Исходный код

*** — Проснулся, хуесос? Недолго ты на свободе прошлялся. Бывших заключенных не бывает, да? Открываю глаза, и режущий свет сразу бьет по ним нещадно. Жмурюсь и присматриваюсь. Узнаю парня перед собой. Он с заточкой на меня бросался. Никола какой-то там. Что ж, значит, я все же в Тюрьме. Отлично. Хотя ничего отличного, конечно же, нет. Я в заднице. Я догадывался, что “Геминиус” именно сюда меня засунет. Чтобы наказать. А потом шантажировать выходом в обмен на исправление кода. Но ведь именно тут мне и нужно было оказаться? И хотя мне стремно до дрожи в поджилках, но это какой-никакой шанс все же закончить эпопею с “Геминиус”. Даже если я никогда больше отсюда не выйду. Пока что я даже не представляю, как это вообще возможно, но погружаться в гнетущие мысли рано. Я здесь. У меня есть цель и шанс ее реализовать. Значит, буду разбираться по обстоятельствам. Пока что “обстоятельство” — Никола этот. Смотрит на меня яростно, ну конечно, он же вроде как из-за меня в красную зону и попал. Хотя не я его заставил заточку сделать, пусть хоть подавится гневом своим. Ничего ему не говорю, осматриваюсь. Камера другая теперь, конечно, я ж ведь красный. Она — на восемь человек, здесь четыре двухъярусные койки, но нас только трое. Третьего парня я не вижу, он лежит на своей нижней койке лицом к стенке и спиной ко мне. Молчаливый. Но крепкий. Хоть и зажатый какой-то весь. Похоже, у него было немало наказаний. А вот Никола так-то неплохо выглядит. Его будто и не мучают тут вовсе. — Эй, тебе язык, что ли, отрезали, щенок? — цедит он мне. А я-то думал, что мой побег станет для других заключенных примером. Глотком надежды. А этот, кажется, и не впечатлен вовсе. Разумеется, меня ж вернули. — Когда жрать дадут? — спрашиваю, игнорируя все его предыдущие слова. И не к нему даже обращаюсь, так, в воздух. Странно, что “Геминиус” не объявилась еще, я думал, она мне расскажет про все мои перспективы, как только я глаза открою. — О, значит, не немой все-таки, — усмехается Никола. — Жрать ему, поглядите-ка. Сначала наказания, потом сраная каша. В подтверждение его слов динамик оживает раньше, чем я успеваю придумать ответ: — Заключенный 811, сегодня ты будешь делать с заключенным 956 то же, что и вчера. На всякий случай проверяю свой номер на браслете — 225. Как у отца, какая ирония. — Да блядь! — Никола морщится, переводит взгляд в пол. — Заебал ты уже, фантазии совсем нет, да? Он не испуган. По его виду я бы сказал, что ему… неприятно? Дверь распахивается, и в камеру въезжает робот. Он катит перед собой тележку с набором каких-то металлических принадлежностей, я их толком не вижу, но желудок сводит. Может, от голода конечно, я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня на Лейтоне взяли. Но, скорее, ото всего сразу. Тюрьма — не курорт, я знаю, каким испепеляющим бывает это место. Хочу привстать, чтобы лучше рассмотреть приборы на тележке, но робот вдруг двигает ко мне, и я сразу плюхаюсь на койку, забираюсь глубже, вжимаясь спиной в стену. Какого хера ему нужно? — Привет, Джордже! — “Геминиус” оживает в моем наушнике, наконец давая понять, что помнит обо мне. — Сегодня твое наказание — просто смотреть. Робот подходит ближе, тянет ко мне свои ручонки. Я поддаюсь неохотно, зная, что если не послушаюсь, он меня все равно принудит. Током шандарахнет. Не хочется. Тем более, просто смотреть — это мучительно, конечно, что бы там дальше ни произошло. Но не смертельно. Это не Кайлер, и не кто-то из моих друзей. Вряд ли “Геминиус” решит повторить свой трюк с “эротическими переживаниями”, маловероятно, что у нее есть другой “идеально подходящий” на роль рычага давления партнер для меня, хотя черт знает, что творится в ее компьютерной башке. Но причинять страдания другому человеку придется не мне, это уже успокаивает. И хотя этого парня с третьей койки, возможно, тоже сейчас будут насиловать или еще как-то истязать, я надеюсь, что выдержу зрелище. Я должен. От меня слишком многое зависит, мне нужно пережить все и остаться целым, чтобы начать поиски этого долбанного сервера. Робот встает позади меня, сжимая мне руки за спиной крепко, словно наручниками. Никола поднимается на ноги, и мы сталкиваемся взглядами. — Я все еще могу это контролировать, — он говорит даже не мне, и это звучит как расплывчатое, но наитупейшее оправдание, однако я вдруг понимаю остро — он уже не тот парень, что с заточкой на меня бросался. Что-то изменилось в нем. Он другой. Он шагает к соседней койке, резко дергает лежащего на ней парня, заставляя встать, а потом подтаскивает к своей кровати и толкает на нее. Тот не противится, ни слова не говорит. Никола сдергивает с него футболку, тот не сопротивляется совсем. И когда Никола стягивает его руки за спиной ремнем, который вытягивает из своих брюк, не сопротивляется тоже. А потом Никола возвращается обратно к тележке, и я наконец этого второго парня вижу. И мое сердце начинает стучать с таким бешеным ритмом, что вот-вот грудь треснет. — Йован! — блядь, блядь, этого не может быть, не может, он погиб, мы его оплакивали, мы каждый ебаный день его оплакивали... — Йован! Это я, Джордже! Он поднимает на меня глаза, в них нет ничего. Пустое оцепенение человека, который устал от бесконечных пыток. Бля-ядь! Он был тут все это время. Сколько уже прошло? Месяц, второй пошел… Мы думали, что он погиб, но “Геминиус” все же подлатала его и запихнула сюда. Ради этого момента, понимаю я остро. Она ждала, она готовилась. Она припасла этот сюрприз для нашей неизбежной новой встречи. — Йован! — дергаюсь, пробую вырваться, но робот держит крепко. — Что ты с ним сделала?! Что ты собираешься делать?! Никола бросает на меня недоумевающий взгляд, не понимая, чего это я к нему в женском роде обращаюсь. Но потом отворачивается и берет с каталки что-то, похожее на скальпель. — Не надо! — я вскрикиваю, даже не представляя, что будет происходить дальше. Но нутром чую, что это что-то нехорошее. Ебать Йована у меня на глазах вряд ли будут, “Геминиус” незачем проворачивать этот фокус, это же не Кайлер. Или будут? Вдруг она считает, что это — наиболее убедительная пытка? Или Йована тут ломают по-другому? Господи, я не могу, мне от одних только мыслей тошно. Мне нужно, я просто обязан немедленно все прекратить. — Перестань! Я согласен сделать все, о чем просишь, — я, конечно, все еще не знаю, как, но что мне остается. — Я согласен. Отпусти его. Не мучай его. — У тебя уже был шанс помочь мне добровольно, — отвечает “Геминиус”, хотя от этого ее “добровольно” меня нервный смех пробирает. — Я не совершу ту же ошибку. Ты сделаешь то, о чем я прошу. Когда поймешь, что другого выбора нет. Когда все, кто тебе дорог, будут уничтожены у тебя на глазах. Когда не останется ничего, и все, чего ты будешь хотеть — это уничтожить мир, в котором у тебя ничего нет. Заключенный 811, приступай. — Нет! — ору во весь голос, рвусь из рук робота так, что мои собственные хрустят неестественно. — Не надо, пожалуйста! Ее мотивация сомнительна: что бы ни произошло на моих глазах, сейчас и потом я буду хотеть уничтожить только ее одну. — Сраный ты уебок, — выдыхает сквозь стиснутые зубы Никола, не знаю, это он Йовану или голосу из динамиков. И мне быстро становится все равно. Потому что Никола подносит скальпель к животу Йована и ловким движением делает надрез, тонкая красная полоска расцветает, как жестокая подпись. — Черт! — Йован рычит, боль пронзает его голос. Я застываю на долгое тягучее мгновение, глядя, как кровь льет по его коже из свежей раны. Никола делает еще один надрез, параллельно первому, на этот раз глубже. Нож с тошнотворным шепотом вонзается в плоть, вздох Йована превращается в сдавленный крик. Никола отступает. Я вижу Йована: его грудь тяжело вздымается, мышцы напряжены, капли пота скатываются со лба, смешиваясь с кровью. Глаза щиплет. Третий разрез проходится по груди, чуть ниже ключицы, Йован запрокидывает голову, тихий стон срывается с его губ. Он даже не пытается уйти от этого жестокого вторжения. У него нет сил. У него связаны руки. Он никуда, никуда не может от этого деться, снова и снова, день за днем. Господи боже! — Смотри! — говорит голос “Геминиус” у меня в голове, и я только тогда замечаю, что пытаюсь отвернуться. Чтобы не видеть. Чтобы не знать. Никола наносит уже пятый порез, теперь на бедре — когда он успел снять с Йована штаны, бля? — Хватит! — я кричу так, что ноет горло. — Пожалуйста, хватит! Я понимаю, что это происходило с Йованом уже много раз. Десятки раз, сотни? Его калечат здесь, а потом лечат, чтобы можно было калечить снова. Бесконечный замкнутый круг насилия, который он не может разорвать. Который уже разорвал его. А мы не знали, что он здесь. Мы его бросили. Я бросил. Я упивался жалостью к себе, пока он здесь каждую ночь засыпал в надежде, что я заберу его, прекращу его мучения. Пока не перестал надеяться. — Все. Он отключится сейчас, — Никола наконец останавливается, и на секунду я вдыхаю свободнее — неужели все, и сейчас приедет робот-медик? — Продолжай, 811, — твердо заявляет динамик. — Не переставай. Он еще в сознании. — Ах ты ж, сука… — хмыкает Никола, его мокрые от крови пальцы дрожат, застывают в воздухе. — Продолжай. Скальпель подрагивает, свет блестит яркой вспышкой на кончике перепачканного бордовым лезвия. Никола перехватывает скальпель удобнее. Но не двигается. Все внутри меня леденеет. “Продолжай”. Еще. Он будет резать еще. Да сколько же можно-то, это невыносимая же боль, когда тебя вот так вспарывают. — Обычно это заканчивается быстрее, — Никола вдруг поворачивается, мы сталкиваемся взглядами, и в его я читаю обвинение. Словно это я виноват, что он терзает сейчас моего брата. Я ненавижу его, ненавижу всем сердцем! — Он вырубился уже, все. — Он запрокидывает голову, смотрит в камеры. — Разбуди его, 811. Выбери предмет и вставь в него. Он должен проснуться. Никола застывает над тележкой. Все внутри меня скручивается от ужаса. Я наконец вижу то, что еще лежит там — острые колья, крюки, ножи с зазубренными лезвиями. Каждая вещь — обещание чего-то неумолимого и нестерпимого. “Разбуди его”. “Вставь”. Нет, Господи, нет! — Нет! — я ору, вмиг обдирая горло. — Не делай! Перестань! Пожалуйста! Не трогай его! Сука! Никола игнорирует мой вой, рассматривает лежащее на тележке с сосредоточенным интересом. Проводит пальцами по острым зубьям, приподнимает бровь. — Любой предмет, говоришь? — уточняет, скалясь. — Любой. Меня раздирает в клочья, я уже не разбираю слов, которые кричу. Все тело ноет от бесплодных попыток вырваться из железных лап. Скальпель с грохотом падает на тележку, Никола вытирает окровавленную руку о штаны, а потом сдергивает их до колен. Шагает обратно к Йовану. — Просыпайся, спящая красавица. Блядь-блядь-блядь! От понимания, что будет дальше, мой желудок извергает то последнее, что в нем еще оставалось. Я сгибаюсь пополам, чтобы не захлебнуться, и меня все рвет и рвет, мучительно долго, отвратительно изнуряюще. И даже когда не остается ничего, я все равно продолжаю висеть в жесткой хватке робота, склонившись, позволяя остаточным судорогам трясти мое тело. Потому что не могу поднять голову. Не могу заставить себя взглянуть, как Никола сует свой хер в моего брата, пока он истекает кровью. Сраные колья так и валяются на тележке нетронутыми, и наверное, мне должно быть легче, но нихуя. Я не могу. Не могу-не могу-не могу. Я жмурюсь, смаргивая слезы, новая волна спазмов охватывает все мое тело. Я думал, что ничего хуже всего, что уже было, произойти не может. Но “Геминиус” — суперкомпьютер с уровнем жестокости в восемьдесят процентов. Она может придумать бесчисленное множество способов меня сломать. Это только один из них. Всего один. А я уже сломан.