Исходный код

*** — Джордже? — Кайлер стоит на пороге, на нем черная майка, которая не выглядит свежей, и мягкие спортивные штаны. Он выглядит так, будто не спал несколько суток, и он… прекрасен, боже, как же он прекрасен. — Ты не… можешь быть здесь. — Но я здесь. Пустишь? Он отступает резко, будто я вломлюсь силой, если он не даст мне пройти. Я не вламываюсь. Я мягко проскальзываю в квартиру и плотно закрываю за собой дверь. Он отступает, не сводя с меня глаз. Он снова похудел, скулы стали острее, одежда висит мешком, словно она больше на пару размеров. Он вообще ест здесь? Боже, как же много мне хочется спросить у него. — Как? — он выдыхает скрипучим голосом человека, который долгое время ни с кем не разговаривал. — Что “как”? Как нашел тебя? Как попал сюда? Как вышел из Тюрьмы, думаю, ты знаешь. Он вздрагивает, словно через его тело разряд пропустили, и сжимается весь сразу. Будто удара ждет, я понимаю вдруг. Блядь. — Кайлер… — За мной следят здесь. Ты должен уйти. Не нужно тебе… — Я не уйду, — говорю то, что говорил ему уже сотню раз и готов повторить вдвое больше. — И меня не поймают, если ты этого боишься. Он не спрашивает, как. Он просто смотрит на меня своими невозможными глазами, и воздух между нами вибрирует от желания рвануться к нему, которое я с трудом сдерживаю. — Ладно. Тогда… проходи. Он делает еще шаг назад, и я иду за ним в просторную комнату с панорамным окном без штор. В середине помещения — большая разобранная кровать, простыни на ней смяты. На стене напротив работает телевизор, и там тот же сюжет, что мы смотрели с парнями несколько часов назад. Я замечаю, как Кайлер цепенеет весь, когда видит, что я смотрю на экран. Мне казалось, что он не может стать еще более напряженным. Оказывается, может. — Зачем ты здесь? — он выдавливает из себя так, что это звучит почти жалобно. Он хочет, чтобы я ушел? Или чтобы не уходил? — Потому что я тебя люблю, — говорю и выдергиваю вилку телевизора из розетки, чтобы не мешал. Кайлер молчит. Я вижу, как дергается жилка у него на шее, как вздрагивает кадык. Я слышу запах его страха, и, хотя понятия не имею о его причине, но готов сразиться с ней. Он самый прекрасный человек на свете, и бог знает, что он вбил себе в голову, но он меня любит, я это знаю точно. Не может это просто взять и испариться. — Даже сейчас? — он произносит дрожащим голосом. — А что изменилось? — я улыбаюсь неуверенно, хотя изменилось все. Вокруг. Но не он. И не для меня. — Я… — он застывает, давясь вдохом. Сжимает кулаки. — Я всех предал. Я их убил. Теперь молчу я. Потому что это — заявление. Это — безжалостная правда, которую я не могу отрицать. Вина, с которой он борется тут в одиночку и безнадежно проигрывает. День за днем, сюжет за сюжетом. — Технически еще нет, — говорю, понимая, как нелепо это звучит. Хотя и это тоже правда. — Я их сдал, — слова вылетают из его рта, словно пули, которые он выпускает сам в себя. — Отправил на смерть. Их казнят из-за меня, Джордже. Я их убил. Последнее он произносит, уже давясь рыданием. И я вижу его теперь — измученного этой виной, сломанного и неимоверно одинокого. Его спрятали здесь, ему, скорее всего, даже на улицу запрещено выходить из этой дорогой стерильной клетки, но он и сам рад прятаться. От меня, от Йована и ребят, от нашего осуждения, которое не раздавит его, потому что он сам уже растоптал себя так, что и давить-то, в целом, нечего. — Эй, — я подхожу решительно, больше не раздумываю. Хватаю его под мышки, прижимаю к себе крепко и бормочу куда-то ему в висок. — Ты зато человечество спас. Остановил “Геминиус”. Она хотела, чтобы ты это сделал, и она передумала нас убивать. Она даже… сюда мне помогла пробраться. — Я умолял ее не рассказывать тебе… — он всхлипывает тихо мне в плечо. — Тебе нельзя сюда. Шакири… — И она не рассказывала, — перебиваю. — Я сам тебя нашел. Она просто сюда меня провела, и… Кайлер, я хочу быть здесь. С тобой. И я собираюсь уйти с тобой, и клал я на Шакири. Не прогоняй меня. Он трясется в моих объятьях, беззвучно и так сильно, что я сам дрожу. Все не имеет значения, ведь на него давит осознание, что он убийца, и с этим я ничего поделать не могу. Но я не уйду. Я просто останусь с ним, потому что я ему нужен. — Ты должен ненавидеть меня… — он произносит, когда силы на рыдания иссякают. Он весь мягкий и тяжелый, но я держу его. — Нет. Вообще нет, Кайлер. — Но я все вообще уничтожил. — Значит, туда этому всему и дорога. Он затихает, какое-то время просто влажно дышит мне в плечо. Потом спрашивает: — А остальные? Йован, ребята? Они наверняка ненавидят меня. — Срджан с Дарданом точно нет. За Йована не ручаюсь, я в таком раздрае его прежде не видел, — Кайлер снова всхлипывает, я сжимаю руки на его пояснице еще крепче. — Но он… знает, почему ты это сделал. — Потому что я трус. — Нет. — Да. — Нет, — наконец чуть разжимаю хватку, провожу губами по его соленым щекам и ловлю его взгляд. — Для того решения, которое ты принял, тоже нужна смелость. — Значит, я эгоист, — он смотрит на меня завороженно. — И убийца. Ты не можешь любить… — Блядь, могу и люблю, — я не выдерживаю. Понимаю, что слова для него сейчас бессмысленны, но все равно проговариваю все вслух. — И ты уйдешь сегодня со мной, потому что ты этого хочешь, хотя и считаешь, что не заслуживаешь. Но для начала ты помоешься и поешь. Где здесь ванная? Кайлер отлипает от меня, молчит долго, а потом указывает пальцем на дверь в дальнем конце коридора. Я прохожу в комнатку с черным кафелем на стенах следом за ним, но не задерживаюсь, когда Кайлер начинает раздеваться. Оставляю его приводить себя в порядок, отправляюсь на кухню. На столе — ни единой крошки, в сушилке — ни одной тарелки. Заглядываю в холодильник, там простор для физиков, желающих изучать вакуум. В мусорке нахожу одинокую упаковку от лапши быстрого приготовления, там же — половина ее содержимого. Я все понял правильно. Кайлер не жрет. Он грызет себя, он так бесконечно себя винит, что это превращается в физическую болезнь. Заразную, похоже. Потому что я ощущаю, как горят щеки и противно скребется в груди. Кайлер думал, что я буду ненавидеть. И я ненавижу. Не его. Никогда. Я ненавижу империю за то, что подвела его к этому краю. Я после смерти отца не был так зол, как сейчас. Я наконец осознаю в полной мере, что чувствовал Йован, когда забрали отца. И все те люди, которые были готовы сражаться. Иду обратно в спальню, нахожу в шкафу пустой пакет, закидываю туда несколько футболок, вельветовую рубашку и новую упаковку трусов. Подумав, возвращаюсь на кухню, прихватываю кофеварку и нераспечатанный пакет кофе, у нас нет, а от империи не убудет. Срджан порадуется. — Одежду забыл взять, — Кайлер выходит из душа, не потрудившись вытереться или прикрыться. Я застываю. Он не обращает на меня внимания, роется в шкафу, вынимает еще одни брюки. А я насмотреться не могу. Он весь теперь — острые углы. Ломкие линии светлой кожи. Такой невесомый, словно еще пара дней — и его не станет. Ненависть разгорается внутри буйным пламенем, но я загоняю ее так глубоко, как это только возможно. Не нужна Кайлеру моя ярость, потом буду с ней сам разбираться. — Есть еще тостер, — говорит Кайлер, запихивая расческу и зубную щетку в пакет, который я уже собрал, рядом с кофеваркой. Послушно и безразлично. — Не нужен? — Не нужен. Идем? — Мне нельзя выходить отсюда, нас остановят. — Не остановят. — Меня будут искать. — Не найдут, — говорю уверенно и забираю пакет у него из рук. — Мы уходим. Выведи нас. — Лифт на этаже, — отвечает “Геминиус”. И мы уходим. Уж не знаю, что система изобрела на этот раз, но охраны у подъезда снова нет, и я не останавливаюсь, чтобы посмотреть, куда она делась. Срджан ждет нас на том месте, где я его оставил. Сидит на бордюре, изучая рекламный буклет, который ему кто-то уже успел впарить. — Бро, ну и заставил же ты нас понервничать! — говорит он, когда видит Кайлера. Я почти физически ощущаю, как Кайлер превращается в напряженную дрожащую статую, готовящуюся, я уж боюсь представить, к чему. Но особенность Срджана в том, что он всегда знает, что делает. Без вопросов и рассуждений. Просто знает. И там, где я начал бы думать и подбирать слова, он просто рывком притягивает Кайлера к себе и обнимает раньше, чем тот успевает испугаться. — Охереть ты мелкий стал, имперцы еду, что ли, жали? Ничего, не ссы, откормим. Ну что, погнали отсюда уже? А то тут подозрительно часто что-то взрывается, а нам проблемы ни к чему, так, бро? И я киваю, а Кайлер отступает от Срджана, потрепанный и неверящий, но Срджан уже несется вперед, к остановке трамвая. И мы просто идем за ним. Кайлер не спрашивает, куда мы едем. Он вообще ничего не говорит по дороге, а Срджан треплется без умолку о ерунде всякой. Хотя все он видит и понимает. И в частности то, что сейчас нам предстоит самое сложное. — Ох ты ж блядь! В дурдоме новый пациент? — говорит Никола, когда видит Кайлера. И нет, это — не самое сложное. — А имперцы не притащатся за ним следом? — Не притащатся, — я собираюсь весь, готовый держать удар. — Шакири тебя устно заверил или расписку дал? — Сказал же, не притащатся! И он останется теперь здесь. Со мной. И я догадываюсь, на самом деле, что это может быть проблемой для Николы. Он отсидел одиннадцать лет, и вместо долгожданного покоя вынужден наблюдать, как его дом превращается в проходной двор из людей, которые не слишком-то ему симпатичны. Его устраивает присутствие Йована, но всех остальных он может выставить в любой момент. Я не удивлюсь, если сейчас именно этот момент. Никола смотрит на меня насмешливо, я сжимаю кулаки. — На террасе ляжете, там краской еще воняет, но кровать большая. Гондоны во второй ванной, под раковиной. Будете орать, съедете нахер, — он говорит вдруг, а потом разворачивается и уходит, пока я ловлю ртом воздух. — По-моему, он один тут орет громче всех, — замечает Срджан. — Ну ладно, пойдем жрать? Взгляд Кайлера мечется между нами, перепуганный, но он не произносит ни слова. Я улыбаюсь ободряюще, кладу ладонь ему на плечо и веду в кухню. Срджан сразу влезает в холодильник, достает кастрюлю с чем-то не слишком симпатичным, но съедобным — Никола готовит неважно, но он единственный, кому не лень этим заморачиваться. — Вы живете в его доме? — спрашивает Кайлер, когда я уже почти смиряюсь, что разговаривать в ближайшее время он не будет. — Сам в шоке, — усмехаюсь. — Да нормальный он мужик, — говорит Срджан, раскладывая неаппетитное месиво из картошки с тушенкой по тарелкам. — Для того, кто всю жизнь проторчал в Тюрьме, вполне адекватный. Я бы поспорил, он бросался на меня с заточкой, его психика определенно поломана разработкой Шакири, и хотя они с Йованом давно не дерутся, я все равно каждый день боюсь, что именно сегодня Никола перестанет себя контролировать. Я бы предпочел, чтобы это был Дардан. И кажется, я произношу это вслух, потому что Срджан хмыкает, улыбаясь во все тридцать два: — Да уж, готовил он точно лучше. Кайлер смотрит на нас недоуменно, и Срджан добавляет: — Поймешь потом. Ночью. Это бывает громко. И протягивает ему тарелку с подогретой картошкой. Но Кайлер не успевает притронуться к еде. Я оборачиваюсь, понимая, что он смотрит, как кролик на удава, куда-то мне за спину. И вижу Йована в дверном проеме. Он весь в побелке, и все еще работает без футболки, хотя на улице уже по-осеннему прохладно. Я невольно цепляюсь глазами за его шрамы, но синяков и свежих следов по-прежнему нет. У него на лице нет ни грамма злости. Только пустота, отсутствие каких-либо эмоций. Кайлер прячет под маской раздирающую смесь чувств, которые убивают его изнутри, а Йован не похож на него, Йован выхолощен, по-настоящему равнодушен. И все же есть что-то в воздухе, пахнущем грозой сейчас, что делает их одинаковыми. — Дашь пройти? — спрашивает Йован, и я отступаю, надеясь, что мне не придется драться с ним. Йован ступает в кухню. Кайлер вжимается в спинку стула так, что тот скрипит жалобно. Йован кладет отвертку, которую держал в руках, на столешницу и останавливается, нависая над Кайлером набухшей черной тучей. Тишина такая, что можно порезаться. Кайлер не моргает. И, похоже, не дышит. Йован гипнотизирует его с видом человека, который способен собственноручно казнить. Или простить. Время тормозит свой ход, я могу рассмотреть застывшие в воздухе пылинки. Два самых важных для меня человека. Две души, поломанные в мясорубке из бесконечных потерь. Одному подарили неподъемную вину, у другого отобрали все, что придавало его жизни смысл. Я собираюсь двинуться, чтобы просто встать между ними, потому что я не могу выбрать сторону, предать одного, чтобы вступиться за другого. Я не могу… — Руками работать умеешь? — вдруг разрывает тишину Йован. — Срджан сказал, ты чинил что-то у Петара. — Чинил, — неуверенно отвечает Кайлер. — С болгаркой управляться? — Кайлер кивает. — Отлично, потому что Эракович только что чуть палец себе не отхерачил. Воды дай, — Йован поворачивается к Срджану. И я понимаю в этот момент, что все будет нормально. Насколько это вообще теперь возможно.