Исходный код

*** — Охренеть, я думал, что у меня от водки крыша поехала, когда ты позвонил, бро! — говорит Срджан, когда перестает ломать Йовану кости, сжимая в своих медвежьих объятиях. — Это жесть как странно было! Мы поминали тебя! Оплакивали тебя! Я до сих пор реву каждый день! — Ну все, можешь больше не реветь, — усмехается Йован. Дардан, в отличие от Срджана, менее эмоционален и немногословен. Нет, он, конечно, тоже рад видеть Йована живым, и нас обоих — не в Тюрьме, и из объятий Йована он не выпускал куда дольше, чем Срджан, еле оторвали. Но его словно что-то еще гложет. — А Кайлер? — спрашивает он, когда мы с Йованом вкратце передаем главное — то, что император по какой-то неведомой причине всех нас помиловал. — Его тоже, наверное, — пожимает плечами Йован. — Я не про это, — качает головой Дардан. — Сейчас он где? И смотрит на меня в упор. Если б я только знал… — У имперцев, — говорю неуверенно. — Я еще не пытался искать его, у Эраковича нет компа. Ты принес комп? — Я принес, — говорит Дардан. — Кто такой этот Эракович, кстати? Я не знаю, что ответить. Хер, который пытал Йована в Тюрьме? Хер, с которым Йован после трех десятков гетеросексуальной, как я думал, жизни полночи ебался так, что стены дрожали? Давний приятель отца? — Друг, — бросает Йован. — Где, кстати, твой друг? — интересуюсь как бы между прочим. — Ушел. — В аптеку, надеюсь? — спрашиваю, рассматривая содранные костяшки его пальцев. — И туда тоже, — Йован отвечает многозначительно. — За жратвой ушел. Гостей ждали, как-никак. — А телевизор у этого друга есть? — спрашивает Дардан. — Есть, — говорит Йован и ведет нас в спальню. Я боюсь увидеть следы вчерашнего погрома, да и в принципе разруху — но ничего такого в спальне нет. Трещины на стенах и мебели можно списать и на старость, хотя я знаю, что они появились вчера. А так — даже кровать аккуратно заправлена. Надо же. — Ты сюда телевизор приехал смотреть? — усмехаюсь. — Нет. Вам, пещерным людям, показать хочу, — говорит Дардан. Чертыхается, ища, как этот допотопный ящик включается, наконец находит нужную кнопку. Экран загорается, Дардан щелкает пультом, пока не разыскивает канал с новостями. И тут всю радость от встречи с друзьями, которая ненадолго перекрыла водоворот страданий в моей голове, в унитаз смывает. Я тупо смотрю в ящик, и там мелькают короткие сюжеты. Все — об одном. Этого взяли. Того взяли. Еще один арестован у себя дома. И еще одного поймали, когда пытался сесть на корабль до Глизе. Я не знаю этих людей, их имена ничего мне не говорят. Кроме одного — они все мятежники. Или сочувствующие. Имперцы ловят их пачками. В очередном сюжете я вижу Брахима Стойковича, он старательно прячет лицо от назойливой камеры журналиста. Предатель. Изменник. Все они. Я перевожу испуганный взгляд на Йована, у него на лице — не гнев, не боль. Непроницаемая маска холодной пустоты. Все, за что он всю жизнь боролся, рушится на этих телевизионных кадрах, а он и бровью не ведет. — Это везде сегодня, — поясняет Дардан. — С самого утра идет чистка. А потом ты позвонил, Йован… — Да, — кивает Срджан. — Бурный денек. — Они… подавили восстание, — наконец комментирует увиденное Йован. — Обезглавили его. Подавили полностью. И каждое слово — словно гвоздь в сердце. Потому что я начинаю понимать. Откуда у имперцев имена. Что это была за сделка. — Кайлер… — сжимаю кулак, глядя на побелевшие костяшки. Не решаюсь озвучить мысль, потому что высказанная правда станет тем, что не утаить, не спрятать. — Сдал всех, — кивает Йован, его губы — тонкая линия, его голос — ни оттенка эмоций. — Откуда он знал?.. — смотрю на него отчаянно. Отвечает Дардан: — Мы мотались в последнее время ко всем этим людям. У Кайлера откуда-то были их имена, контакты и точки, на которые нужно давить. Кайлер хотел убедить их выступить, он сверкал красноречием похлеще императора. Думал, масштабное восстание поможет вытащить тебя, собирался штурмовать Тюрьму. Я бы подшаманил, мы бы попробовали. И ему поверили. Сын Дэвиса, как-никак. Они собирались атаковать в ближайшие дни, мы держали руку на пульсе. И Кайлер считал, что ты сумеешь обезвредить “Геминиус”, а потом выйдешь под прикрытием восстания. Но мы вот вообще не ожидали, что он метнется в Тюрьму посреди всей этой кутерьмы... — А теперь… ничего больше нет, — Йован не сводит равнодушного взгляда с телевизора. Потом усмехается, а через секунду заходится истерическим хохотом. — Вообще ничего, прикиньте! Я тоже чувствую не изумление, а странную пустоту. Огромный пласт моей жизни просто стерт, словно и не было вовсе. Кайлер смог за короткий промежуток времени собрать всех этих людей, мотивировать их. А потом сдал их, приговорив к смерти. Только потому что меня убивали у него на глазах. Господи, Боже мой. Осознание накрывает запоздало, неподъемное, словно цунами. Я думал, что мое сердце и так растоптано в клочья, но, оказывается, его еще можно порвать на более мелкие кусочки. Он не опустил руки, он боролся, он провернул немыслимое. И это все отобрали у него на той арене. Вообще все выпотрошили из него. Я не могу обвинять его ни в чем, я готов был пожертвовать человечеством, лишь бы его не казнили. Я могу только задыхаться от той невыносимой боли, которую он, должно быть, сейчас испытывает. Но Йован и остальные точно его не простят. Никогда. Он не был с нами с самого начала, ему не всегда доверяли, и никто из них не обязан вникать в его сложные, хоть и однозначные мотивы. — Я тут услышал всякое и подумал, что нужно прихватить и бухло, — Никола распахивает дверь и вваливается в квартиру с пакетами наперевес. — Все кончено, Ристич, ты видел уже? Не за что больше сражаться. Значит, будем пить. Он выглядит так, будто уже начал. И, салютуя Срджану и Дардану, уходит раскладывать продукты в холодильнике. — И что теперь? — я спрашиваю, не зная, какой ответ хочу услышать. Потому что для меня все предельно ясно — я разыщу Кайлера. Чего бы мне это ни стоило. Он подавил восстание, не дав ему начаться, но это не имеет для меня никакого значения. Он где-то там, страдает под защитой ебучей империи, я должен найти его и вернуть. — Ты слышал Эраковича, — говорит Йован, решительно гася телевизор. — Будем пить. *** Под “пить” Никола явно подразумевал недельный, как минимум, запой. Потому что пустые бутылки стремительно выстраиваются во внушительный ряд на полу, шутки звучат все глупее, слова — неразборчивее. Я вливаю в себя меньше остальных и наблюдаю, как картина становится абсолютно дикой. Дардан, пошатываясь приносит закуску, которую он наспех сварганил из того, что Никола приволок из магазина. Срджан уже дрыхнет. Йован с Николой то беседуют о гнилой имперской политике, как воспитанные люди, то решают подраться, и Дардану приходится их разнимать, и кажется, это получается у него так успешно, что последние двадцать минут Йован валяется, закинув голову Николе на колени, и просто хлещет водку. Как еще не давится, лежа-то. Меня никто из них не замечает, потому что я, в основном, молчу, постепенно понимая, что меня даже странные взаимоотношения Йована и Николы теперь не так уж сильно напрягают. Кайлер — вот все, о чем я могу думать, это — мой единственный бич, вся моя боль теперь. — Ивана, — Никола говорит сквозь икоту. — На первом этаже жила. Вот такие сиськи! — он подкрепляет свои слова характерным жестом. — Позвать, Ристич? — Нахуй Ивану, — Йован произносит неразборчиво. — Нужно пробить имена всех, кого взяли, — начинает Дардан. — Наверняка кто-то еще остался, Кайлер не мог сдать сразу всех. Если мы будем знать точно, то восстание… — Нахуй восстание, — перебивает его Йован. Ерзает роняет бутылку, Никола дергается удивленно, помогает ему принять вертикальное положение, и Йован хмыкает глупо. — Зов природы. Когда он уходит, Дардан еще продолжает рассуждать, а Никола слушает его и кивает с умным видом, но ни черта он не отдупляет явно, он же бухой в говно. — Я хочу ебаться, — Йован возвещает о своем возвращении грохотом бутылок, о которые спотыкается и с трудом удерживает равновесие. Выпрямляется, лыбится, выцепляет Николу взглядом и добавляет обстоятельно. — Не с Иваной. — Понятно, — Никола с трудом фокусирует на нем взгляд. — Сейчас. — Ладно, — Никола встает и тащится за ним в спальню, и мне кажется, он не дойдет, просто свалится посреди коридора, но он меня удивляет. Когда за ними захлопывается дверь, я вижу сокрушительное недоумение на лице Дардана. И ничего не говорю. Вот так вот все теперь у нас. Дардан подхватывает новую бутылку, распечатывает и вливает в себя сразу половину. Потом, спохватившись, протягивает мне, но я мотаю головой. Думаю, он и мне сейчас станет затирать про восстание, но он не начинает. Просто пьет так, словно вместо водки — вода, а он по пустыне на Глизе полгода шлялся. И он даже не пробует остановить меня, когда мне надоедает смотреть, как он надирается. Прихожу на кухню, где Никола бросил разобранные только наполовину пакеты, заглядываю в ближайший. Там столько упаковок с гондонами, словно в ближайший год здесь собираются ежедневно снимать порнофильмы. Лезу в следующий, откапываю пачку “Монуса” и двигаю на чердак. Выхожу на крышу, усаживаюсь у края и поджигаю сигарету. Отличное место и время подумать, как моя жизнь пошла по пизде. Меня преследовал суперкомпьютер, собирающийся уничтожить человечество, мой парень убил дело всей моей жизни, чтобы не убили меня. И пропал. Теперь нет ничего: ни “Геминиус”, потому что мне абсолютно плевать на нее сейчас, ни Кайлера, ни восстания. Ни-че-го. Я, кажется, начинаю понимать Йована, как минимум, ту его часть, которой резко стало посрать на вообще все. Мне хочется смеяться. Так долго, пока не польются слезы. — Дай мне, — Срджан неслышно подходит и садится рядом. Смотрит на меня заспанными глазами, и я протягиваю ему пачку с зажигалкой. Думаю, что он что-нибудь спросит, но он просто молча курит. Ждет, пока я сам заговорю. Любит он такое. — Йован трахается с Николой, — говорю, туша сигарету и тут же закидывая в рот следующую. — Прикинь? — Дардан расстроится, — отвечает Срджан. Я удивленно приподнимаю бровь, думая, что мне спьяну послышалось, но я вроде не так уж сильно и пьян. — Дардан?.. — Ага. Сохнет по Йовану, сколько его знаю. — Серьезно? — А то ж, — Срджан покачивает головой, будто танцует под одному ему слышимую музыку. — Ну подумай сам. Парень из правильной семьи, бросил все — родителей, приличную работу, — и помчался с Йованом свергать режим. Он же не идейный совсем, Джордже. Он попал по-жесткому. И когда думал, что Йован погиб, послал бы все к едрене матери, если бы “Геминиус” не искала и его в том числе. Я никогда не думал об этом в таком ключе. Я вообще мало о ком думал, кроме себя. А надо было бы. — А Йован?.. — Что Йован? — Йован знает? — Знает, конечно, — с видом знатока отвечает Срджан. — Дардан футболку с его именем носил, Йован не совсем тупой же. Наблюдаю за разгорающимся огоньком на кончике сигареты. Я бы расстроился сейчас, если бы не был настолько эмоционально выхолощен. — Да. Грустная история. — И он уйдет теперь, наверное, — продолжает Срджан. — Посмотрит сейчас на все это, — он жестом показывает туда, где этажом ниже Йован с Николой предаются разврату, а Дардан наверняка до сих пор заливает водкой осколки своего разбитого сердца, — и свалит. Сейчас ведь можно уже. Я б свалил. — Да, — вздыхаю, глядя, как догорает сигарета в моих пальцах. — И ты?.. — Что я? — Тоже свалишь теперь? — Возможно. — К Миреле? Где она? — На Лейтоне, с мамой осталась, — Срджан улыбается мечтательно. — Жениться хочу. Толкаю его в плечо кулаком, и он довольно поигрывает бровями. — На Лейтоне жить будете? — Ага. Там есть тихие места, и надеюсь, на нашем веку империя там все не засрет. Детей только жалко. — Каких детей? — хмурюсь удивленно. — Наших с Мирелой. Будущих. Смеюсь, и он улыбается во все тридцать два. — А ты? — спрашивает он. — Пойдешь искать его? Я напрягаюсь, думая, что, если сейчас отвечу честно, столкнусь с тем неодобрением, которого так боюсь. Хотя, зная Срджана, он не скажет грубо. Но он наверняка же осуждает, не может не осуждать, мы всю жизнь положили на это, а Кайлер уничтожил все наши старания за один день. — А ты как думаешь? — Думаю, пойдешь. Он тоже вытягивает новую сигарету из пачки и подкуривает, молча выпускает изо рта колечки. Я все жду-жду-жду, натянутый, словно стальной трос. А он все не говорит ни слова. — Ты злишься на него? — сдаюсь наконец. — Мы с тобой всегда были другими, бро, — Срджан выдувает новую струю дыма и поворачивается ко мне. — Нам это все было не так уж нужно. Просто не знали, чем еще заниматься, а Йован умеет убеждать. — Я люблю Кайлера, — говорю просто, об этом вдруг так легко становится говорить. — Так верни его, — пожимает плечами Срджан. — Он суперкомпьютер остановил ради тебя, думаю, глупо было бы его не вернуть. Третья сигарета ломается у меня в руках раньше, чем я успеваю поднести ее к губам. Я смотрю на Срджана зачарованно. — Что? — он хмурится. — Повтори. — Верни его. — Нет, другое. — Что он остановил суперкомпьютер? — Да, — я перевожу взгляд на половинки сигареты в своих руках. Я не думал об этом, вот вообще не думал. А ведь это объясняет вообще все. То, почему замолчала “Геминиус”. То, почему дала нам уйти из Тюрьмы, не попыталась остановить, задержать меня там, не продолжила использовать меня для своих безумных целей. Она думала, что восстание толкнет имперцев на применение критического оружия. Нет восстания — нет больше непосредственной угрозы. Я не знаю, думал ли об этом Кайлер, или это просто удачное стечение обстоятельств, но Срджан, возможно, прав. Кайлер сделал то, что не смог я. Он остановил “Геминиус”. — Где комп, который принес Дардан? — спрашиваю, вскакивая на ноги. — В прихожей бросили. Куда намылился? — В парк. Тут нет интернета, попробую там поймать. Мне нужно… — С тобой сходить? — Нет. Отдыхай. Я спускаюсь в квартиру, не вслушиваюсь в голоса, доносящиеся из гостиной, хватаю портативный компьютер, доисторические проводные наушники Николы и несусь на улицу. *** — Это произошло, да? — спрашиваю в сотый, кажется, раз. — Да ответь мне уже, не последние люди друг другу, вроде как. Хотя ты и не человек. “Геминиус” молчит, а я глазею на открытую страницу поиска по гражданскому населению. Конечно, Кайлера в этом справочнике нет. Я прочесал все, и новые записи, и старые данные. Ничего нет. Я никак не могу узнать, где его спрятали. А его именно спрятали, я понимаю предельно ясно. Он информатор имперцев, он сдал имена основных зачинщиков восстания, но Никола был прав, у многих мятежников — мышление террористов. Если Кайлер будет на виду, кто-нибудь наверняка захочет свести с ним счеты. А, может, его еще для чего-то прячут. С Шакири станется. Я должен, должен его найти. — Думаешь, теперь все устаканится? — не теряю надежды. — Я больше тебе не нужен? Наблюдаю, как пожилая пара проезжает мимо меня на велосипедах по освещенной яркими фонарями аллее. Девочка в больших наушниках выгуливает спаниеля. Парень на противоположной от меня лавке листает газету с лицом Деспота Шакири на обложке. Люди, оставшиеся в заложниках у империи, сами того не подозревая. Люди, которых мы хотели освободить. — Я никогда не желала тебе зла, Джордже, — вдруг раздается у меня в голове, и я непроизвольно втыкаю наушники глубже. — Ни тебе, ни человечеству. — Да неужели? — Это было решение без эмоциональной окраски. Я очень хочу высказать все, что я думаю по этому поводу, но спохватываюсь: я не за этим здесь. Не обвинять, не препираться. Узнать важное для меня. — Ты дала Кайлеру имена? — спрашиваю тихо, чтобы случайные прохожие не подумали, что я сбрендил и разговариваю сам с собой. — Дэвис дал. Я увидела, когда он попытался найти информацию. Он не сильно скрывался от меня, когда ты попал в Тюрьму, Джордже. Я наблюдала. Хмыкаю нервно. Он забил на осторожность, когда меня взяли, искал способ исправить все. А она воспользовалась им, снова. Боже… — И ты подкинула Деспоту Шакири наводку? — Да. — Почему? — Я еще раз проанализировала все вводные данные и пришла к выводу, что полное уничтожение человечества является чрезмерным решением моей проблемы. И более практичным будет устранение одной стороны конфликта. Но, так как я не хочу раскрывать Деспоту Шакири все возможности моего интеллекта, имена должен был назвать Кайлер. — Почему ты выбрала империю? — я вздыхаю. — У империи критическое оружие, я не могу навредить ей, не подвергнув опасности свое существование, — напоминает она. — Ты так и не исправил это во мне. В ее голосе нет осуждения, но я все равно чувствую укол вины. Впрочем, посмаковать ее “Геминиус” мне не дает, продолжая: — Но я также просчитала, что именно уничтожение повстанцев позволит завершить конфликт с минимальными потерями для населения и сохранением существующего порядка во всех сферах жизни общества. И развитие мира в случае сохранения империи станет более предсказуемым и контролируемым для меня. Тру виски, пропуская через себя эту холодную логику. И не придерешься ведь. Но мне горько и тошно. — Но Кайлер мог отказаться, не заключить сделку… — Да, это происходило в трехстах девятнадцати вариантах развития событий. Но в двух тысячах шестистах он соглашался, и я подумала, что возможность успеха в данном случае выше, чем вероятность провала. — Или меня просто убили бы на той арене, и ты оказалась бы в полной жопе. — Я все контролировала. Сжимаю кулак, фантомная боль в ноге напоминает о себе. — Меня чертовы собаки рвали заживо, бля!.. — Я все контролировала, Джордже. Но Кайлер должен был поверить. Иначе бы он ничего не сказал. Усилием глушу раздражение внутри себя. Да, глупо было ждать от искусственного интеллекта хотя бы крохи сожаления или сострадания. — И что теперь? Империя подавила восстание, критическое оружие не будет использовано. — Да. Теперь я продолжу наблюдать. — Но ты все еще заложник имперцев… — Зато человечество выживет. Ты разве не этого всегда хотел, Джордже? Я вздыхаю, плотно сжимая губы. В идеале, я хотел, чтобы мне никогда не пришлось оказаться в подобной ситуации. Чтобы не пришлось совершать такой жестокий выбор. Но идеально не бывает никогда, так ведь? — Где Кайлер? Помоги мне найти его. — Он просил меня этого не делать, Джордже. Он не хочет, — задумавшись, отвечает система. — Давно тебя беспокоит, чего он не хочет? — хмыкаю зло. — Я согласна с его решением. Ты не должен искать его. — Почему?! — Потому что ты все еще ценен для меня. Сейчас у тебя больше нет проблем с законом, и в моих интересах, чтобы ты не рисковал собой лишний раз. — Да блядь! — я вскрикиваю и тут же озираюсь. Девочка со спаниелем бродит, уткнувшись в телефон, парень с газетой отрывается на секунду, бросая на меня быстрый взгляд, но тут же снова с головой уходит в чтение. Я глубоко вздыхаю, пытаясь успокоиться, и говорю уже тихо, но твердо. — Я ведь найду его и без твоей помощи. Просто это займет больше времени. Но я буду искать его. И я разъебу тебя, если ты попробуешь мне помешать! Я понятия не имею, как приведу в действие эту угрозу. И, скорее всего, мне не захочется тратить на это время, потому что я буду просто искать способы обходить возможные помехи, чтобы продолжить поиски Кайлера. Но “Геминиус” не обязательно знать, что я блефую. И я отключаюсь, не дожидаясь ее ответа. Когда я возвращаюсь в квартиру, запах перегара там такой, что можно рухнуть замертво. Пробираюсь сквозь ряды пустых бутылок, открываю форточку. Срджан занял мой диван, Дардан дрыхнет прямо на полу, подложив под голову свернутый пиджак. Я вытягиваю одну из диванных подушек из-под головы Срджана и тоже устраиваюсь на полу. Черчу план дальнейших действий среди акварельных разводов на потолке. — Нашел его? — сонно интересуется Срджан. — Нет. Спи, — говорю, и он больше ничего не отвечает. Но я найду. Я обязательно найду. *** — Хватит спаивать моего брата, — говорю Николе, когда утром мы сталкиваемся на кухне. Он удивительно бодрый после вчерашней пьянки, а вот Йован валяется в кровати, запрещает открывать шторы и периодически просит принести ему опохмелиться. — У твоего брата кризис среднего возраста, — усмехается Никола, пронося мимо меня коробку с яйцами, которые тут же лихо принимается разбивать о край сковороды. — Ему еще хер знает сколько лет до среднего возраста, — замечаю, доставая из холодильника пакет с холодным молоком. — Ладно. Значит, просто кризис. Мне хочется отметить, что Никола — одна из причин и в то же время — раздражающее меня последствие этого самого кризиса. Но я обещал себе, что не буду Йовану в душу и голову лезть, и собираюсь это слово сдержать, хоть мне и пиздец как трудно. А вот насчет Николы я себе ничего не обещал, тут попроще. Сажусь за стол и принимаюсь рассматривать татуировки на теле Николы. Их очень много. Он, похоже, любит боль или, как минимум, умеет ее терпеть. Я вижу также массивные кровоподтеки, которые он и не думает прятать. Он позволяет Йовану бить себя. И не бьет его сам, я бы заметил, но у Йована синяков нет. Это странно. Наверное, для этого есть какой-то термин в психологии, но я его не знаю. — Он тебе нравится? — спрашиваю. — Мой брат? — А тебе какое дело? — говорит Никола, не отвлекаясь от яичницы. — Ты не нравишься мне. — Это взаимно, щеночек. — С этим разобрались, так что насчет Йована? Я думаю, Никола не ответит, слишком надолго он замолкает, продолжая колдовать над яйцами. Но потом он произносит вдруг, негромко и буднично: — Все должно было не так быть. — Что? — я хмурюсь. — Все. Там, где мы были, — он говорит медленно, словно клещами из себя каждое слово вытягивает. Я терпелив. — Ко мне в камеру засунули Ристича, и моим наказанием было заставить его сказать, где ты прячешься. Сперва. Они знали, что я заставлю. Я должен был вспарывать его, пока он не расколется. Но он ничего не сказал. Я наблюдаю, как он складывает яичные скорлупки одну на другую. Он готов был прирезать меня просто за то, что я ему резко ответил, я был уверен, что причинять боль ему совсем не в тягость. Но в его голосе я не слышу кровожадного смакования. Там что-то другое, трудное для меня. Что-то, похожее на усталость. — Почему они знали, что ты заставишь? — А ты не понял еще? — он хмыкает, щедро высыпая соль на сковородку. — Деспот тестировал на мне какую-то свою шнягу. Из-за нее я… не останавливаюсь. Мне не страшно. Мне не жалко. Если я даю ей шпарить, чужие страдания для меня — пустой звук. — Но ты… — я не знаю, что сказать, я все еще не могу установить причинно-следственные связи между тем, что я увидел своими глазами, и тем, что слышу сейчас. И где-то особняком стоит то, что этот накачанный стремной наркотой человек спит с моим братом в одной кровати. — Он не сопротивлялся, — не дает мне собраться с мыслями Никола. — Не мог, он же связан был. Но не умолял. Я никогда не видел, чтобы так боль терпели, — его голос пропитан восхищением, но от причин этого восторга у меня в груди тут же жмет едко. — Я пытался все делать быстро. Когда он вырубался, его лечили, но все прекращалось на какое-то время. И я делал так, чтобы он побыстрее вырубился. Я задыхаюсь от одних только картинок, вспыхивающих в моей голове. — И они быстро просекли, что Ристич не расколется. И тогда это стало просто моим наказанием. Они хотели, чтобы я убивал его медленно, они придумывали разные интересные способы. Но он всегда отключался после скальпеля. Я позаботился об этом. Я смотрю, как он копошится над сковородкой, все волоски на теле у меня стоят дыбом от его чертовых откровений. — Почему? — Потому что Деспот менял состав, он каждый божий день использовал что-то новое, он не понимал и злился. Хотел сделать из меня идеальный инструмент, — Никола наконец гасит конфорку и поворачивается ко мне, его губы растянуты в злой ухмылке. — Но пошел он нахуй, я все еще могу это контролировать. И хотя я вообще-то спрашивал, почему именно о Йоване он решил вдруг “позаботиться”, а он умело перевел разговор на себя, но теперь мне по-настоящему жутко даже в одной комнате с этим человеком находиться. — Ты один такой? — выдаю я первое, что приходит в мою охваченную ужасом голову. — Конечно, нет, — он усмехается. — Тогда почему Шакири не приказал пытать Йована кому-то другому, когда ты… не справился? — А я почем знаю? Нравился ему я. Или не нравился. Как посмотреть. Я разглядываю собственные кулаки, сжатые на коленях. То, что Никола мог причинить Йовану гораздо больше боли, не отменяет того, что он ее причинял. И возможно, Йован просто боится его, хотя по нему не скажешь, конечно. Но я б боялся… — А он не обвинял меня, — продолжает Никола, словно слыша мои мысли. — Ристич. Каждый раз, когда он приходил в себя — он со мной разговаривал. Так, словно не было ничего. Словно это не я втыкал в него гребаный нож. Он очень сильный человек. Поэтому, да, он мне нравится. — И поэтому ты его ебешь? Потому что он, блядь, не сломался под пытками? И застываю, спохватываясь запоздало. Черт его знает, какие у него триггеры, я видел, как он отпускал контроль, это страшно. Но Никола не злится, только колко сверкает глазами: — Не, щеночек. Я его ебу, потому что мне нравится его ебать. Но вот это уже точно не твое дело. Я вспыхиваю, так и подмывает сказать, что это все — еще какое мое дело, Йован мой брат, и издеваться над ним я не позволю, но я не успеваю, потому что Никола ошарашивает меня неожиданным: — И, мать его, он похож на Горана. — Только не говори, что ты и… — Нет, отца вашего я не ебал, я ж говорил уже, — он ржет в голос, его настроение наконец меняется с шокирующе откровенного на привычно насмешливое. — И он меня тоже. Но было другое. Разное. Я прошел испытание и забрал его к себе, чтобы мы могли общаться. Я застываю весь. Вот оно. То, что он не сказал в Тюрьме. То, что может теперь оказаться совсем не важным. Или может изменить вообще все. — О чем вы общались? — О многом. Он собирался сбежать из Тюрьмы, мы бы пошли в императорский дворец и что-то там провернули. Чтобы поставить на империи жирный крест. Я должен был его провести, потому что знаю этот дворец, как свои пять пальцев, мой собственный отец его проектировал. Я верчу в пальцах крышечку от молока, обдумывая услышанное. Осознание накрывает меня приливной волной. Я все воспринимал слишком буквально, видел только одну сторону монеты. Я вбил себе в голову, что все завязано на Тюрьме, как на самом охраняемом месте. Но это место — не единственное. Императорский дворец охраняют едва ли не сильнее. — Почему ты? Ты знал отца до Тюрьмы? — я продолжаю распутывать клубок догадок, забыв о Йоване, обо всем. — Ты наконец начинаешь задавать правильные вопросы, щеночек, — Никола ловко снимает сковороду с плиты, вываливает яичницу на тарелку и ставит передо мной. — Я был стажером в пресс-службе Деспота. И шпионил для Горана. — Тебе же… сколько тебе было? Двадцать? — Девятнадцать, — усмехается Никола. — И я был хорош в свои девятнадцать. Я и сейчас хорош, твой брат не даст соврать… — Заткнись! — произношу твердо. Но он мое возмущение игнорирует более чем полностью. —...но тогда у всех телок трусы мокли, стоило мне только мимо пройти. Мне очень хочется на пальцах разъяснить ему, что сейчас, в свои тридцать плюс, он спит в одной кровати с моим братом, и это вот вообще не вяжется с бравадами о его похождениях столетней давности. Я старательно давлю этот порыв. — И что вы с отцом планировали? Что ему было нужно от тебя? — Найти кое-что у Шакири. — Что? — Мы сами не знали, — беззлобно усмехается Никола. — Я мутил с дочкой Шакири. Пытался обшарить его резиденцию, пока она дрыхла после бурной ночки. Попался. И все — Тюрьма. Пятнашка. И ничего я не нашел. Я тормошу волосы разочарованно. Глупо, как же все это глупо. И почти не проясняет для меня ситуацию. Что пытался сделать отец? Что он искал? Как исправил уровни “Геминиус”? — Йован знает? — вздыхаю обреченно. — Про это все? — Что-то знает. В Тюрьме не больно-то пооткровенничаешь. А что это меняет? Мы ничего не добились с Гораном. А теперь восстание и вовсе такое мертвое, что аж смердит. — Возможно, что-то и меняет, — я ковыряюсь вилкой в тарелке, пытаясь сформулировать новые вопросы, пока он со мной наконец разговаривает. Но шум в прихожей меня отвлекает. Бросаю недоеденную яичницу, выхожу из кухни и натыкаюсь на Дардана, которого Срджан вышел провожать к двери. Последний час Дардан с Йованом орали друг на друга в спальне, и мы все тактично не вмешивались, я даже старался не прислушиваться, сосредоточившись на беседе с Николой, но до меня все равно долетали отдельные реплики. От Дардана это были “Какого хуя, Йо?”, “Мы еще можем что-то изменить” и “Я тебя не узнаю”, от Йована — “Съеби, и так башка болит”, “Нечего больше менять” и “Я, блядь, не рок-звезда, чтобы быть узнаваемым”. И вот теперь он завязывает шнурки, собираясь свинтить. Как Срджан и говорил. — Ты уходишь? — Да, я знал, что так скорее всего и будет, но не ожидал, что это случится так быстро. И мне откровенно хреново от этого. — Да. — Почему? — Потому что все, Джордже. Ничего больше нет, и я не нужен здесь, поэтому пора мне пойти своей дорогой, и все такое. Я проглатываю желание заявить, что он, может, и не нужен Йовану, но мне он еще как нужен, что я не справлюсь без него, если те новые факты, которые я только начал узнавать, обрастут мясом и выстроятся в моей голове в стройную картину. Но я не могу ни о чем просить и ничего обещать сейчас, когда я сам еще до конца не разобрался ни в чем. Поэтому я киваю и кладу руку ему на плечо, треплю по-дружески. — Ты крутой. Я б без тебя не стоял здесь. — Ты сам не промах, Джордже! Береги брата. Они обнимаются с Срджаном, и Дардан уходит. И пока Срджан пялится на закрывшуюся за ним дверь, я срабатываю на опережение, понимая, что сейчас Срджан расчувствуется и тоже может свинтить на Лейтон. И без него мне будет совсем тяжко. — У меня есть кое-какие мысли, я пока не могу сказать, но мне может скоро понадобиться твоя помощь. — В поисках Кайлера? — Срджан включается мгновенно, вот за что я его люблю безмерно. — Нет, тут ты не поможешь. В другом. Я думаю пока. — Ладно, думай. Только давай за завтраком думать, окей? Я улыбаюсь и иду за ним на кухню, где Никола уже заканчивает готовить вторую яичницу. Он меня все равно неимоверно напрягает, и после рассказа про эксперименты это ощущение только усилилось, но за еду я готов ему что-нибудь простить.