Красками осени

      Сатору замер, как пришпиленная булавкой бабочка, вдруг прекратившая трепетать своими крошечными, изящными крылышками. Брызнула кровь, расплывающаяся на порванном гакуране, и Сатоко с подкатывающим к горлу ужасом разглядела, кажется, блестевшие, отвратно белые куски его рёбер.       Он упал на развороченную каменную дорожку, ведущую к главному зданию техникума, и Сатоко уловила, как гаснет солнечный свет в прибрежных лазурных водах его глаз, сменяясь пустой, безжизненной стекляшкой. Она видела в них, пустых морских лужах, собственное испуганное отражение.       Она не могла припомнить, когда в последний раз боялась битвы. Чего угодно, но не битвы, не боли, разрывающей тело, потому что сражения давались ей хорошо, и они шли на пользу людям.       Но теперь у неё тряслись коленки.       Сатору, он…       Губы его приоткрылись, но из них не вырвалось ни звука. Он лежал, как раздавленная лягушка на земле, и она совсем ничего не слышала, оглушённая нарастающим осознанием. Она не слышала дыхания, не слышала биения живого, обливающегося кровью сердца…       Но она не слышала и тока льющейся из жуткой раны крови, верно? Это значит, значит…       — Любовь, — говорит убийца шаманов, прикладывая рукоять меча к виску, — никого не спасёт.       Ей тошно, и хочется плакать, и страшно. У неё потеют ладони, и ей хочется кричать, бежать, рухнуть перед телом Сатору на колени, взять его голову в руки и услышать этот глупый, дурацкий, весёлый смех.       Это всё шутка, конечно, шутка.       Сатору и его нелепые, злобные порой, но всё же невинные шутки.       Но Зенин Тоджи — или как он себя там теперь называет? — стоял перед ней вполне реальный, и с его оружия стекала багряными каплями кровь, а Сатору всё не вставал, и, если бы это было шуткой, то слишком жестокой даже для него.       Он подходит ближе, и всё нутро Сатоко воет от ужаса. Она подбирается и встаёт в стойку, слёзы жгут ей глаза.       Ей стоит взять себя в руки.       Горячий ум, — говорили ей, — на шамана плохо влияет.       Тоджи смотрит на неё свысока. Со своим высоким, слишком, даже для мужчины, Сатоко привыкла над людьми возвышаться, и невольно горбилась, чувствуя себя не слишком уверенной в моменте. Но он, рослый, огромный мужчина, возвышался и над ней, и нёс за собой тень смерти.       В его глазах — тёмно-зелёной поросоли лесного мха — она видела, наверное, что-то отдалённо напоминающее снисхождение и горечь.       — Отойди, — прерывает её панические мысли он. — Или сражайся, ребёнок.       Он даёт ей выбор.       Может, дело в том, что они с ним похожи, и печать небесного проклятья ей тоже передалась с этой проклятой Зениновской кровью. Или, что тоже возможно, она вдруг оказалась всего лишь маленькой, трясущейся девочкой, вдруг столкнувшейся с опасностью, превышающей её возможности.       Сатоко глядит на тело Сатору, не чувствуя его, не слыша, выбирает сражаться, даже если ей хочется убежать.       Но она не долго стоит. И хоть она видит каждое его движение с болезненной чёткостью, хоть сама движется на его скоростях, но разум её тяжёл, и взгляд нет-нет да скользит к бездыханному телу, и она отстаёт на доли секунды, получая кулаком в живот. Один удар с его недюжиной силой выбивает из неё дух, и она чувствует, как во рту копится кровь с кислой желчью, с непереваренной пищей.       Тоджи бьёт её по голове рукоятью и она окончательно валится, но слишком далеко от Сатору.       Она ничтожна там, в грязи, в пыли, в собственной блевотине, но она не думает в этот момент о том, насколько она на самом деле жалкая. Её взгляд прикован к бледному неподвижному телу, как если бы он был единственным, что существует в мире.       До тех пор, пока чужие ноги не перекрывают обзор.       Тоджи подходит неспешно, как будто у него за плечами всё время мира.       — Если много думать о других, — сообщает он с усмешкой, — можно позабыть о себе.       Следующий удар приходится по затылку, и перед глазами вспыхивают чёрные звёзды. Она теряется в пространстве, забывает, какой сейчас день, месяц, время суток, как её зовут и кто она вообще — в голове всё путается, взрываясь фейрверком боли.       Но она очнётся, и не поймёт, сколько прошло времени, и где она находится, но первое, что она увидит — это Сатору.       Горло заходится невнятным, грубым хрипом.       Прилипшего к ленте светлячка напоминал Сатору.       Она приподнимается на локтях, ползёт к нему, ощущая, как окружающее пространство сужается и вращается безумным калейдоскопом, а руки, цепляющиеся за взрытую сражение землю, отказывают, дрожат, сдаются. Сатоко не доползает жалких пару метров, но ей кажется, ей чудится и она пытается схватить его…       У неё, наверное, плохо получается.       Она не знает.       Кто-то держит её голову на коленях, ласково убирает слипшуюся от крови чёлку со лба и мягко сжимает её виски, не позволяя вертеться. Она слепнет от пробивающегося сквозь ресницы света — всё слишком яркое, и Сатоко жмурится, стонет, выгибается в спине.       — Тихо-тихо, — чей-то голос проникает в уши, раскалывая череп громогласными раскатами.       Сатоко издаёт невнятный звук.       — Всё будет хорошо, Сатоко-чан, — она чувствует трепетное прикосновение ко лбу, и не может понять, что это.       Над ней склонилось белоснежное пятно, от вида которого нещадно резало глаза.       — Просто лежи, Сатоко-чан, — просит пятно, и она почему-то действительно расслабляется, вновь проваливаясь за грань бытия.       Ей тепло, спокойно и хорошо. Её тело плавно покачивается на нежных волнах вод Окинавы, ей в лицо брызгают солёные прозрачные капли и совсем рядом раздаётся весёлый переливающийся двухголосый смех. Ей хорошо здесь, спокойно, никакие проблемы её не касались, пока солнце на море золотило кожу.       — Тебе не стоит оставаться, — в шезлонге, спрятавшись под широкими зонтиками, сидит человек, но лицо его…       Сатоко хмурится.       — Что?       — Убирайся.       Возможно, под зонтиками скрывалась красная гавайская рубашка. А может чёрная, обтягивающая футболка, из-за образа которой вдруг гаснет ласковое солнце и волны бьются о её кожу льдинками.       Когда она проснётся вновь, перед ней окажется только скучный потолок лазарета техникума, знакомый ей до мельчайших микротрещин побелки. Она шевелится, разом возвращая себе все ощущения — острейшие запахи, цвета и тихие, доступные лишь ей звуки.       Её вновь окутывает биение чужих сердец, очутившихся до одури близко. На её кровати, склонив устало головы, сидели люди, в которых она с облегчением узнаёт своих однокурсников.       — Очнулась, — Сатору упирается в матрас локтями, оторвав от него голову. — Я тебе это припомню, — он весело морщится и легонько щипает её за бедро.       Она восхищённо думает: живой.       Машинально тянется к его непослушным волосам, но Сатору перехватывает её руку и оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони, прежде чем сжать крепче.       — Не пугай меня больше, — тихо просит он.       Сатоко всё же гладит его, зарываясь пальцами в короткие пряди волос. Он довольно вздыхает, ластится к ней и на миг кажется, что все беды обходят их стороной.       — Взаимно, Сатору-кун.       Игривый светлячок кусает её за пальцы, а потом отстраняется, словно ничего не случилось.       Она вдруг что-то вспоминает, и вопрос жжёт ей язык.       — Как Рико-чан?       Сатору застывает с улыбкой, от чего-то ставшей натянутой.       Он ничего не отвечает.