нужно на ее основном сервере. Возможно, когда я увижу, какой код там, то пойму, как туда должен встроиться этот кусок паззла. А сервер, по всем моим догадкам, находится в самом надежно охраняемом месте на соседней планете. Вот дерьмо-то. — Нам придется вернуться на Тигарден, — говорю. — Чтобы использовать это. — Почему туда? — спрашивают Срджан и Дардан одновременно, и я понимаю, что они и правда не в курсе, я ж только Кайлеру свои домыслы озвучивал. Поясняю, чувствуя себя немного виноватым: — Мне кажется, основной сервер “Геминиус” где-то в Тюрьме. Я не увидел ничего про уровни жестокости и критическое оружие в том коде, к которому у меня был доступ. Но отец однажды уже исправил ее как-то. Я думаю, он сделал это в Тюрьме. Где-то там должен быть сервер. — То есть, нам не только на Тигарден нужно вернуться, но и в Тюрьму попасть? — спрашивает Дардан. — Да. — Но ты даже не знаешь, где там этот сервер искать? — Да. — То есть, мы должны сдаться, чтобы нас отправили в Тюрьму, и каким-то образом искать там то, что мы даже не знаем, как выглядит и где именно находится, в промежутках между пытками? — Дардан как-то так все это произносит, что мой вспыхнувший энтузиазм моментально затухает. — Я просто уточняю, правильно ли я понял? Потому что пытки будут, Джордже, мы попадем в красную зону. Я перевожу взгляд с него на Кайлера, тот плотно сжимает челюсть, и я физически ощущаю, что все воспоминания о пытках сейчас в тысячный раз проносятся у него перед глазами. — Ты можешь не сдаваться. Вы все можете не сдаваться, — говорю тихо. — Я ей нужен. Может, она не станет зверствовать. — У нее восемьдесят процентов жестокости, Джордже, — резко произносит Кайлер. — И ты обвел ее вокруг пальца один раз. Она может захотеть наказать тебя, потому что исправить код для нее ты всегда успеешь. — И что, ничего не делать? — вздыхаю отчаянно. — Нет, подумать хорошенько, — отвечает Дардан. — А пока смойте с себя эту порнографию уже. И мы послушно тащимся в свои комнаты. Стоя под душем, я в очередной раз прокручиваю в голове варианты, но все сводится к одному — кто-то должен попасть в Тюрьму, без этого вот вообще никак. И этим кем-то должен быть я, потому что и “Геминиус”, и отец считали, что я в состоянии разобраться со всеми сложностями этого кода. Я старательно не думаю о том, что из Тюрьмы потом как-то нужно будет выйти, но эти мысли настойчиво рвутся в мое сознание. Теперь нет Йована, никто не скоординирует, не направит. Теперь нам со всем приходится справляться самим. И, блядь, как же сильно мне его сейчас не хватает… — Ты туда не вернешься, — Кайлер отодвигает шторку и шагает ко мне под душ так неожиданно, что я чуть не поскальзываюсь, освобождая ему место. И мигом вылетаю из своих размышлений, концентрируясь только на нем. Он уже смыл косметику, лицо у него теперь покрасневшее, видимо, тер сильно. И он абсолютно голый. И если он думал, что вот в таком виде со мной удастся вменяемо обсудить перспективы моего возвращения в Тюрьму, он ошибся. У меня встает как по команде. — Я туда не хочу, — говорю, а сам глазами его пожираю. — Но кто-то должен. Я сам себе не верю, мне тоже было бы легче, чтобы кто-то это вместо меня сделал. Это всегда был Йован, он был лидером, а мы на подсосе. Вот он даже не сомневался бы, а мной движет только мысль, что больше вроде как некому. Но это не значит, что я готов и хочу. Хочу я только Кайлера. Он голый и совсем рядом, и это ломает все мои ограничители, сносит их к херам. — В пизду “Геминиус”, Кайлер, — я шагаю к нему, наклоняюсь, проваливаясь в тепло его дыхания. — Я тебя люблю. И я знаю, что ты задаешь темп. Но мне нужно, мне так нужно… Я не могу больше, Кайлер. Пожалуйста… И осторожно кладу ладонь ему на бедро. Я дотронусь до тебя сейчас, словно говорит мое прикосновение. И мы посмотрим, что будет дальше. Кайлер не вздрагивает, не отшатывается, просто замирает. И медленно, очень медленно протягивает руку и касается моей щеки. Я прикрываю глаза. Страх все еще присутствует в нем, тихий гул на заднем плане, но это уже не единственная нота. Его затмевает другое: глубокая, растерянная потребность, она сильнее страха, она заставила его прийти и остаться. Она разжигает в нем любопытство и желание чувствовать. — Да, — он бормочет тихо, но я все равно его слышу. Его “да” обжигает каждый мой нерв, взрывает рассудок, оставляя там только острейшую жажду. И я целую его. Мягко и томительно, я не спешу, хотя мой член болезненно ноет, требуя внимания. Я столько ждал его, и теперь не собираюсь просто брать. Я хочу его любить. Низкий прерывистый звук вибрирует в его горле, когда я скользко касаюсь его языка своим. Не стон удовольствия, пока нет, звук чистого, всепоглощающего ощущения. Он тоже долго шел к этому, он хочет все прочувствовать сполна. Он следит завороженно, когда я чуть отстраняюсь, нащупываю пузырек с гелем для душа и, щелкнув крышкой, выливаю зеленоватую жидкость на ладонь. И охотно подставляется, когда я вспениваю гель и принимаюсь водить пальцами по его телу, поглаживая напряженные мышцы. Я скольжу пальцами по его груди, кружу вокруг пупка, плавно очерчиваю линии бедер. Это словно переосмысление, я открываю его для себя заново без тумана вынужденного ужаса, с ощущением полной, абсолютной правильности. И мне все кажется нереальным, неземным каким-то. То, как я его целую. Как он дышит сорванно, когда отпускаю, как запрокидывает голову и стонет, когда я провожу языком по его шее, ощущая вкус соли, мыла и его собственный. Как обхватывает пальцами мой твердый, ноющий член, сначала легко и неуверенно, потом все крепче. Как улыбается мне, когда мы вываливаемся из душа, даже не позаботившись о том, чтобы вытереться. И сталкиваемся, влипая друг в друга так, что между нами теперь только вода на распаренной коже. Я трусь о него жадно, заваливаю нас на кровать, не переставая целовать его. Я знаю, что мы не пойдем далеко, у нас ничего нет, но мне и не нужно, простая близость, ощущение его горячего тела рядом и звук его стонов — это круче банального запихивания члена в подходящее тугое отверстие. Это то, о чем я так долго мечтал. Я обхватываю пальцами его член, он тут же удобно ложится мне в ладонь, такой тяжелый и прекрасный. Я медленно глажу по всей длине, большим пальцем размазываю влагу, уже собравшуюся на кончике. Кайлер выгибается на кровати, его дыхание прерывисто сбивается у моей щеки. — Да… Это так классно. Почувствуй, — шепчу, прикусывая мочку его уха. Он тихо стонет, подкидывая бедра навстречу моему кулаку. Я растворяюсь в нем без остатка, весь мой мир сжимается до размеров булавочной головки, на кончике которой — эта комната, эта кровать и его невероятное отзывчивое тело. А потом он перехватывает мое запястье и заставляет отвести руку. Я напрягаюсь, потеря контакта вызывает у меня недовольный вздох. Я смотрю, как он ерзает, тянется куда-то, а когда возвращается, вкладывая мне в ладонь маленький пузырек со смазкой, жар беспощадно бьет мне по вискам и тут же скатывается в пах. Я не знаю, откуда он взял это, скорее всего, у Мирелы, откуда ж еще. Но он пришел сюда с этим. Он готовился. Он хочет. Он серьезно, определенно, однозначно меня хочет! — Ты точно хочешь? — все равно спрашиваю, а сам боюсь, что он на меня как на дурака посмотрит. Он не дал просто себе подрочить, смазку мне эту вручил, как медаль золотую, да что ж ты так тупишь безбожно, Джордже? — Да. Сделай, — его голос звучит твердо, но я вижу, что он не дышит почти. Паникует. Но не потому, что не хочет. — Я не буду спешить, — выпаливаю быстро и следом выдаю другую мысль. — Или хочешь сам? Сделай все, как тебе нравится. Вообще все. Я вкладываю в эти слова именно такой смысл. Вообще все. Если он захочет сейчас сам меня трахнуть — я к этому тоже готов. Стремно, конечно, но я ж как-то справился, и ему понравилось. Уверен, он для меня тоже постарается. Его взгляд застывает на мне надолго, яркий голод в расширившихся зрачках. А потом медленно, словно через глубокую воду, он берет смазку у меня из ладони. Наша кожа соприкасается, искра статики или что-то более глубокое, и он едва заметно вздрагивает. Звук открывающейся крышки неприлично громкий. Он щедро выливает смазку на пальцы, прозрачный гель блестит в тусклом свете. Он смотрит на свою руку, словно она принадлежит кому-то другому. И опускает ее вниз. Я заставляю себя отвести взгляд, сердце нещадно колотится о ребра. Я думал, что передать контроль — это крохотный шанс для меня не кончить раньше, чем все у нас начнется. Потому что мне кажется, именно это и произойдет, если я снова начну трогать его так интимно, я ж даже не дрочил хрен знает сколько, мне много не надо. Но смотреть, как он себя ласкает — задача ничуть не проще. Член пульсирует нещадно от одной только мысли об этом. — Повернись, — едва слышно произносит Кайлер. — Боже, я не могу, — выдыхаю, отчасти ему, отчасти себе, неистово пытаясь охладить огонь в своей крови. — Я ж кончу, если буду смотреть. — Нет. — Когда его голос доносится снова, он хриплый, непривычный. — Ты можешь. Я… я хочу, чтобы ты смотрел. Эти слова — ключ, поворачивающийся в замке глубоко внутри меня. Мой взгляд устремляется к нему. Он упирается свободной рукой в спинку кровати, чуть запрокидывает голову и прикрывает глаза. Другая его рука, блестящая от смазки, двигается между его разведенных в стороны бедер. Я завороженно смотрю, как его пальцы нажимают, сначала робко, потом более решительно. Его челюсти сжаты, брови нахмурены, не от боли, а от глубокой сосредоточенности. Тихий дрожащий вздох срывается с его губ, и звук отдается мне прямо в пах. Его бедра на мгновение покачиваются под его рукой, дыхание сбивается, становится глубже, менее контролируемым. Это самое уязвимое и самое захватывающее зрелище, которое я когда-либо видел. И он позволяет мне наблюдать. Когда он наконец открывает глаза, его взгляд другой. Никаких сомнений или страхов, только темный решительный голод. Не говоря ни слова, он берет меня за руку и тянет к себе, укладывает на спину. Смотрит на меня сверху вниз, могущественный и не сломленный. Идеальный. Он раздвигает ноги, устраивается поверх моих бедер, одной рукой обхватывая основание моего члена, направляет. После столь долгого ожидания мне одного ощущения его руки почти достаточно. Я прикусываю губу что есть сил, чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное. Его взгляд встречается с моим, а затем он начинает опускаться. О Боже. Головка моего члена прижимается к нему, и жар, невозможный тугой жар сотрясает все мое существо. Кайлер двигается медленно, так мучительно медленно, тихий стон вырывается из его горла, его внутренние мышцы трепещут вокруг меня в опустошительно мягком ритме, подстраиваясь, принимая. Я могу только наблюдать, вцепившись руками в простыни, весь мой мир сужается до точки нашего соприкосновения. — Кайлер… Боже, Кайлер… — я шепчу и не могу остановиться. Он садится полностью, принимает мой член целиком, одно только осознание почти толкает меня за край. На мгновение Кайлер замирает, запрокинув голову, дрожь пронзает все его тело. Затем его глаза распахиваются, и меня обжигает тем необузданным желанием, что я читаю в них. Он начинает двигаться. Он упирается руками мне в грудь, пальцы впиваются в кожу. И покачивает бедрами в совсем не безумном, медленном, глубоком ритме, от которого у меня под веками начинают плясать звезды. Это идеально. Я чувствую каждое невероятное сжатие и расслабление его тела вокруг меня, бархатистое, требовательное трение, которое неуклонно разрушает мой рассудок. Кайлер повсюду — вокруг меня, сверху, его руки ласкают мою кожу, его голос звучит в моих ушах — и я тону в этом, охотно, прекрасно. Он теряется в ощущениях, его движения становятся менее размеренными, более инстинктивными. Его дыхание прерывистое, стоны рвутся свободно. Вот оно. Это он. Он совершенно точно больше не вспоминает — о пытках, о том, как неправильно все у нас началось. Он теряется в удовольствии, он использует мое тело, чтобы испытать этот экстаз. И вид этого, ощущение, звуки, которые он издает — это все слишком. — Я не выдержу, — цежу сквозь стиснутые зубы и приподнимаю бедра навстречу его нисходящему толчку, погружаясь еще глубже в этот восхитительный жар. Он лишь стонет в ответ, его ритм распадается на что-то совершенно отчаянное и требовательное. — Двигайся. Ты. Я… почти… блядь. Так, да, так хорошо, Джордже… черт… — он бормочет хрипло и надрывно. Я толкаюсь охотно, чуть сильнее и жестче. Он обхватывает свой член, поглаживает размеренно, и этого достаточно. Нам обоим. И где-то в моем затуманенном после оргазма мозгу всплывает вопрос — почему сейчас. Кайлер просто захотел или подумал, что так сможет отвлечь меня от мыслей о возвращении в Тюрьму. Неважно. Похер. Так похер, почему. Он здесь, он мой, он так решил, это главное, только это. — Почему не стал меня трахать? — спрашиваю, когда наше сердцебиение перестает шпарить как сумасшедшее. Он молчит долго, глядя в потолок остекленевшим взглядом. И отмирает, когда мне уже жутко от этой тишины становится. — Мне стремно. Приподнимаюсь на локте. Он смотрит на меня остро. — Серьезно? — Да, блядь! — он краснеет весь. — Это, знаешь ли, стремно. Он так очаровательно взволнован, что я ржу невольно. — Что? — он застывает весь, в глазах — чистое отчаянье. — Ничего, — сразу спешу успокоить и добавляю уже серьезно. — Я знаю. Я ж тоже думал, как это вообще у меня получится. — Но у тебя получилось. А я… я никогда… с парнем… вдруг тебе бы не понравилось. И ты больше не захотел бы. Смотрю на него пристально. Похоже, он не шутит. Да твою мать. — Кайлер, — ловлю его взгляд. — Это вот вообще не сложно. Стремно, да, но не сложно. Когда кто-то нравится. Очень сильно нравится. Этого достаточно, чтобы, ну… не облажаться. И смазка, да. Много смазки. Он залипает на мне, цепляет каждое мое слово, будто я молитву зачитываю. И расслабляется, понимая, что я не прикалываюсь. Улыбается нерешительно. — Я постараюсь. — Ага. Прямо завтра и постараешься, — киваю и утыкаюсь носом ему в плечо. Он зарывается пальцами мне в волосы, перебирает их мягко, и так мы засыпаем.