Исходный код

*** И так мы начинаем нашу новую жизнь. И я быстро догоняю, в чем, на самом деле, главная сложность. Кайлер возится теперь с Йованом и Николой на стройке, Срджан иногда помогает им, когда не ездит в город, чтобы потрепаться с Мирелой, и я удивлен, что он все еще здесь, в самом деле. Похоже, его слова были просто словами, и в гробу он видел спокойную жизнь на Лейтоне, хотя он, должно быть, сам себе в этом пока не признался. Они не торопятся с работой, похоже, сам процесс интересует их больше результата. Я никак не комментирую это, я единственный, у кого, на самом деле, “руки из жопы”, поэтому к стройке меня не подпускают. И чтобы не маяться без дела, я нахожу работу. Регистрируюсь анонимно на бирже фриланса и клепаю простенькие скрипты для разных компаний. Теперь у меня есть свои деньги, и я даже предлагаю Николе платить за наше с Кайлером и Срджаном проживание, на что он отсылает меня в пешее эротическое, а потом приходит Йован и отсылает еще дальше. Я покупаю ему новый набор инструментов. Он ограничивается простым “спасибо”. Я думаю, что еще могу сделать полезного, выбираю объектом своей щедрости на этот раз Срджана, и вот он действительно мне благодарен. — Я знала, что ты не вернешься, дебил ты трусливый, и собиралась сама приехать на Новый год, но Джордже купил мне билет раньше, спасибо, Джордже, — распинается Мирела, бросив две массивные сумки, кричащие, что она к нам надолго, посреди гостиной. Срджан просто лыбится довольно. Никола бесится сперва, спрашивает, сколько еще у нас близких и дальних родственников на обеих планетах, и говорит, что просто придушит нас всех, если мы решим вместо крыши пристроить к дому еще десяток этажей для своей прекрасной родни. Но потом Мирела с брезгливым “Сразу видно, мужики, одним говном питаетесь” готовит нам императорский ужин, и на следующий день он отрывает Йована с Кайлером от распила досок для крыши, и они втроем мастерят большую кровать из двух маленьких. И все вроде бы неплохо. Хорошо даже. Если не считать, что каждую ночь я слушаю кошмары Кайлера. Тихие испуганные всхлипы, вырывающиеся из его сна. Он мечется на мягком матрасе, будто тот соткан из гвоздей, а потом просыпается и долго лежит, глядя в потолок. Он ничего не говорит мне, я вижу всю историю в его глазах. В том, как он держится, даже когда набрасывает на губы улыбку. Он пытается жить дальше, но он ненавидит, боги, он ежесекундно ненавидит себя. Я уношу телевизор однажды. Когда понимаю, что мы каждый день смотрим эти блядские сюжеты, и никому от этого не легче. Я бы выбросил его к херам, но Никола орет, что он дедушкин, и я просто отключаю его и оставляю на дальней полке в сарае. Это слабо помогает, ведь все и так все знают. Дней до Нового года остается все меньше. Из нашего убежища мы не услышим звуков выстрелов, без ящика — не увидим прямую трансляцию. Но все знают. И все ждут. — Две недели, — говорит Кайлер однажды вечером. И я сразу понимаю, о чем он. До казней остались две недели. Он не заводил разговор об этом долгое время. Он замкнулся в этих мыслях внутри своей головы, и я не лез, не вытягивал из него это. Занимался своими делами, втайне надеясь, что все как-нибудь само собой разрешится. Что мой парень когда-нибудь привыкнет к мысли, что я его ни в чем не обвиняю и остальные тоже, и перестанет обвинять себя сам. Что, если и не простит себя, то научится жить с этим дальше. Но сейчас я понимаю, что этого не произойдет никогда. И все то время, что я не заговаривал с ним о единственном теперь для него важном, и не прикасался к нему — это было просто затишье перед очередной бурей. Момент, который из “нельзя ничего изменить” через две недели перерастет в “менять больше и нечего”. И это будет финальный гвоздь в крышку гроба нашей сомнительной попытки сделать вид, что страшного не происходит. И я так не хочу. Черт, я не хочу просто наблюдать, как все окончательно рухнет, и мы продолжим играть в расчудесную дружную семью из сломанных игрушек. — Кайлер, — я шагаю к нему, понимая, что все, хватит. Не могу больше. Он смотрит на меня испуганно, потому что забыл, каково это — чувствовать что-то, отличное от ненависти. И он боится, потому что эмоцию, движущую мной, можно принять за гнев. Но это не он. Это безмерная, жесточайшая потребность что-то по-настоящему изменить. Потому что единственный действительный крах — это смерть. А мы еще живы. И я собираюсь ему это показать. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его лбу. Он вздрагивает. Я провожу губами по его виску, по острому выступу скулы. Кладу ладони ему на шею, соскальзываю на плечи, он дрожит сильнее. — Просто почувствуй, — я бормочу, прижимаясь к его коже. — Просто почувствуй это, Кайлер. — Не надо, — он шепчет почти жалобно. — Надо. Мне плевать, если ты думаешь, что не заслуживаешь. Я люблю тебя, и ты будешь это чувствовать. Я не даю ему запротестовать. Резким движением стягиваю футболку ему через голову, толкаю на кровать и принимаюсь осыпать поцелуями его торс так жадно, словно могу высосать губами все его болезненные мысли. У него вырывается прерывистый звук, полувсхлип, полустон. Его руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Отпусти, — говорю, продолжая водить губами по его напряженному животу. — Завтра будешь загоняться. А сегодня отпусти. Сегодня ты мой. Он дрожит сильно, в нем все натянуто, как тетива. Но я вижу крошечные проблески в том, как он дышит. Как смотрит за мной из-под полуопущенных век. Он так давно ждет. Так давно молит о возможности просто забыться, хоть на короткий миг. Перестать думать. Потерять контроль. Освободиться. Я стаскиваю с него штаны, развожу ноги в стороны и устраиваюсь между ними. Он издает панический звук, пытается сжать их, его глаза распахиваются в тревоге. Он все не может никак отпустить. — Нет, — говорю твердо, не отрывая от него взгляда. — Все будет сегодня, Кайлер. Потому что это не для меня. Это для тебя. И ты позволишь. Доверься мне. Слова словно повисают в воздухе. Для тебя. Это так трудно принять, когда считаешь, что не заслуживаешь, я вижу мучительное сомнение на лице Кайлера. И все же что-то в моих глазах, в непоколебимой уверенности и предельной нежности моих прикосновений, кажется, достигает его. Твердое сопротивление в его бедрах ослабевает, всего на долю секунды. Я целую внутреннюю сторону его колена, и он подпрыгивает над матрасом. Я делаю это еще раз, медленнее, позволяю языку скользнуть, собирая соль с кожи. Дрожь пробегает по его телу. Я двигаюсь дальше, прокладываю губами дорожку по чувствительной коже внутренней поверхности его бедра. Дыхание Кайлера теперь становится прерывистым, воспоминание о том, насколько приятны эти ощущения, борется в нем с глубокой уверенностью, что нечто хорошее — это не для него больше. Я собираюсь стереть эту установку к херам. Я перемещаюсь вверх и накрываю его губы в глубоком, всепоглощающем поцелуе. Не требовательном — утверждающем. Ты можешь. Ты заслуживаешь. Ты лучший. И если ты сам ненавидишь себя, я буду любить тебя за нас двоих. Мой язык скользит в его рот, и на мгновение Кайлер замирает. А затем в его горле дрожит тихий, прерывистый звук, его язык касается моего, робко и неуверенно, потом — все смелее. Он отвечает. И это хрупкая, крошечная, но победа. Я целую его до тех пор, пока нам обоим не становится трудно дышать, пока напряжение в его теле не перерастает в дрожащее, томительное возбуждение. Тогда я спускаюсь вниз, нахожу его твердый член и беру в рот без предисловий. Он вскрикивает, его бедра дергаются навстречу моему рту, руки взлетают к моим волосам, пальцы путаются в прядях. Прекрасно. Я даю ему ощущение, в котором он может потеряться глубже, чем в водовороте саморазрушающих эмоций, наслаждение без условий и требований. Я не думаю о сексе. Хотя, конечно, думаю, как я могу не думать о нем, когда самый желанный на свете парень сейчас полностью голый и в моих руках? Но это — не цель. Цель — крепость, которую он возвел в своем разуме. Цитадель боли. Я хочу, чтобы она рухнула к чертям. Я работаю с ним ртом, медленно и тщательно, вожу языком по головке, слизывая мгновенно выступившую на кончике смазку. Его бедра трясутся от усилий удержать их неподвижно. Я выпускаю член изо рта на короткое мгновение, за которое Кайлер не успевает ощутить потерю. Облизываю палец и прижимаю к его входу. Он вскрикивает, глуша голос предплечьем. Я надавливаю, мягко и упрямо, пока мышцы не расслабляются, пуская меня внутрь. Тогда я снова беру его член в рот. И не двигаю пальцем, просто держу его в этом тесном огненном плену. И происходит странная алхимия. — Пожалуйста, блядь, Джордже, пожалуйста… — он начинает бормотать, мешая слова со стонами. Его глаза широко распахнуты теперь, и я не вижу в них ни капли сомнения, только ошеломляющее недоверчивое потрясение. Искра, а затем и пламя чистого, неразбавленного чувства испепеляет все его “нельзя”, “не имею права” и “не заслуживаю”. Он отпускает наконец, он позволяет себе быть любимым. — Видишь? — я выпускаю его член изо рта и снимаю собственные штаны. Сгибаю палец, проводя подушечкой по простате, и он выгибается весь с долгим протяжным стоном. — Как хорошо, когда ты наконец думаешь только обо мне. — Я убью тебя, если не заткнешься, — он рывком тянет меня к себе, и я улыбаюсь, позволяя заткнуть меня поцелуем, горячим и требовательным. Чувствую его руку на своем члене, он прижимает его к своему, обхватывает оба и дрочит рвано, пока я неспешно двигаю палец внутрь и наружу. И он кончает первым, его ритм совсем сбивается, но мне хватает его и того, как сумасшедше все пульсирует и сжимается вокруг моего пальца, чтобы последовать за ним. Я падаю бессильно в лужу нашей спермы на его животе, пытаюсь отдышаться, мое тело еще подергивается в остаточных спазмах. Потом аккуратно вынимаю палец и скатываюсь на кровать рядом с ним. Но тут же накрываю его руку своей ладонью, и он не отдергивает ее. Несколько минут мы лежим молча, пытаясь успокоить бешеный стук наших сердец. А потом он произносит тихо: — Спасибо. Я ничего не отвечаю, просто укладываюсь на бок и смотрю на него. Он поворачивается ко мне, но глаза его сонные теперь, и я касаюсь его губ легким поцелуем и произношу: — Поспи. Он кивает и закрывает глаза. И впервые за последние дни проваливается в сон быстро, без долгих ворочаний и тяжелых вздохов. И тогда я вылезаю из кровати, беру комп и запираюсь в ванной. Устраиваюсь на полу возле унитаза, захожу в программу и, убедившись, что соединение установлено и “Геминиус” меня слышит, говорю негромко: — Я собираюсь уничтожить империю. Поможешь мне? *** — Твой брат запретил мне с тобой об этом говорить, — отрезает Никола, старательно наяривая кистью по доске, которую он покрывает лаком. — Мой брат загибается без этого, ты это знаешь, — говорю уверенно. — По-моему, все с ним нормально, — пожимает плечами Никола. — Смотри, какие хоромы уже отгрохал. С этим трудно поспорить, Йован вложил в этот дом всего себя. Возможно, этого он действительно всегда и хотел втайне. Дом. Покой. Но мир без империи он хотел тоже, и это все еще достижимая цель. — Ты можешь его нехило так впечатлить, если поможешь разъебать империю, — захожу с другого конца. — Я его и так впечатляю, — не ведется Никола. — Ладно, — вздыхаю нетерпеливо. — Еще больше впечатлить. — Дай угадаю, — он откладывает кисточку и наконец смотрит на меня с любопытством. — Красавчик не знает, что у тебя эти бредовые голоса в голове? — Узнает, — говорю твердо. Потому что я не собираюсь никому врать или держать в неведении. У меня есть хороший рабочий план, и в том, что он хороший — нет сомнений. Потому что его одобрил суперкомпьютер, способный просчитывать миллион вариантов развития событий. Я долго говорил с “Геминиус” накануне. И сперва она и слушать ничего не хотела. Пока я не упомянул компромат отца. — Да. Я собираю его, — сказала она. — И где он? — я сразу зацепился за ее заинтересованность. — Я не знаю. Я просто собираю его постоянно. — Но… — я продолжил ее раскручивать. — Как это вообще работает? — Я сама не до конца понимаю. Горан исправил мои уровни жестокости так, чтобы я смогла собирать компромат, до этого я была запрограммирована так, что не могла дискредитировать империю. И я все еще не могу, я сохраняю и систематизирую информацию, но не способна активировать ее, этого нет во мне. Я задумчиво потер подбородок. — И он не в Тюрьме это сделал? Исправил тебя, собрал компромат? — Конечно нет, Джордже. У него была не слишком большая свобода действий в Тюрьме. Он сделал это раньше. Но, будучи в Тюрьме, отец собирался пойти с Николой в императорский дворец и провернуть что-то. И я уже понял, как он собирался все изменить. И он верил в то, что я разберусь, а значит, мне просто нужно было увидеть это место и код, хранившийся там, своими глазами, чтобы окончательно во всем разобраться. И у меня родился план. — Но я не дам тебе это сделать, — отрезала “Геминиус”. — Почему? — Потому что империя не падет просто так, Джордже. В семидесяти девяти процентах вариантов они в своей предсмертной агонии все же активируют критическое оружие, и мир будет уничтожен. Я не могу этого допустить. А вот тут в дело шла вторая часть моего новорожденного плана. Потому что, глядя в мрачные лица Йована и Кайлера, кожей ощущая их боль, я заряжался, впервые в жизни чувствуя силы и непреодолимую потребность бороться. Сделать что-то важное и ценное. Не для мира — хотя и ему тоже перепадет — для дорогих мне людей. Я пришел сюда не спонтанно, я подготовился. — А если добавим в уравнение то, что они не смогут использовать критическое оружие? Физически не смогут. Сколько тогда будет процентов? — Это невозможно, Джордже. Это выполнимо, только если ты передашь контроль над ним мне. — Ты мыслишь совсем как человек. — Почему ты так решил? — Потому что эгоизм и зацикленность на собственной персоне — очень человеческие черты. Я не передам контроль тебе. И у имперцев не оставлю. Он будет у меня. Только у меня. Она замолкла надолго, но я знал, что она вернется. Так и произошло. — И почему ты думаешь, что я позволю тебе сделать это? — Потому что ты уже размышляешь над этим, — я устроился удобнее, задница уже затекла от долгого сидения на полу. — Давай поразмышляем вместе. Ты знаешь меня на девяносто с чем-то там процентов. Я отказался уничтожать человечество, хотя ты пытала моего парня, моего брата и меня самого. Я до сих пор хочу свергнуть империю, потому что она уничтожает свободу и топчет людей, хотя мне самому, в целом, и сейчас неплохо живется. Я готов сломать целую систему только потому, что она причиняет боль дорогим мне людям, и это то, что ты не понимаешь во мне, что кажется тебе нерациональным и нелогичным. Но это и нравится тебе во мне. Ты ведь поэтому поменяла решение в первый раз? Потому что тебе нравятся люди. Мы нравимся тебе. Я прав? Она снова затихла, и в этот раз я принял ее долгое молчание за согласие. — И ты знаешь, что я сделаю это, так или иначе, — я продолжил. — Я не сдамся, я пойду до конца, я найду решение, потому что это правильно для меня. Как, по-твоему, я все еще недостоин твоей помощи? Я не добавил, что, добравшись до основного сервера, нашел бы способ и ее саму стереть к херам, мне нужно было ее участие, ни к чему угрозы. Она задумалась снова. Я продолжил умасливать: — Ты уже отказалась от идеи уничтожить человечество. Но империя тоже уничтожает людей. Как яд. Нас пытают, наказывают, разлучают друг с другом, ставят эксперименты и запрещают то, что важно для нас. И ты это знаешь. Твоими руками это делается. Она промолчала. Я давил: — Империя правит несправедливо. И это не изменится. И недовольство возникнет снова. Скоро. И ты можешь подавлять его раз за разом, но это будет постоянным. Новые войны неизбежны, если оставить все как есть. Я ждал. Ждал-ждал-ждал. — И что ты хочешь вместо империи, Джордже? — наконец отреагировала она. И я улыбнулся, понимая, что добился своего. Зацепил ее, заинтересовал. И использовал свой последний козырь. — Посоветуемся? Мы разговаривали до утра, обсуждали варианты и выстраивали план кирпичик за кирпичиком. И закончили, только когда Кайлер ввалился в ванную, окинул меня сонным взглядом и нахмурился тут же: — Ты работал всю ночь, что ли? Я едва не проболтался, что работал ради его ментального исцеления, но сумел промолчать. Для успешной реализации плана мне нужно было убедить еще одного человека. Этим я и занимаюсь сейчас. — Ладно. Ты же не отвянешь, так? Что именно ты хочешь знать? — Никола скрещивает руки на груди. — В императорском дворце находится сервер. Где-то в подвалах. Это туда отец собирался пройти вместе с тобой. Мне нужно точно знать, где именно этот сервер. Я уверен, что он в подвалах, потому что это место скрыто от “Геминиус”, там нет ее вездесущих камер. И она была порядком удивлена, когда узнала о существовании этого сервера, отец ее в известность не ставил. Но да, она согласилась, что спусковой крючок для активации компромата и инструмент управления критическим оружием, вероятнее всего, находится именно там. Потому что после всестороннего анализа других возможных мест их расположения она не отыскала. — Туда только через Тюрьму проход, — хмурится Никола. — Я в курсе. — Блядь, Ристич с меня шкуру спустит. — Я возьму его на себя. Так где там искать сервер? Никола смотрит на меня недоверчиво, но все же отвечает: — Восточные и южные части дворца стоят на скалах над затоном. Значит, нужное место в северо-западной части. И я даже догадываюсь, где, я был там… — Отлично. Пойдешь со мной. — Что, бля?! Ноги моей не будет в Тюрьме! — Зассал? — Иди нахуй. — Не ссы. Нам не придется сдаваться, чтобы попасть в Тюрьму. — Это еще что значит? — он щурится подозрительно. — Завел друзей среди имперской охраны? — Можно и так сказать, — улыбаюсь загадочно. — Пойдем, не хочу по сто раз пересказывать. И кивком зову его за собой. Ребята торчат на кухне, наблюдая, как Мирела суетится, готовя обед. — Хочу собаку завести, — говорит Йован в тот момент, когда мы с Николой заходим. — Джордже боится собак, — напоминает Кайлер. — Джордже дохрена чего боится, — усмехается Йован, встречая меня взглядом. — Джордже собирается разъебывать империю, — Никола срабатывает на опережение, чтобы все шишки сразу посыпались на меня. — Чего? — мгновенно хмурится Йован. — Вы бухнули с утра?! — Нет, — отвечаю, садясь за стол напротив него. — Он прав. Я собираюсь уничтожить империю. Через неделю. Я сделаю это через неделю. Это идеальный вариант — разобраться со всем пораньше. Чтобы люди вступили в новый год растерянными, но абсолютно свободными. Чтобы массовая казнь, назначенная на канун праздника, не состоялась. — Совсем у тебя крыша поехала, — с тоской замечает Йован. — Серьезно, Джордже, этим нельзя шутить, — качает головой Кайлер. — Я не шучу, — говорю твердо, улыбаюсь мягко. — Я сделаю это через неделю. И… мне помогут. — Эракович тебе, что ли, поможет? — Йован вскакивает на ноги так резко, что стул падает с грохотом. — Вы об этом там трындели? Почему вокруг меня одни ебланы вечно?! — Эй, ну зачем так грубо! — возмущается Никола. — Он поможет, — перебиваю я. — Но кое-кто еще поможет. И мы сделаем то, чего ты всегда хотел, Йован. И освободим людей, их не убьют, Кайлер. И я, должно быть, кажусь им безумцем сейчас. Потому что говорю странные фантастические вещи. Потому что обещаю то, что кажется им нереальным. И Йован со своей пустотой внутри смотрит на меня с недоверием. А Кайлер — клубок противоречий — застывает с блестящими глазами. И он хочет мне верить. Он ничего на свете больше не хочет, чем верить мне сейчас. — “Геминиус” откроет мне проход, — говорю, когда убеждаюсь, что меня слушают, а не только кроют матом. — Ты с ней договорился, бро? — восхищенно хлопает в ладоши Срджан. — Охренеть! А я что буду делать? Мирела тут же тычет его локтем в бок, похоже, его безрассудная храбрость — все же не самое лучшее в нем качество для нее. А я улыбаюсь. — Можешь пойти со мной. Ты же не был в императорском дворце? — Круто, мы идем во дворец! — Срджан чуть ли не подпрыгивает от возбуждения. — Никто никуда не идет, пока ты все не расскажешь, — Йован поднимает стул и садится обратно. Смотрит пристально мне в глаза. И я слышу, как трескается лед.