Исходный код

*** Когда наконец приносят еду, я на нее даже не смотрю. И дело не в том, что это пресная каша. Мне кажется, из меня сейчас что угодно сейчас полезет обратно. Пялюсь в потолок, чтобы не смотреть на Йована. Его уже подлечили, и он опять лежит лицом к стенке. Я бросился к нему сразу же, как ушел робот-медик, я тряс его, говорил всякое, умолял ответить, обещал вытащить. Он не реагирует. Я думаю, он меня видит и даже узнает. Просто не реагирует. То, что произошло с ним, то, что уже неоднократно происходило — уничтожило его. Я думаю о Кайлере. Это не дает мне окончательно погрузиться в безмерный животный ужас творящегося в этом месте. Кайлер не здесь, Кайлер спасся. Он в безопасности. Хотя “Геминиус” угрожает навредить всем, кто мне дорог, а значит, и ему тоже. Но пока что мне хочется думать, что с ним все хорошо. Если не считать того факта, что меня нет больше рядом. Я так хотел бы, чтобы он был сейчас со мной. Не здесь, тут я его даже представлять не собираюсь и надеюсь, что никогда больше он не будет связан с этим местом. Просто со мной. Он так мне нужен. Его тепло, его запах, все его существо — это то, в чем я могу забыться. Я так хочу просто забыться. Я думал, я смогу, я выдержу, я справлюсь здесь. Я так чертовски ошибся. — Вам пора на работу, — не позволяет ни на секунду забыть о себе “Геминиус”. Мы все встаем неохотно, Йован тоже, хотя он с трудом держится на ногах. И тащимся за роботом в пресловутый читальный зал. — Ристич — твой брат? — спрашивает Никола тихо, и от его вопроса волна ненависти с новой силой бьет мне в мозг. — Да. — Мне самому это противно. — Заткнись. — И это не то, что ты подумал. Я ничего не подумал. Я все увидел. — Завали ебало, блядь! — я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему, цепляюсь взглядом за робота. Он меня остановит, так, может, и похер? Сжимаю кулаки. — Тихо, блядь, щеночек, — Никола замедляется, явно видя, что я готовлюсь прописать ему. И повторяет увереннее это свое тупорылое. — Это не то, что ты подумал. Я не знаю, зачем он оправдывается. Может, ему самому так легче. Меня разрывает от злости. Когда он ебал Йована, пялясь на его свежие раны, у него стоял. Это перекрывает любые отговорки. Банальная физиология, которую не объяснишь физическим влечением или видом чужого оргазма. Йовану было больно, нестерпимо больно, он вырубался от боли. А этот ублюдок его ебал. Я прячу лицо в ладонях, вздыхаю шумно. Это кошмар какой-то, я теперь все время буду об этом думать. А ведь должен думать о другом. О чертовом сервере, который как-то нужно отыскать. Я все же добираюсь до зала без драки с Николой, хватаюсь за швабру и принимаюсь наяривать ею пол. Озираюсь по сторонам, пытаясь хоть как-то отвлечься и сосредоточиться, но это так сложно. Йован, господи, Йован… В читальном зале, разумеется, нет ничего, похожего на сервер. Я вообще не представляю, где здесь можно спрятать серверную. Я помню план Тюрьмы, который мы находили, когда изобретали способы побега, и нет на нем никаких скрытых помещений. А даже если где-то есть то, что не указано в плане, то как попасть туда заключенному? Блядь, Йован, что же мне делать, как помочь тебе? — Джордже, это ты? — доносится сбоку. Оборачиваюсь. Это Берко. Пялится на меня, словно святого Савву увидел. — Я, — бурчу под нос, продолжаю орудовать шваброй. — Я думал, ты… не здесь. Они тебя вернули? — Сам вернулся, — мне правда не до него, я хочу, чтобы он отвял. — Сам? — Берко удивленно приподнимает бровь. — Да, блядь, сам. — Чего этот красный такой дерзкий? — другой заключенный, мелкий, с длинным шакальим лицом пихает Берко в бок. — Давно не получал, что ли? Вздрагиваю. Ну вот, за пеленой отчаяния и гнева я совсем забыл, насколько легко тут нарваться на неприятности, когда ты красный. Достаточно вообще ничего не делать, меня могут отмудохать просто за факт моего существования. А уж раз я рот открыл… Я напрягаюсь весь, готовясь к драке, в которой, скорее всего, проиграю. И Йован мне не поможет, ему бы самому кто помог… — Хочешь приебаться к кому-то — приебись ко мне, — неожиданно говорит Никола. Он встает между мной и Шакалом, и это злит и веселит меня одновременно. Злит — потому что не всралась мне его защита, он мудила конченый, он пытает моего брата. Веселит, потому что он такой же красный, только покрепче. Он просто продержится чуть дольше, пока нас будут пиздить, только и всего. — Думаешь, не приебусь? — хмыкает Шакал, еще парочка заключенных шагают к нему, смотрят на нас, явно забавляясь. — Не, думаю, как буду разделывать тебя. — Ты забыл, что ты теперь красный, а? Восемьсот-одиннадцать, — по слогам тянет Шакал. — Не забыл, — Никола усмехается. — Я тебя, нахер, на тот свет отправлю, мне ж терять все равно нечего. — Угомонились живо, девочки, — на этот раз голос подает не Шакал. И даже не Берко. Гора встает с табурета, на котором рассиживался, пока другие убирались, и шагает к нам. Бешено стучащее сердце колом встает в горле. Он собирается разобраться со мной сам. Мне хана. Я ж побил его, унизил, наверняка он все это время лелеял надежду отомстить мне когда-нибудь, и вот он я, к его услугам, красный, жалкий, за меня даже охрана не вступится, пока совсем подыхать не буду. Никола поворачивается к Горе, но замирает так, чтобы видеть и его, и Шакала. Умеет он все же драться, я бы повернулся спиной и оттуда мне бы прилетело. А он контролирует все. Похоже, все же придется помочь ему, когда они накинутся на нас. От меня будет мало толку, но хоть поборемся… Я стискиваю кулаки, выжидая, когда все начнется. Но в глазах Горы нет сметающей ярости, я все жду ее, ищу ее, а ее попросту нет. — Расслабься, Эракович, не собираюсь я его бить, — Гора говорит Николе… с уважением? Даже не по номеру называет, по фамилии. И обращается уже ко мне. — Захотел вернуться, говоришь? Шакал недоуменно переводит взгляд с него на меня, поворачивается к Берко с немым вопросом, а тот выдает многозначительное, с придыханием: — Это он. Осознание бьет мне по мозгам с силой тысячи цунами. Они знают о моем побеге, многие тут знают. Я единственный человек, который смог выбраться из Тюрьмы. Я восхищал их все это время. И вот я снова здесь, и они заинтересованы, у них ко мне куча вопросов и, возможно, ожиданий. Мне теперь нужно только лишь, чтобы огонь этого восхищения не угас. Я не представляю пока, как это все использовать для достижения моих целей, и в сражении с “Геминиус” это мне вряд ли поможет. Но, по крайней мере, нормальное отношение со стороны других заключенных точно облегчит мое пребывание здесь в качестве красного. — Да. Хорошие вы парни, соскучился страшно. Решил, что некрасиво вышло — я там гуляю, а вы тут все чалитесь, — улыбаюсь чуть заметно. Вру, конечно. Но пусть думают так. Пусть считают, что у меня все схвачено, и раз я однажды смог выбраться, то и их сумею вытащить. Мне с трудом удается держать выбранную маску, потому что сразу же охватывает мысль, что за мной никто не придет. Тот, кто сумел вырвать меня из того ада однажды, сейчас маячит бледной тенью на периферии моего зрения. Йован выжил, но он словно мертв теперь, с ним происходит страшное, а я бессилен. Мы оба погребены в этом акульем царстве страха. Но Горе и остальным этого знать не нужно. Может быть, они еще на что-нибудь мне сгодятся. — Скажи, если что надо будет, — бросает Гора, демонстративно теряя ко мне интерес. Киваю, снова принимаясь натирать шваброй и без того сверкающий пол. Остальные еще таращатся, но Берко жестом отвлекает их. Больше никто из них ко мне не лезет. Никола тоже возвращается к своей работе, ничего мне не говоря. Слава богу, я уж боялся, он благодарности ждать будет. Я бы точно врезал ему, если б он рот открыл. Я обшариваю зал полностью и убеждаюсь, что здесь сервера нет. Он может быть где угодно в Тюрьме, но теперь, когда я красный, в другие помещения мне путь заказан. Останавливаюсь передохнуть, прижавшись спиной к одному из книжных шкафов. Взгляд невольно застревает на Йоване. Он трет пол одновременно сосредоточенно и равнодушно. Каждое его движение — болезненное и изломанное, словно его до сих пор беспокоят раны. Я знаю, что это не так, препарат исцеляет быстро и полностью. Но фантомная боль какое-то время никуда не девается. А у Йована ее столько уже было… Я должен его вытащить. Когда я попал сюда впервые, я был спокоен поначалу, так как знал — Йован непременно меня вызволит, не даст мне тут застрять. Сейчас мне рассчитывать не на кого, парни вряд ли смогут провернуть что-то гениальное, чтобы устроить для меня второй в истории побег из самого надежного места в нашем планетарном союзе. Я знал это еще до того, как оказался тут. Знал, что если попадусь — застряну. Возможно, навсегда. Но тогда я не знал еще, что Йован тут и что с ним здесь вытворяют. Теперь, когда увидел — это зарождает во мне твердую решимость. Он меня спас, раз, два, всегда. Я должен наизнанку вывернуться, но вытащить его. И первый шаг на пути к этому — найти долбанный сервер. Но до вечера мне так и не приходит в голову, как пробраться куда-нибудь, кроме читального зала. Как красный, я могу только в сортиры еще пойти, но там сервера точно нет. А в камере не до планирования становится. Потому что робот снова приезжает со своей тележкой. Напрасно я налегал на кашу. Йован вот почти не ел. Ждал как будто. Робот двигает ко мне, чтобы держать. У меня на запястьях синяки еще с прошлого раза. Качаю головой, но он все равно меня хватает. И я снова смотрю. Как Никола делает новые разрезы с хирургической аккуратностью поверх старых. Как Йован кричит сорванно. Как Никола уточняет это свое деловитое “Любой предмет?” и стаскивает штаны. Меня снова тошнит, но сегодня удается удержать все в себе. Я думаю про тот код на флешке отца, который так и остался для нас непонятным. Его больше нет у меня, что я буду делать, когда найду сервер? Йован мечется, Никола пыхтит над ним. Распутывает в какой-то момент ремень на его руках, и Йован цепляется слабой хваткой за его предплечья. Я помню только несколько команд и функций, этого мало, у меня век уйдет на то, чтобы воспроизвести код самостоятельно. Никола вскрикивает, отшатывается, забрызгивая окровавленный живот Йована спермой. Что это вообще за код, как он связан с “Геминиус”? Робот отпускает меня наконец, другой въезжает в камеру сразу же, двигает к Йовану, который валяется в отключке, кажется. Делает свой заветный укол, и они оба укатывают вместе с тележкой. Никола бросает на меня очередной мрачный взгляд, за который меня тянет уебать его на месте, и сваливает в ванную. Я так и сижу, не двигаясь. Тошнота не отпускает, но кроме нее во мне только странное отупение. Я не орал, не просил остановить все. “Геминиус” поймет, что это не влияет на меня так же остро, как в первый раз, придумает что-то другое, более мощное, более жестокое, хотя, казалось бы, куда уж хуже? Но всегда есть, куда, Никола еще не брал ни разу эти сраные колья и крюки. Для чего был тот код, бля, для чего? Я продолжаю жечь Йована взглядом, дожидаясь, когда он очнется. Интересно, а если однажды он просто умрет от болевого шока раньше, чем “Геминиус” успеет его подлечить, чем тогда она будет меня шантажировать? Мысль вызывает у меня невольную усмешку, которая перетекает в поток глупого безудержного хохота. Что она сделает тогда? Найдет нового Кайлера? Или возьмется всерьез уже за меня? Я не замечаю, как смех перетекает в судорожные рыдания. Просто валюсь на койку, зарываясь лицом в подушку, и пытаюсь сдерживать всхлипы, но проигрываю в битве с ними. Я просто хочу к Кайлеру и чтобы этого всего не было. Хочу, чтобы брат был снова целым, а не этой замученной сломанной игрушкой. Хочу болеть за чертову “Црвену Звезду” и пойти на рыбалку со спиннингом. Хочу от любви с ума сходить, а не от вида чужих страданий. Я не могу, черт, я не могу так… — Да соберись ты, блядь, — вдруг доносится до меня с соседней койки. — Ты сюда рыдать притащился или у тебя здесь все же дело, дебил?