Красками осени

      С тихим звоном она ставит бокал с вином на стеклянный столик, и рубиновая жидкость яростно бьётся о прозрачные округлые стенки. На фоне играет джаз, заполняя шикарную комнату расслабленной и меланхоличной мелодией, сливающейся с мягкими, клубящимися в углах тенями.       Она ложится на живот и утыкается лицом в подушку, скрывая загадочную, не внушающую никому доверия улыбку за белой тканью.       Юй-Юй восхищенно вздыхает, потому что в улыбке этой не было ничего — ни радушия, ни голода, ни банальной человеческой вежливости, к которой обязывали нормы приличия. Улыбка просто была, и прочесть за ней эмоции Мэй-Мэй невозможно. Он заботливо укрывает её одеялом и откланивается, приглушая остатки мешающегося света.       Под закрытыми веками её что-то шевельнулось.       Она вздохнула, прижимая подушку к лицу сильнее.       Ворона встрепенулась в клетке и пронзительно каркнула, шурша чёрными ухоженными перьями.       Юй-Юй поднялся выше, к единственной комнате, расположенной выше спальни его сестры — птичник, вместивший в себя послушных, дрессированных, ухоженных ворон, специально выведенных для её особых нужд.       — Уже бегу, — он открывает клетку с помощью ключа, который хранил на шее двадцать четыре часа в сутки.       Ворона, взмахнув длинными крыльями, выпорхнула в открытое окно, в ночь, раскрашенную неоновыми огнями не знавшего сна Токио и унеслась, скрывая горячий огонёк проклятой энергии в размывающемся пёстром мареве.       Юй-Юй наблюдал, как его сестра унеслась в неизвестном направлении и совсем не думал о том, почему и для чего. Мысли, которые таились в её голове, и тайны, которые она хотела себе оставить — не его ума дело. Чем надо, она с ним поделится, а если надо, значит, не надо.       Холодный ветер в вышине плавно обтекал её защищённое перьями тельце. Её потраченные на обучение детские годы не ушли в никуда, и теперь она лежала в своём пентхаусе в центре Токио, но ещё парила над городом, пересекая огромные расстояния взмахами крыльев.       Мэй-Мэй пролетела мимо токийской телебашни, над крышами домов и начала снижаться, когда исполинские высотки сменились приткнувшимися друг к другу традиционными домами.       В таких местах она останавливалась только по долгу службы и по щедрому звонку уведомления из банка. И она бы не оказалась здесь, если бы не он, к её презрению выбравший поселиться в уютном двухэтажном доме посреди милых детских площадок, садиков и школ.       Не ей волноваться о том, куда люди тратят свои деньги, но вообще-то ей. Она могла потратить эти деньги с большей пользой.       Она садится на толстой ветке дерева, раскинувшегося на заднем дворе, огороженном аккуратным частоколом забора. Её острые когти случайно цепляются за верёвку свисающих вниз качель, когда она подбирается ближе к окну на втором этаже.       В комнате, проглядывавшей сквозь не до конца закрытые занавески по началу было пусто. Скучная двухместная кровать с такими же скучными обоями — ничего примечательного, за что мог бы зацепиться её цепкий вороний взгляд.       Но вот дверь открывается, выпуская клубы пара, а следом за ними мужчину, на ходу вытирающего голову полотенцем.       Она видела, как шевелятся мышцы его широкой спины, как вода стекает по крепким ягодицам.       У Годжо Сатору было соблазнительное, подтянутое тело, но кошелёк его, конечно, ещё более соблазнителен. Всё в нём сложилось идеально, чтобы она поздним вечером прилетела в это убогое место уладить свой взор.       Мальчишка оставляет мокрое полотенце свисать с широких плеч и встаёт к ней в полоборота.       Ей хочется ухмыльнуться, но вороний клюв на такие манёвры не рассчитан.       Капли воды, оставляющие на его коже влажные дорожки, блестящие в мягком свете ламп, теряются в белых волосах ниже пояса. Он везде хорош, от изящного юношеского лица до члена, длинного, увитого синими прожилками вен, оканчивающегося розоватым кончиком.       Он был так молод, этот невероятно богатый мальчик.       Сатору зачёсывает волосы назад и украдкой смотрит на ворону, почти уткнувшуюся клювом в стекло.       Маленький чертёнок понял, что она оказалась возле его дома, ещё до того, как она приземлились. Другой бы, быть может, был искренне возмущён и смущён, но Сатору стесняться не привык. Он был прекрасен и хорошо это знал.       Не было в нём той юношеской трогательности наивного телёночка, но на такое можно закрыть глаза, и Мэй-Мэй их закрывала, покуда он молод, красив и до одури богат.       Она каркает, ударяет клювом в стекло и он дразняще медленно подходит к окну.       — Что такое? — ухмыляется он. — Вдруг стало одиноко и тоскливо на горе золота?       Мэй-Мэй не отказалась бы увидеть эту наглую ухмылку под своими бёдрами, где ей самое место чтобы он меньше болтал и больше делал. Но пока он наваливается предплечьями на подоконник и ерошит вороньи перья в насмешливо-ласковом жесте.       Она пронзительно каркнула.       В прикосновениях к оперившимся тельцам приятного мало. Она привыкла постепенно, к уж слишком частой птичьей смерти, и успевала покидать их прежде, чем челюсти проклятья сомкнутся на её нежной, хрупкой плоти. Но Годжо их — принадлежащих ей ворон — трогал намеренно, чаще, когда они в них, чем когда нет.       — Ой-ой, тебе не стыдно отрывать меня в такое время от деток? — смеётся он.       Ей, разумеется, не стыдно, и она только глядит на него умными, крошечными глазами.       Сатору исчезает первый, а следом за ним и Мэй-Мэй покидает одолженное тело. Вороны на диво умные птицы, а её были выдрессированными, бережно взращенными для деликатных задач, так что дорогу домой отыщет сама, без помощи хозяйки.       — Извращенка, — весело фыркает Сатору, сдёргивая с неё одеяло.       Мэй-Мэй по-кошачьи потягивается, хищно выгибая спину, и приподнимается на локтях, приоткрывая глубокое декольте ночнушки. Она вовсе не теряется, перескакивая из одного сознания в другое и быстро находит его бледную фигуру, призраком зависшую над кроватью.       — Для тебя кто угодно, котёнок, — она посылает ему воздушный поцелуй.       Ему с его чудесными глазками не нужен свет, чтобы разглядеть её.       Под его коленом прогибается матрас, он переворачивает её на спину и приспускает тонкие, кружевные лямки ночнушки по узким плечам.       — И моих денег, — говорит он, приникая к её соску горячими губами.       Они иногда спали, когда для этого выдавалась возможность, и эта мимолетная забавная связь ни к чему не обязывала. Мэй-Мэй не просила у него нежности и послеоргазменных объятий, а он не искал в ней женского тепла и преданной душевной любви, потому что оно им не нужно. Жизнь слишком коротка и полна удовольствий.        — Ну что ты, — хохочет она, — твоих денег в первую очередь.       Он задирает её ночнушку и сжимает широкие, круглые бёдра до синяков, Мэй-Мэй обхватывает его руками за шею. Сатору проскальзывает в неё одним рывком с лёгкостью, на одном вздохе.       — Я уже говорил, что ты извращенка? — в пустоту интересуется он, начиная медленно двигаться.       — Пару десятков раз, — выдыхает она, впиваясь ногтями в его затылок.       Она в его руках мягкая, но он знает, как обманчивы порой её привлекательно большие формы, потому что кости человеческие она дробила совсем без мягкости. Мэй-Мэй была натянутой тетивой лука, готовой в любой момент запустить стрелу в чужую голову.       Он ускоряет движение, кусает её зубами за шею, пока она оставляет глубокие раны своими ногтями. Голыми руками убивать она тоже умела.       Раны и укусы заживут, как неизбежно заживали на всех шаманах, а от жадных ничего не значащих поцелуев к груди не останется даже ощущений.       Мэй-Мэй частенько выполняла для него различного рода задания. Годжо Сатору умел использовать чужие таланты с пользой, и его рожу ни разу не покривило, что она женщина, и женщина продажная. Он восхищался её находчивостью, её же в ней пугался и знал, что поводок на её тонкой шее надёжен настолько, насколько огромен его банковский счёт.       Он заполняет её без остатка, падая ей на грудь, и Мэй-Мэй лениво стирает выступивший у него на лбу пот.       Страха не было. Он бы не получил от неё ребёнка даже, если бы захотел — Мэй-Мэй следила за собой со всей строгостью и любовью, эту строгость порождавшую.       Он уйдёт через пятнадцать минут, когда послеоргазменная дрожь покинет его кости, оставив на прикроватной тумбочке пару крупных наличных и она со смехом их прячет. Мэй-Мэй нисколько не оскорблена его жестом, а Сатору известно — только денег она и ждала.       — Удачи, — напоследок желает ему она, подпирая голову рукой.       К его революции она никогда не присоединится, но посмотреть со стороны за тем, как рушится мир?       Мэй-Мэй отпивает вина из бокала.       Почему бы и нет.