Красками осени

      — Ты же меня не бросишь? — он робко и неуверенно ей улыбнулся.       Момидзи замерла в дверях. Дневной свет лился в комнату, обтекал её хрупкую фигуру, ласкал плечи и высвечивал густые светлые пряди лучистым ореолом. Её пальцы неловко остановились в воздухе, словно она всё ещё сжимала ручку.       Сатору отодвинулся от солнечных золотистых лучей подальше.       — Конечно, — совладав с голосом, ответила она. — Конечно, не брошу.       Стояла удушливая металлическая вонь, так отвратительно смешивающаяся с нежным, слабым и невинным запахом молока и детской присыпки.       Улыбка Сатору стала более смелой, и острый взгляд хищных глаз смягчился.       — Спасибо, — говорит он и торопливо добавляет: — Спасибо, спасибо, спасибо, я люблю тебя, родная.       — Я тоже тебя люблю, — признание ей даётся тяжело.       Ей хочется отрезать себе язык.       Но она сказала правду — она любила его всей душой, ему подарила своё тело, свою душу и сердце, и ни разу об этом не жалела. Он наполнил её жизнь великой радостью, найти какую в мире, полном хаоса и жестокости тяжело.       И Сатору с ней не был жесток, какими порой бывали мужья по отношению к своим жёнам, и даже небрежным, чего от его непосредственного себялюбивого характера можно было ждать. С ним он оказалась самой счастливой женщиной из всех живущих.       Уютный дом, всегда накрытый стол и отношения, полные любви и доверия. Момидзи не могла просить от жизни большего, чем ей уже дали.       И однажды у них родился сын. Маленький, пухленький и такой крепкий, на зависть всем остальным. Чудесный малыш с беззубой счастливой улыбкой, доставшейся ему от отца.       Их солнце.       Маленький результат их союза, построенного на любви.       Она назвала его Кисеки, что значило чудо, а Сатору отдал ему свою фамилию, свою улыбку, отблеск неба в глазах и… Момидзи в каждом жесте пухлой ручки невольно видела движения Сатору. А он, напротив, видел в ней цельное продолжение Момидзи. Так они жили, опьянённые спокойной жизнью и счастьем.       Сатору смотрел на неё из темноты их дома, залитого кровью.       Стоя спиной к свету, она видела, как багровые разводы уродуют его красивое лицо, его щёки, на которых появлялись ямочки во время улыбки. Его восхитительно длинные ресницы — которым она втайне завидовала, пока свои короткие и редкие подводила тушью — слились от крови.       Горький комок подкатил к горлу.       — Я так сильно тебя люблю, — снова говорит она, и так сильно себя за эти слова ненавидит, словно лжёт.       Лучше бы она солгала.       Её рука падает.       Сатору как мальчишка опускает взгляд вниз, сцепляет окровавленные пальцы в замок.       — Спасибо, — вновь повторяется Сатору.       Что ему ещё сказать?       Она стоит в квадратном пятне света, и Сатору на неё больно смотреть. От света всё внутри него поджимается, стягивается тугими канатами и кричит, как ведьма на костре.       Момидзи отступает. На один шаг, на два, она уже на крыльце.       Сатору вскидывает голову, и его зрачок хищно сужается в тонкую острую линию.       — Момидзи? — вопрос звучит недоверчиво.       Ей, конечно, достался умный муж.       — Мне… Надо отойти.       И ненависть к самой себе льётся через край.       Ей стоило сказать ему: «ты наполнил мой мир».       А ещё: «я благодарна за то, что ты появился в моей жизни».       Оказалось, что ей много чего есть сказать ему теперь, когда все эти слова уже не имели никакого смысла. Она не произнесла их, когда было время и теперь они оседали на дне её лёгких омертвевшими насекомыми.       Она делает ещё пару шагов, поворачивается к родному дому спиной и бежит так быстро, как только может по размывающимся дорогам, глотая слёзы       Вслед ей разносится нечеловеческий, полный тоски и ужаса крик, от которого, кажется, дрожит земля. Или дрожит она сама.       Момидзи давится виной.       Когда в их дом ворвался раненый и полубезумный вампир, не оставивший за собою потомство, Сатору заколол его. Но не раньше, чем длинные, полные хладного яда клыки разорвали ему кожу и мышцы на предплечье.       Это было её эгоистичное решение — оставить его дома, рядом. Запереть его в подвале, навешать несколько замков и подождать, когда яд в его жилах ослабнет.       И это она вышла в магазин, когда еды в доме не осталось совсем и ей нечем было кормить Кисеки.       И это Момидзи бросила Сатору, когда больше всего была ему нужна.       Прожившая вместе с ним под одной крышей Момидзи научилась его понимать, потому что она жила им, и она знала — Сатору очень, очень страшно в одиночку проходит через вампирское превращение. Всем страшно.       Она ему обещала остаться рядом, и она ему солгала.       Что-то врождённое, быть может, инстинкт или привитое усилиями многочисленных родственников призывало её бежать, спасать свою жалкую жизнь, даже если она думала: «я. Он должен был загрызть меня».       Сатору в безумном голоде, выворачивающим кости, вырвался из подвала, выбил все стальные и металлические замки, как если бы они ничего не значили, выбил тяжёлую дверь, которую и сам раньше с трудом открывал, и добрался до единственного живого существа, в жилах которого текла живительная, такая сладкая кровь: собственного сына.       Она видела возле его ноги маленькую пухлую ручку, которой Кисеки обхватывал длинные пальцы отца.       Кисеки встретил страшную, очень страшную смерть. Его разодрали.       В самый худший момент Момидзи думает, что ей вообще не стоило рождаться, ведь тогда не родился бы Кисеки, а Сатору, вероятно, не был бы укушен, потому что не купил бы этот уютный отдалённый дом на краю света.       Сатору хотел жить подальше от своего клана, но выбрал бы место более оживлённое и яркое. Уехал бы в Дубай или на Мальдивы, и никогда не думал бы ни о чём плохом.       Момидзи падает на колени на шоссе и перед ней в какой-то момент останавливается случайно проезжавшая машина.       — Вы в порядке, мэм?       У неё содрана кожа на коленях, на ладонях, на ногах. Она ходячий сладкий мешок крови, который мог утащить жажду новорождённого вампира лучше крошечного младенца, и, вероятно, её даже похоронили бы в открытом гробу.       — Простите меня… — шепчет она.       Ей стоило остаться.       Ей стоило нести этот крест.       Ей стоило поддержать любимого мужчину и столкнуться лицом к лицу с необузданным, ледяным холодом, натянувшим его лицо. Ведь кто такие в сущности вампиры? Могильный вечный непрекращающийся голод и холод смерти, забравшимся в человеческую оболочку.       От Сатору — она знала — там мало осталось.       Но ему было так, так ужасно страшно превращаться. И ему — она уверена — было так больно сидеть, обмазавшись окровавленными останками собственного ребёнка.       А ей было страшно оставаться. Смотреть на него, видеть монстра, смотреть на нежное младенческое мясо и понимать, что во всём произошедшем лишь её вина.       Они три раза испили саке на свадьбе, безмолвное связуя свои души неразрывными узами брака — в печали и в радости, в богатстве и бедности, с сегодняшнего дня и до смертного одра.       Но она сбежала, а он…       Момидзи воет, и мужчина, открывший для неё дверь машины, растерянно мнётся.       … Мёртв.       Вернее, умрёт ещё до исхода сегодняшнего дня. После поглощения человеческой крови пути обратно нет.       Момидзи не исполнит долг жены и не проводит его в последний путь, потому что не хочет встречать его, возвратившегося. Потому что всё, что в ней есть, восстаёт против этого, и потому что тонкие волоски на её руках встают дыбом перед видом высшего хищника.       — Отвезите меня, пожалуйста, в город, — молчит она, поднимаясь на ноги с помощью мужчины. — Здесь вампир.       Сатору же после традиционного свадебного ритуала укрылся с ней от дражайших родственников за широкой колонной, сорвал её ватабоси и жадно целовал, игриво целовал, осыпал её лицо быстрыми невесомыми поцелуями, и совсем не хотел выходить к гостям.       Машина с визгом жжёных шин уносится вдаль, и над кронами стройных елей тонет закат.       Момидзи стыдливо смотрит вперёд.       Она сохранила себе жизнь.       Но жизнь ли это?