Исходный код

*** Пробуждение мучительное, лицо болит так, словно на нем кто-то прыгал. Похоже, обезбола мне не давали, не так сильно я пострадал, чтобы тратить на меня лекарства. Но мысли о боли тут же теряются, когда я вижу Кайлера. На краю моей койки. Встревоженного. Живого. — Тебя не убили, — выдыхаю с облегчением. — С чего меня должны были убить? — он недоуменно приподнимает бровь. — Нахер ты подрался с Йованом? Он в карцере теперь. Сажусь, трогая пальцами щеку. Судя по тому, как больно от простого прикосновения, кровоподтек там знатный. Кулак у Йована всегда был тяжелым. — Я хотел сдаться, — говорю честно. — Я думал, тебя собираются казнить. Брови Кайлера приобретают совсем невероятный излом. — Ристич говорил, что ты тормоз, но я думал, это фигура речи, — хмыкает Никола со своей койки. — Знаешь, как избавляются от красных заключенных? Просто приходят и делают укол. Расстрел — это для птиц высокого полета. Тех, чью казнь можно использовать как политический инструмент. И Деспот не марает этим руки сам. Напряжение внутри меня постепенно утихает. Я снова поворачиваюсь к Кайлеру: — Чего он хотел тогда? О чем вы говорили? — Он попросил, чтобы это осталось между нами, — отвечает Кайлер. Негодование вспыхивает с новой силой. Я чуть с ума не сошел от волнения, я имею право знать. Но я понимаю при этом, что Шакири наверняка взял с Кайлера слово не раскрывать содержание разговора. И теперь Кайлер не может просто взять и проболтаться, даже если ему и хочется. И это не отменяет того, что я хочу все узнать. — Потом, Джордже, — Кайлер качает головой. — Это слишком сложно, и долго, я не могу… Да. Я должен это принять. Он все расскажет, но не сейчас. — Я боялся тебя потерять. Боялся, что уже потерял. Я чуть не ебнулся, так я боялся, — говорю и тяну его к себе. Кайлер кивает, обхватывает мое лицо ладонями, и я его целую. Разбитые губы болят от прикосновения, но я игнорирую это. Он здесь, он жив, он со мной. — Блядь, а вы без этого вообще не можете, да? — фыркает Никола. — Штору хоть повесьте, пидоры. Мы расцепляемся неохотно, Кайлер давит смущенную улыбку, а я — желание заявить, что то, что он вытворяет с Йованом, недалеко уводит его от определения, которым он нас наградил, как бы он там для себя это ни оправдывал. — Сколько держат в карцере? — я спрашиваю вместо этого. Никола бросает на меня оценивающий взгляд, изучая повреждения. Потом выдает с видом эксперта: — За такое — сутки. Если он, конечно, еще кому морду не начистил по дороге. Отлично, Йован скоро вернется. Кайлер уже здесь. Ничего непоправимого и невыносимого пока не происходит. Если не считать того, что я наговорил Йовану кучу грязи, о которой теперь ужасно жалею. Но я все же надеюсь, что у меня будет шанс извиниться, когда он вернется, и он сможет меня простить. И раз, пока его нет, я никак не могу попросить прощения и что-то исправить, придется все же успокоиться и заняться чем-то продуктивным. И, хотя горечь от осознания провала с сервером все еще сильна во мне, я решаю хоть немного прояснить для себя общую картину. — Ты сидел с Гораном Ристичем, — я не спрашиваю, я уточняю. “Геминиус” это и так известно. И она наверняка в курсе, что и я теперь знаю. Поэтому ничего особенного, если я поговорю с Николой об этом. Простое любопытство. — Было дело, — Никола садится на кровати, смотрит на меня заинтересованно. Я чувствую удивленный взгляд Кайлера на себе, но мне некогда все разжевывать, я надеюсь, что он просто послушает меня и сам сообразит, что к чему. — Но он был красным, а ты нет, — продолжаю допрашивать Николу. — Да, так иногда случается, — тот ухмыляется криво и поигрывает бровями, глядя на Кайлера. — Тебе ли не знать? Гнев и смущение вспыхивают во мне одновременно, я резко сжимаю кулаки. Никола тут же становится серьезным: — Нет, я не трахал Горана, если ты об этом подумал. В части интима я, знаешь ли, избирательный… Новая волна удушающей ярости бьет мне в горло. Он меня провоцирует намеренно, не поддаваться, не поддаваться. — Горана я забрал после испытания. — Насмешка вдруг улетучивается с лица Николы, и он произносит уже серьезно. — Он был интересным человеком. — И чем же он был так интересен? — Тем, что даже Деспот не спешил его казнить, — Никола усмехается загадочно. — Я поговорил бы о нем где-нибудь за стаканом водки, но здесь не хочу. — Но ты… — Не хочу — это “нет”, щеночек. — Да, но… — Нет — это совсем нет. Знаешь, что такое “нет” или тебе популярно объяснить? — он даже кулаки не сжимает, ему не надо. Я киваю. — Вот и славно. И он ложится обратно, всем видом демонстрируя, что разговор окончен. А я остаюсь с твердой уверенностью, что Никола может знать что-то полезное, возможно, даже ключевое. Но это знание недоступно для меня, пока у нас не будет возможности поговорить без ушей “Геминиус” и имперцев повсюду. А она наступит примерно так никогда, если я не придумаю способ вытащить нас всех из Тюрьмы. Я сбежал отсюда однажды. Но повторить такое во второй раз — это задача уровня “Бог”. Я не вижу путей ее решения. И все осложняется тем, что мне некуда бежать, пока “Геминиус” охотится за мной и грозится уничтожить всех близких мне людей, а единственный человек, который может дать мне представление, что делать дальше — здесь. И это долбанное чудовище, общение с которым то и дело пробуждает что-то звериное во мне. Замкнутый круг. — Думаешь, он что-то знает? — спрашивает Кайлер, когда мы уходим в душевую. Здесь можно поговорить без Николы. Но не без “Геминиус”. — Знает, но не расскажет, — опускаю крышку биде и сажусь сверху. — Кого-то мне это напоминает. — Я не могу, Джордже, — Кайлер качает головой. — Я пообещал Шакири. — Пообещал, — соглашаюсь понимающе. — Он тебе хоть не угрожал? — Он имперец, Джордже. Ему не обязательно угрожать, чтобы его боялись. Запрокидываю голову, глядя в стерильный потолок. Ну вот, что-то становится понятнее. Кайлер боится. Что бы Шакири ни сказал ему, это его пугает. Я должен найти способ расколоть Николу. И надеяться, что та информация, которую он может дать мне, окажется полезной. — Ребята на Лейтоне? — спрашиваю, чтобы сменить тему. Мне хотелось узнать все это еще вчера, но я был слишком потрясен, а потом Кайлер вытрахал из меня последние мозги. — Ты там сдался? — Мы вернулись на Тигарден, — охотно отвечает Кайлер. — Как? — Нам помогли, — он говорит многозначительно. У меня тут же возникает тысяча вопросов. Кто помог? Как? Неужели “Геминиус” не попыталась их остановить? Что-то произошло за то время, что я провел здесь, и я по лицу Кайлера вижу, что ему хочется все мне рассказать. Не сейчас, я напоминаю себе. Мое любопытство подвергнет его ненужной опасности. Хотя он и так постоянно под угрозой, пока я не придумал новый план. И имеет право это знать. — Я ошибся, — говорю тихо. — С сервером. С тем, что сделал отец. Со всем. Я пока еще не потерял надежду, но, возможно, мы застряли тут, Кайлер… Я жду чего угодно. Осуждения. Разочарования, настолько тяжелого, что мне захочется рассыпаться в прах. Страха. — Нет, — Кайлер говорит твердо. Его рука ложится мне на плечо, он приковывает к себе мой взгляд. — Нет, Джордже. — Нет? — я спрашиваю недоверчиво. — Ты не понимаешь, я облажался, мы в заднице, то, что ты сделал — возможно, это вообще напрасно было, и мне так жаль, Кайлер, мне так жаль… Он слушает меня внимательно, и ничего не меняется в его лице. Ни тени осуждения, ни тени неприязни. Я не понимаю, я жду, я готов. Но нет ничего. А потом он тянет меня к себе, и я упираюсь лбом ему в плечо. — Это было не главным, Джордже, — он бормочет мне в ухо, копаясь пальцами в моих волосах. — Нет — значит, нет. Нужно было попробовать, но это было не главным. Я застываю, каждое его слово поджигает мои измученные нервы. У него есть что-то, какой-то план, о котором я ни черта не знаю, но мне и не надо. Он знает — этого достаточно. — И мы не застряли здесь, — он продолжает вливать в меня эту свою умиротворяющую энергию. — Мы уйдем. Скоро мы уйдем, и ты сможешь подумать. Придумать новый способ. Другой способ. Мы не останемся, Джордже, я обещаю. Я слышу, как долбится бешено его сердце. Или это мое? Я не понимаю, о чем он говорит, но я отчаянно хочу ему верить. Потому что суть его слов — единственная вещь, о которой я теперь мечтаю. — Порядок? — он отодвигается, заглядывает мне в глаза. — Да. — Хорошо. — Что мне делать? — Ничего. Ждать. Можешь пока лицо обработать, Йован постарался, конечно, — он усмехается, и я наконец отпускаю его. Мы уйдем. Я становлюсь перед зеркалом, намыливаю руки и старательно протираю содранную кожу на лице. Мы уйдем. Кайлер наблюдает за мной, тихий и сосредоточенный. Что ты придумал, как ты собираешься вывести нас? Мы уйдем. Уйдем. Мысль топит мое сознание, одинокая и могущественная. Кайлер пришел, чтобы забрать меня, не из-за чертовой флешки, не ради борьбы с “Геминиус”. Просто чтобы забрать меня. И мы уйдем. Я в таком восторженном оцепенении, что даже не дергаюсь, когда дверь душевой вдруг бесцеремонно распахивается, и охранник, которому явно плевать, что мы тут можем оказаться голыми и мокрыми, переступает через порог. — Заключенные номер 225 и 734. Время для наказания. *** Сердце колотится в груди, как оказавшаяся в ловушке птица. Я смотрю, как Кайлер надевает одежду, которую снимал, собираясь встать под душ. Думаю, что нужно найти момент и вытащить кость. Почему это охранник, а не робот? Раньше это всегда были роботы. — Мы идем куда-то? — спрашиваю, выходя из душевой. Еще один охранник стоит в дверях с автоматом наготове. Липкий ужас топит меня с головой. Охранники не сводят с нас глаз, я никак не могу вытащить кость сейчас, и где-то в моем сознании мелькает мысль, что поблизости нет роботов. “Геминиус” самоустранилась? Она не вмешается, если я попробую изувечить себя? Что происходит вообще? — Да, босс приготовил для вас кое-что интересное, — хмыкает охранник и коротким движением автомата приглашает меня выйти из камеры. Босс? Он про Шакири? Я бросаю на Кайлера быстрый взгляд, на нем лица нет. — Он обещал дать мне время подумать, — Кайлер выдыхает как-то отчаянно. — Господи... — Чего? — хмурюсь непонимающе. Вернее, я понимаю. Что бы это ни было за наказание — оно не от “Геминиус”. Кайлер уверен, что эта чистая неразбавленная пытка — подарок от Деспота Шакири. Оно — для Кайлера, накрывает меня осознанием. Он обещал молчать, о чем Шакири разговаривал с ним тет-а-тет, но то, что происходит сейчас, напрямую связано с этим разговором. И Кайлера трясет, как лист на ветру. — Он нас не убьет, — говорю, чтобы успокоить его, хотя меня самого это ни черта не успокаивает. Этот мой вывод рожден только из идеи, что Шакири что-то от Кайлера нужно, а значит, не в его интересах причинять Кайлеру вред. Но это — Кайлеру. У меня Шакири ничего не просил. — Прости меня, Джордже, блядь, прости меня! — Кайлер говорит так отчаянно, словно у него бездна под ногами разверзается. — Хорош болтать, шевелите булками, отбросы, — охранник резко тычет мне в спину дулом автомата, и я не успеваю ответить, успокоить, я только слышу, как Кайлер тяжело дышит за моим плечом. И с каждым шагом по плохо освещенному коридору мрачное осознание становится все четче. Я боялся, что Шакири казнит Кайлера. Но я ошибся, Кайлер ему зачем-то нужен. А я нет. Я — инструмент давления, который не жалко пустить в расход. И именно поэтому Кайлер сейчас так напуган, хотя еще недавно он был — сама уверенность. В чем бы ни заключался его план, похоже, сейчас все по швам трещит. Твою ж мать. Я перешагиваю порог просторного зала, посреди которого — импровизированная квадратная арена, обтянутая рабицей. На противоположном конце арены — небольшое сооружение, напоминающее вольер для животных. Деспот Шакири стоит на балконе, смотрит на нас, скрестив руки. Все такой же неприметный, спокойный и безразличный. Рядом с ним — еще один человек в камуфлированной куртке. Внизу — с десяток вооруженных охранников. Как будто нам есть куда бежать. — Ну и что на этот раз? — спрашиваю, обращаясь к Шакири. — Расстрел или сперва будете пытать? Я стараюсь не смотреть на Кайлера, вижу только, как его отводят в сторону и, кажется, связывают ему руки. — Ничего личного, господин Ристич, — отвечает Шакири, и в его голосе — нотки искренности, от которой меня блевать тянет. — Я правда не собирался этого делать, господин Нелисс не даст соврать. И предупреждаю, это будет весьма больно. Я все-таки поворачиваюсь к Кайлеру, но сразу же возвращаюсь взглядом к Шакири. Не могу видеть Кайлера таким разбитым, он выглядит, как человек, у которого в секунду отобрали вообще все. И смотрит на меня так, словно я уже умер. Что-то страшное ждет меня, но на меня вдруг накатывает странное умиротворение. Я не испытываю страха, ни капельки. Кажется, наконец наступил момент, когда сильнее меня уже не сломаешь. — Ну показывай, что ты там не собирался делать. Шакири кивает одному из охранников, и тот подталкивает меня к калитке. Когда я захожу на арену, он захлопывает дверцу, оставляя меня один на один с бьющим в глаза светом десятка софитов. Я щурюсь, чтобы разглядеть Шакири, но тот отступает в тень. Зато мужик в камуфляже подходит ближе к перилам балкона и подносит к губам маленький красный свисток. Я вздрагиваю от звука. А потом слышу грозное рычание и мгновенно нахожу его источник. Из вольера по очереди выходят два здоровенных пса, похожих на ротвейлеров, но крупнее. Генная модификация, понимаю я. И скорее всего их код поломан не только в части визуальных улучшений, наверняка с психикой тоже все очень интересно. Я успеваю подумать только об этом, а потом собаки бросаются ко мне, и я срываюсь с места. Я вообще-то боюсь собак. Любых. Даже такс. Таксы злющие, хотя и милые, и зубы у них острые. А всех, кто крупнее таксы — я боюсь особенно. Отец и Йован в разное время пытались меня от этого страха вылечить разными радикальными методами, не помогло. Сейчас страх гоняет меня по арене, как испуганную белку. И я, конечно, хорошо бегаю. Но это собаки. Тем более, генномодифицированные. От них не убежит даже олимпийский чемпион в спринте. — Блядь! — я в последний момент запрыгиваю на ограждение, цепляюсь за сетку и поднимаю ноги ровно в тот момент, когда клыкастая пасть одной из псин едва не смыкается на моей лодыжке. Собака прыгает, пытаясь схватить меня, подтягиваюсь выше. Вторая псина покрупнее, она почти достает до меня. Некуда бежать. Некуда бежать. Некуда бежать. Что делать? Я понимаю, что бесполезно кричать. Нет смысла умолять. Я расходный материал, меня не пожалеют, не пощадят. Я понимаю это еще яснее, когда ток проходит по сетке под моими ладонями, и от резкого, пронзающего все тело удара я разжимаю руки и падаю на спину. Я не успеваю даже прийти в себя, псины подбегают ко мне, окружают, но не спешат нападать. Есть еще кость в ботинке, она вонзалась мне в пятку, пока я бегал, но толку-то от нее. Я даже достать ее не успею. Псины грозно лают, слюна из их раззявленных пастей прилетает мне в лицо. Я мысленно прощаюсь с жизнью. В этом ведь цель. Убить меня. Но не быстро. Они будут рвать меня на куски, их наверняка так тренировали. Что он хочет от тебя, Кайлер? Чего он пытается добиться? Когда первая наконец бросается и смыкает пасть у меня на бедре, жгучая боль вспыхивает, туманя сознание. Я пытаюсь стряхнуть псину, но она вцепилась так, словно у нее медвежий капкан вместо пасти. Вторая скачет вокруг, но не кидается, видимо, у них что-то вроде иерархии, и младшая ждет, пока наиграется старшая. Как нелепо, могли бы куражиться обе. Собака наконец разжимает клыки, уступая место второй. Я вижу, что она вырвала у меня приличный кусок мяса. Вторая набрасывается сразу, вцепляется в предплечье. Невыносимая боль, не спрятаться, не стряхнуть. Я молюсь, чтобы сознание ушло. Хочу исчезнуть. Умирать вот так, медленно, понимая, что умираешь — невыносимо. Но я не вырубаюсь. И когда собака сжимает челюсти так, что, скорее всего, сейчас треснет кость, я слышу крик Кайлера. Его голос скрежещущий, сорванный, похоже он кричит так давно, что слова царапают горло, но за лаем этих сук я не слышал его ор. А теперь слышу. — Перестаньте! Я согласен! Я согласен на сделку! Согласен! На сделку! Только остановитесь, пожалуйста, я умоляю, остановитесь!!! Звук свистка заставляет вздрогнуть — не только меня, но и псин. Они разом затихают и, пятясь, отходят к вольеру. Я не могу пошевелиться, но как-то заставляю себя повернуть голову. Так, лежа, софиты меня не слепят, и я вижу Кайлера. Он стоит на коленях, поверженный, расколотый. Он не смотрит ни на арену, ни на меня, он жмурится и только повторяет это свое: — Я согласен на сделку. Я согласен на сделку. А потом происходит что-то, чего я не вижу, наверное, Шакири дает какой-то знак, и Кайлера вздергивают на ноги и уводят. Я остаюсь с мучительной тишиной и раздирающей меня болью. Живой. Использованный. Ни черта не понимающий. *** Когда меня, подлеченного, возвращают в камеру, Йован уже там, хотя суток не прошло. Мне сделали волшебный укол, но я все равно чувствую фантомную боль там, где меня рвали собаки. И свежую одежду мне не выдали, поэтому мой потрепанный вид сразу настораживает Йована. — Что случилось?! Где Кайлер? Эракович сказал, что вас увели для наказания. — Нас наказали, — отвечаю машинально. Сажусь на кровать, гляжу на мыски ботинок, понимая, что слезы льются сами, я не хочу рыдать, это само собой происходит. — Кайлер как-то остановил это. Заключил какую-то сделку. Спас меня. Йован… Я всхлипываю непроизвольно и поднимаю взгляд на Йована. Тот смотрит на меня, хмурясь. — Он что-то сделал, Йован, — не могу унять то, что заставляет мое тело трястись от рыданий. — Он пошел с Шакири. — Прекрасно. Красавчик показал, у кого из вас двоих есть яйца, — усмехается Никола. — Если Шакири предложил ему сделку, значит, он ценен. Надеюсь, ему хватило ума продаться подороже. Глупо обменивать собственную ценность всего лишь на жизнь какого-то ебаря. — Ты дохуя умный, да? — желание рыдать разом сменяет острый гнев. — Йован, я ему сейчас врежу! — Спасибо, что предупредил. Мне отвернуться или выйти? — спокойно интересуется Йован. И от его сарказма тяга драться тоже мигом сходит на нет. Я просто сижу, сжимая и разжимая кулаки. Я полностью потерян. — Что Кайлер предложил Шакири? — спрашивает Йован, когда убеждается, что слезы и агрессия больше не владеют мной. — Я не знаю. Я почти не задумывался, потому что перед моими глазами стоит только мокрое, изломанное ужасом лицо Кайлера, в ушах — только его отчаянный сорванный голос. — Это должно быть что-то очень важное. — Я не знаю, Йован! У него что-то было. Он говорил, что мы уйдем. А теперь его забрали, и… Я не смог, Йован, я ничего не смог. Я жмурюсь, прокручивая в мыслях все события последних месяцев. У Кайлера не было никакой ценной информации, он ни в чем не участвовал, ничего не планировал. Но я не виделся с ним в последние недели, и что-то определенно изменилось за это время. Но теперь это не имеет значения, я продолбался с гребаным сервером, Кайлера забрали, все, все кончено, ничего больше не имеет значения. Дверь распахивается со скрежетом, я дергаюсь, сердце сжимается в надежде, что это Кайлер вернулся, что с ним все в порядке, что его просто допросили еще раз, и он снова будет здесь. Но это не Кайлер. Деспот Шакири проходит в камеру, всем видом излучая поразительную доброжелательность. — Что-то ты зачастил сюда, Деспот, — хмыкает Никола. — Где Кайлер?! — выпаливаю я. — Что ты, блядь, с ним сделал?! Шакири игнорирует нас обоих. — У меня для вас отличная новость, господа. Указом императора от сегодняшнего числа вы трое помилованы и должны немедленно покинуть Тюрьму. Помилование также распространяется на Срджана Бегича и Дардана Кодру, можете передать им, когда увидитесь. Мне кажется, я ослышался. Или сам себе выдумал эту нелепую речь. — Чего? — Мы помилованы? — уточняет Никола и добавляет, не дожидаясь никакой реакции от Шакири. — Это же охренеть как круто, а, мужики? Я ловлю недоверчивый взгляд Йована, он, похоже, тоже не купился. — И что, мы прямо сейчас можем уйти? — Никола вскакивает на ноги, возбужденно расхаживает по камере. — Да, — коротко отвечает Шакири. — Можете собрать необходимые вещи, и охрана проводит вас к выходу. — Вещи? Нахуй мне не сдались вещи отсюда, — Никола улыбается и бросает Йовану. — Пошли, Ристич, познакомлю тебя с Иваной, помнишь, я говорил про нее? Надеюсь, сиськи у нее не обвисли за столько-то лет. Мне все кажется каким-то сюром. Этот имперский ублюдок увел Кайлера, вынудил заключить какую-то сделку, и теперь нас вот так запросто отпускают? А “Геминиус”? Даст нам просто так взять и уйти? Не помешает? Она не затыкалась раньше, и так долго молчит сейчас. Я ей больше не нужен? — Я не уйду без Кайлера! — отрезаю резко, не двигаясь с места. — Йован, мы никуда не уйдем! — О, да, давайте посидим еще, мы ж не все говно в сортирах оттерли, — хмыкает Никола. — Да съеби уже! — рявкаю и повторяю твердо. — А мы остаемся. Я не уйду без Кайлера. И гляжу на Шакири с вызовом. — Кстати, об этом, — он улыбается шире. — Господин Нелисс уже не здесь. Он под защитой империи теперь. И он настоятельно просил вас принять щедрое предложение императора. Холодный пот ручьем течет по моей спине. Я застываю как муха в янтаре, мир перестает существовать вне этого момента. Кайлер… ушел? Договорился о чем-то с имперцами в обмен на мое освобождение? Не смог смотреть, как меня убивают? Какая, нахуй, защита, они же монстры! Что же ты сделал, что же ты отдал им, блядь, Кайлер?.. — Идем, Джордже, — Йован решительно поднимается на ноги, смотрит на Шакири холодно. — Нельзя отказывать императору. — Но Кайлер… — Ты его слышал. Кайлер этого хочет. — Йован… — Не заставляй вырубать тебя опять, а? Пошли. Мое сознание протестует, разум тонет в бесчисленных “как?”, “почему?”, “нет” и “где ты теперь?”. Но я слишком вымотан, чтобы всерьез сопротивляться, поэтому я цепляюсь за Йована, находя в нем единственный якорь в том бушующем хаосе, в который разом превратился весь мой мир. Он просто не существует теперь, этот мой ебаный мир. Шакири методично снимает с нас браслеты. Мои ноги передвигаются, стены Тюрьмы сменяются прохладным воздухом ночной улицы. У выхода стоит беспилотный автомобиль, но Йован качает головой и говорит сопровождающему нас охраннику: — Спасибо, мы пешком пойдем. И мы идем. Тащимся куда-то. И я больше не думаю о камерах, о том, что нужно отключать их, скрывать нас. Я ни о чем больше не думаю, кроме того, что Кайлер сделал что-то, чего я не понимаю. Для меня. Ради меня. И исчез. Остался где-то там, в лапах имперцев. Под защитой, блядь. Я думаю только о нем, когда мы садимся в беспилотный трамвай и несемся на нем куда-то. Я не перестаю думать о нем, когда мы выходим на дальней остановке и бредем через безлюдный пустырь в старый квартал. Кайлер. Кайлер. Кайлер. — Куда мы идем? — спрашиваю, когда понимаю, что поврежденная недавно нога начинает давать о себе знать, неприятно подворачиваясь при каждом шаге. — Почти пришли, — отвечает Никола. Они с Йованом всю дорогу о чем-то тихо болтали, пока я пропадал в мыслях о Кайлере. А теперь я осознаю, что Никола ведет нас по одному ему известному маршруту. Какого хрена мы вообще за ним потащились? Мое желание прибить этого мудака крохотной яркой точкой вспыхивает в море беспощадной тьмы в моей голове. Смотрю по сторонам, цепляя взглядом облезлые стены домов и ржавые лестницы. Я предпочел бы вернуться в берлогу, нам теперь, наверное, можно, раз уж нас помиловали. Но Йован, похоже, все-таки не хочет лишний раз светить наше бесценное место. — Ну вот. — Мы взбираемся пешком на восьмой этаж, Никола распахивает дверь квартиры и жестом приглашает нас внутрь. — Прошу простить за грязь, хозяин отсутствовал хер знает сколько лет, как-никак. Он хмыкает глупо и, не задерживаясь в холле, исчезает внутри квартиры. Я осматриваюсь: тут все выглядит не так устало, как снаружи, хотя на каждой горизонтальной поверхности — приличный слой пыли. — Нахера мы здесь, Йован? — пытаюсь переключить мысли хоть на что-то. — Этот мудила вытворял с тобой… Затыкаюсь на полуслове, ловя острый взгляд Йована, от которого гнев в моей груди вспыхивает едким пламенем. Я не могу разобраться с тем, что случилось с Кайлером, но, похоже, пора все же разобраться окончательно, что за херня творится с Йованом. — Он знал отца, — Йован отвечает размыто, смахивая пыль с ближайшей полки пальцами. Я давлю прыгающее на языке “А ты сосешь всем, кто знал отца?”, я не хочу его оскорблять, я хочу его защитить. Я не смог защитить Кайлера, так хоть его… — Он пытал тебя. — Джордже, ты нихуя не знаешь. — Я достаточно увидел, Йован. — Достаточно для чего? Чтобы сделать далеко идущие выводы? — Йован не смотрит на меня, трет эту чертову полку. — Тебя там не было. А я думал, что застрял там навсегда. И знаешь, “навсегда” — это охренеть какой большой срок, чтобы не разговаривать с единственным человеком, которому на меня не похуй. — Разговаривать?! Йован, он тебя резал. Он… пихал в тебя хер… — Ты тоже пихал в Кайлера хер там, разве нет? Волна тошноты подкатывает к горлу, мне хочется ответить что-то вроде “это другое”, и мысли о Кайлере снова нещадно атакует мой рассудок. Но Йован не дает мне погрузиться в пучину страданий, резко меняя тему: — Сегодня отсыпаемся. Завтра нужно придумать, как связаться с парнями. — Думаешь, с ними можно связываться? — напрягаюсь тут же. — Шакири сказал, нас всех помиловали. И их тоже. Я вздыхаю тяжело. Ну вот, все как обычно. Йован полностью концентрируется на деле, и я не достучусь до него теперь, хотя то, что с ним происходит, меня беспокоит, насколько меня вообще может беспокоить теперь что-либо, кроме тревоги за Кайлера. — Они на Тигардене сейчас. Кайлер говорил. — Хорошо. Свяжемся завтра. — Правду говорят, что эти вещи вечные, — Никола возвращается с банкой какой-то доисторической говядины, достает мясо вилкой, закидывает в рот и закатывает глаза в наигранном экстазе. — Будете? Сегодня это, завтра купим нормальную жратву. Если бабки за эти годы не обесценились, конечно. — Не хочу, — мотаю головой. Я правда не хочу, хотя и не помню, когда в последний раз жрал. Я и оставаться тут не хочу, но, похоже, спрашивать меня не будут. — Где можно поспать? — Диван, — Никола кивком указывает на облезлое продавленное сооружение посреди маленькой гостиной. — Был удобным. Когда-то. Прохожу, не дослушивая дальнейшие рассуждения. Нахожу на полу небольшую подушку, из которой сбоку торчит наполнитель, бросаю на диван и кое-как устраиваюсь. Пружины неприятно давят в спину, но пойдет. — А он? — спрашиваю, переворачиваясь на бок. — В спальне большая кровать, — Никола говорит неожиданно и однозначно, не мне, а Йовану. Я сжимаю кулаки, блядь, я хотел просто полежать, но он же намеренно это делает, он издевается, почему Йован просто не врежет ему теперь? Я готов за него врезать. — Отлично, — Йован отвечает до странного равнодушно. — Бля, вы уже не в Тюрьме! — я вспыхиваю мгновенно, потому что не понимаю, он не такой, он сильный, он всегда мог за себя постоять. Да какого ж хрена все так... — Слава тебе, Господи, да, — отвечает Йован и проходит мимо меня, скрываясь в дверях спальни. Никола бросает на меня насмешливый взгляд и следует за ним, гремя вилкой о стенки консервной банки. И дверь закрывается. Я переворачиваюсь на спину, сдерживаю яростную дрожь. Рассматриваю влажные подтеки на потолке, похоже, за годы отсутствия хозяина эту квартиру заливало не один раз. Время меняет все. Мой брат стал странным за пару месяцев пребывания в Тюрьме. Кайлеру хватило всего несколько недель на то, чтобы стать ценным для имперцев. И только я, как и прежде, чувствую себя ущербным и бесполезным. Я не смог спасти Кайлера, не защитил Йована, даже человечество по-прежнему в опасности, потому что я не нашел гребаный сервер. Первый удар о стену такой внезапный, что я чуть не сваливаюсь с дивана от неожиданности. За ним следует еще один, какая-то возня и отчетливое “Блядь, Ристич, ну не в лицо, а?”. Стенка трясется, словно человек, которого бросили о нее, сейчас проломит бетон и вылетит из комнаты сюда, в гостиную. “Сука!” — это уже Йован. Новый удар, оглушительный грохот, что-то падает на пол. “Заебал, Ристич, хватит, я не хочу ничего тебе ломать!”. Снова грохот, звон. “Блядь, это бабушкина ваза была!”. Я цепляюсь за край дивана, разрываясь между желанием пойти и вмешаться и сложно дающимся мне пониманием, что не мое это дело. Йован взрослый, ему почти тридцать. Он сам это решил, сам потащился туда, он не просит его защищать. Меня всегда бесило, когда он лез в мою жизнь. Поэтому сейчас, когда я толком не понимаю, его там просто бьют или уже трахают, я решаю, что никуда не пойду, и переворачиваюсь на другой бок.