Туда и обратно по крови на снегу.

      Воздух с каждым днем становился все более колючим, и вскоре их дыхание стало застилать все вокруг легкой дымкой. Холодный сезон подступал неумолимо, и они, не сговариваясь, начали готовиться.       Теперь их вылазки были посвящены не оружию или консервам, а теплу. хотя и им тоже, ведь надо было думать о том, чтобы было про запас.       Они затыкали старыми тряпками и пакетами щели в стенах и в полу, откуда тянуло ледяным сквозняком.       Барроу, вспомнив что-то из детства, набил несколько мешков сухими листьями и пристроил их у основания внешних стен, создавая примитивную теплоизоляцию.       Мысль об обогревателе была несбыточной мечтой — они бы не знали, как его запитать, да и шум привлек бы всю нежить в округе.       Но удача им улыбнулась.       В одном из соседних домов, на чердаке, они нашли свернутые в рулоны два старых, но плотных и чистых ватных одеяла.       Теперь их матрас превратился в настоящую крепость больше похожую на теплое и уютное гнездо — снизу их самодельный тюфяк, сверху новое одеяло, а поверх — еще одно, общее.       И спали они теперь, прижавшись друг к другу, не как тогда, после испуга или откровений, а постоянно. И если кто-то спрашивал — а спрашивать было некому — они бы оправдались одним словом: «Теплее».       И это была правда. Правда не вся, но перед кем им надо оправдыватся, верно?       Они таскали дрова, это стало новой рутиной. Всякая сухая ветка, старый забор, разобранные ящики — все шло в заботливо сложенную поленницу, которая росла с каждым днем.       Теперь костер в очаге они позволяли себе не только для готовки, а просто так, для тепла.       Сидели рядом, грели окоченевшие пальцы и молча смотрели на пламя, слушая, как завывает ветер снаружи. Это был их новый, зимний ритуал.       Но мир за стенами менялся.       С наступлением настоящих холодов поведение зомби стало иным — они не замедлились, нет, они просто стали.. настойчивее.       Их становилось больше, они рыскали по заснеженным улицам, привлеченные, возможно, редким дымком из их трубы или просто инстинктивно ищущие тепло.       А потом пришел снег. Сначала редкий, потом все гуще, пока однажды утром они не проснулись в полной тишине, и Барроу, выглянув в щель, не увидел лишь сплошную белую пелену. Их мир сузился до размеров дома. Они оказались в западне.       Первые дни были самыми тяжелыми. Сидеть сложа руки, когда за стенами бродит опасность, было мучительно. Но выходить в такую метель было самоубийством.       Тогда они нашли себе дело. Взяли две найденные ранее лопаты и начали расчищать пространство вокруг дома. Снег был по колено, потом по пояс.       Они не просто откидывали его в стороны, они, молча, в четыре руки, начали утрамбовывать его, наращивая снежную стену.       Работа была адской, отнимающей все силы. Они возвращались внутрь мокрые, промерзшие, с побелевшими от инея бровями, но с чувством выполненного долга. И постепенно вокруг их убежища выросла низкая, но прочная снежная крепость.       Это был еще один рубеж обороны. Хлипкий, временный, но позже он определённо станет крепче. Ни один зомби не сможет подобраться к дому бесшумно, придется штурмовать эту снежную преграду, производя шум и давая им время подготовиться.       Их мир снова сузился.       Теперь не до дома, а до этого крошечного, отвоеванного у зимы и смерти пятачка — дома и двора за снежной стеной. Они были заперты внутри дома.       И в этой вынужденной изоляции, в этом тесном мирке, состоящем из четырех стен, потрескивающего костра и общего одеяла, было странное утешение.       Они были в ловушке, но они были в ловушке вдвоем. И пока у них были дрова, еда и тепло друг друга, они могли ждать пока зима не отпустит свою хватку.

***

      Их жизнь в снежном плену вошла в своеобразное русло.       Каждое утро начиналось с одного и того же — проверить периметр и расчистить снег.       Он падал почти постоянно, и если бы они запустили это действие хотя бы на день, их маленькая крепость оказалась бы погребена под сугробами.       Они работали молча, в унисон, передавая друг другу лопаты, сгребая и утрамбовывая снег. Это было скучно, монотонно, но в этой монотонности был свой смысл.       Готовили они теперь почти исключительно на костре. Консервы приберегали на черный день, а сейчас был сезон свежей рыбы.       Барроу проделал прорубь в замерзшей реке, и они по очереди сидели над ней с самодельными удочками.       Молчаливые, закутанные в несколько слоев одежды, они возвращались домой с окоченевшими пальцами, но с парой серебристых рыбешек.       Их жарили на том же костре, и жирный, горячий запах был наградой за все труды.       Вечера были долгими и тихими. Светало рано, и после ужина они забирались наверх, к своему матрасу, зажигали свечу и читали.       Вернее, читал Кейл. Барроу чаще слушал, сидя спиной к балке и занимаясь своим делом — чистил клинки, разбирал и смазывал затвор винтовки.       И вот в один из таких вечеров Кейл, закончив главу, отложил книгу, зевнул и, словно само собой разумеющееся, перевалился со своего места, устроившись на матрасе по-другому.       Он лег на спину, положив свою голову Барроу на колени, так что его длинные волосы рассыпались по потертым штанам. Барроу на секунду замер, пальцы замрув на затворе.       Потом просто крякнул и продолжил свое дело, лишь слегка сменив положение, чтобы тому было удобнее.       Он водил тряпкой с машинным маслом по стальному механизму, а Кейл лежал с закрытыми глазами, его рука бессознательно легла Барроу на голень, и он медленно водил большим пальцем по грубой ткани, словно ощупывая знакомый рельеф мышц под ней.       В другой раз Барроу, закончив с оружием, взял свою книгу — тот самый технический справочник. Он водил пальцем по схемам, пытаясь вникнуть, а Кейл, сидя рядом, взял его свободную руку и начал молча, с сосредоточенным видом разминать ему ладонь и пальцы, задубевшие от холода и работы с лопатой.       Он не смотрел на Барроу, его взгляд был устремлен в огонь в очаге, но его пальцы были точными и внимательными, разгоняя кровь и снимая привычное напряжение.       Бывало и так, что они просто сидели плечом к плечу, глядя на пламя.       Барроу протягивал руку и брал со столика кружку с чаем, делал глоток и молча передавал ее Кейлу. Тот, не глядя, принимал ее, отпивал свой глоток и возвращал обратно.       Это было простейшее действие, но в нем был глубокий, безмолвный ритуал доверия и общности.       Просто тепло коленей, на которых лежит голова.       Просто прикосновение рук, заботящееся о задубевшей коже.       Просто общая кружка, передаваемая по кругу.

***

      Сначала Барроу почти не обратил внимания.       Самому ему нравилось проводить утро в постели, в тепле спящего тела Кейла, и он с удовольствием позволял себе эту слабость. Но постепенно стало очевидно: Кейл не просто нежился.       Он спал глубоким, тяжелым сном, из которого его было сложно вытащить даже на привычную пробежку по их крошечному заснеженному двору.       Барроу списал это на зиму. У некоторых людей бывает, говорил он себе, глядя, как Кейл, сидя у костра, клевает носом над тарелкой.       Организм экономит силы. Холод, недостаток солнца.. Он старался не акцентировать на этом внимание, не тыкать в него фактом его внезапной слабости.       Вместо этого он просто брал на себя больше работы по дому, молча подкладывал дрова в очаг, когда видел, что Кейл замерз и поник, и позволял ему спать столько, сколько тому было нужно.       Но потом появился кашель.       Сначала редкий, сухой, больше похожий на попытку прочистить горло. А потом — глубже, с противным, влажным звуком в конце, от которого Кейл весь сжимался и на мгновение зажмуривался от боли.       Его кожа, всегда бледная, стала почти прозрачной, с синеватыми тенями под глазами.       Тревога зашевелилась в груди Барроу холодным, цепким червем. Это было уже не сезонное недомогание. Это было что-то другое.       Кейл, в свою очередь, видел этот взгляд и понимал его неправильно. Он видел в нем не страх, а разочарование смешанное с раздражением.       "Я становлюсь бесполезным", — думал он, отворачиваясь, чтобы скрыть новый приступ кашля.       Он пытался встать, сделать что-то, но мир плыл перед глазами, а в конечностях была странная, непривычная слабость.       Но Барроу не чувствовал, что ему стало труднее. Наоборот. Теперь у него была единственная, ясная цель: не дать кейлу заболеть сильнее.       Этот страх был куда острее и страшнее, чем любая встреча с мертвецами. С теми можно было бороться. А как бороться с невидимым врагом внутри?       И он начал свою тихую войну.       Он будил Кейла только для того, чтобы тот поел, и терпеливо сидел рядом, пока тот медленно прожевывал пищу.       Он растопил снег и постоянно ставил рядом с ним кружку с просто горячей водой, потому что чай давно кончился.       «Пей», — было единственным его указанием, и Кейл послушно делал маленький глоток.       Когда тот засыпал у костра, Барроу не будил его, а осторожно подкладывал под голову свернутую куртку.       А потом садился рядом, спиной к нему, и чистил оружие, но уже не для того, чтобы оно было готово, а просто чтобы занять руки и не сходить с ума от беспомощности.       Он слушал каждое его дыхание, каждый хриплый вдох, и его собственное сердце сжималось в такт этому кашлю.       Он не говорил слов утешения, он не знал их, не умел говорить. Вся его забота была в действиях: в лишнем одеяле, накинутом на плечи Кейла, в миске с едой, поставленной прямо в руки, в том, как он молча садился вплотную к нему спиной, закрывая его от сквозняка своим телом.       Это был его язык дел, а не слов. И в этой молчаливой борьбе с болезнью нежность проявлялась сильнее, чем в любых объятиях.

***

      Вечер был таким же, как и все предыдущие.       Тихим, наполненным лишь потрескиванием поленьев и тяжелым, хрипловатым дыханием Кейла.       Барроу, как обычно, помог ему сделать несколько глотков горячей воды, потом устроил его на матрасе, стараясь укутать получше. Рука его по привычке легла на лоб Кейла, чтобы поправить прядь волос.       И он замер.       Под его ладонью пылал настоящий огонь. Сухой, раскаленный жар, который, казалось, исходил из самых глубин.       — Да ты весь горишь.. — вырвалось у Барроу шепотом, и в его голосе прозвучал настоящий, неподдельный страх.       Он резко сорвался с места, словно его самого обожгли. В два прыжка он оказался у своего рюкзака, где в отдельном кармане лежала их крошечная, почти священная аптечка.       Они так берегли эти запасы, что порой предпочитали неделю терпеть головную боль, чем тронуть хоть одну таблетку. Но сейчас Барроу не было дела до экономии.       Его пальцы, внезапно неуклюжие, нащупали блистер с жаропонижающим. Он выдрал одну таблетку, снова кинулся к матрасу и, приподняв Кейла, сунул ему её в рот.       — Глотай, — его голос был хриплым от напряжения. Он поднес к его губам кружку, следя, чтобы тот сделал большой глоток, что-бы не задохнутся.       Потом, почти не думая, он залез под одеяло сам и притянул горячее тело Кейла к себе, пытаясь своим теплом согреть его, унять дрожь, которую он чувствовал сквозь слои одежды.       Но, обняв его, он снова нахмурился. Несмотря на пылающий лоб, руки Кейла были ледяными, как утопленника. И ноги, даже в тех самых шерстяных носках, которые Барроу надел на него днем, были холодными и одеревеневшими.       Этот контраст — раскаленная голова и ледяные конечности — был пугающим. Это была не просто простуда, это было что-то куда серьезнее.       Барроу придвинулся еще ближе, почти накрывая его собой. Одну руку он просунул под голову Кейла, превратив ее в подушку. Другой он схватил его холодную, безжизненную кисть, прижал ее к своему лицу, к щеке, покрытой слабой щетиной.       Он не знал, что еще делать. Не знал никаких других лекарств. И тогда он просто наклонился к этой бледной, холодной руке и прикоснулся к ней губами, коротко, почти невесомо.       А потом обдал ее своим горячим, тревожным дыханием, пытаясь вдохнуть в нее хоть каплю тепла, хоть крупицу жизни.       Он лежал так, прижимая к себе его горячее-холодное тело, и слушал его прерывистое дыхание. И этот тихий, отчаянный поцелуй в ладонь был самой искренней молитвой, на какую он был способен.

***

      Следующие несколько дней слились в одно сплошное, мучительное ожидание.       Температура Кейла была их главным врагом и непостоянным союзником. Она то отступала, и Барроу, чувствуя под ладонью почти нормальный лоб, позволял себе выдохнуть, то с новой яростью накатывала вновь, заставляя тело Кейла биться в горячечном бреду.       Мысль о вылазке не отпускала Барроу ни на секунду. Найти лекарства, вообще любые Антибиотики, что-то от кашля, хоть что-то!       И градусник. Хоть один, чертов, ртутный градусник, чтобы точно знать, на сколько все плохо и с чем они борятся.       Он проклинал себя снова и снова. Столько раз они проходили мимо разграбленных аптек, и он каждый раз отмахивался: «Хлам, все растащили». А может, в какой-то дальнем углу и оставалась заветная коробочка?       Он не проверил.       И теперь эта ошибка могла стоить Кейлу жизни.       Осознание этого висело над ним тяжелее любой снежной тучи. Было ясно как день — Кейл не сможет выкарабкатся сам.       Его тело, и так не достаточно выносливое, но послушное, сдалось. И мысль о том, чтобы снова остаться одному, была страшнее любой орды мертвецов.       Одиночество после того, как узнал, что значит делить тишину с другим человеком, было бы невыносимым.       И он боролся так, как умел. Забота давалась ему тяжело.       Всю жизнь он заботился только о себе, и тот опыт был жестоким и черствым. Он научился не чувствовать голод, терпеть боль, зашивать раны без анестезии.       Но как ухаживать за другим? Как понять, сколько воды нужно влить в полубессознательного человека? Как уговорить его проглотить хоть кусочек?       Он учился этому на ходу, методом проб и ошибок, и каждая ошибка казалась ему предательством.       В самые отчаянные моменты, когда ему казалось, что дыхание Кейла становится слишком тихим, а губы синеют, Барроу начинал говорить.       Он садился рядом, брал его ледяную руку в свои и говорил. Он не знал, слышит ли его Кейл, но молчать было невозможно.       Он рассказывал то, о чем никогда никому не говорил, хотя в целом и некому было, кроме мозгоправов которым он все равно ничего никогда не говорил.       О том, как впервые стащил кошелек. Ему было двенадцать, и он три дня не ел. Потом — второй, третий. Его не ловили, и он почувствовал себя неуязвимым.       На пятый раз его поймали за руку.       Первые четыре месяца в несовершеннолетней колонии были не самыми лучшими, но это было лучше чем с родителями.       Он описывал это без эмоций, просто как факт.       Рассказывал, как пытался учиться, но его выгоняли за прогулы. Он не прогуливал — он работал, разгружал вагоны, мыл полы в подвалах..       Как потом, отчаявшись, вступил в одну из местных банд. Как начал принимать наркоту, чтобы заглушить внутреннюю пустоту. Как однажды чуть не умер от передоза и это его напугало достаточно, чтобы завязать.       — А вот курить, — его голос становился тише, — бросил только когда все это началось. Понял, что с больными легкими далеко не убежишь. — Он горько усмехался, глядя на бледное лицо Кейла. — Вот так вот. Жажда жизни оказалась сильнее.       Он говорил обо всем этом — о воровстве, тюрьме, наркотиках — и в его словах не было ни гордости, ни стыда.       Это была просто его жизнь. Грязная, неумелая, жестокая.. И он выкладывал ее сейчас, как последнюю дань, как исповедь перед человеком, который, возможно, его не слышал.

***

      А Кейл все слышал.       Сквозь горячий туман, окутавший его сознание, до него доносился ровный, глуховатый голос Барроу.       Он был якорем, единственным, что связывало его с реальностью, когда жар пытался унести его в кошмарные видения. Он слышал признания о воровстве, о тюрьме, о наркоте.       И в его ослабевшем состоянии это не вызывало ни осуждения, ни страха. Наоборот, эти истории, грязные и неуклюжие, были похожи на поддержку которую мог оказать именно Барроу.       И Кейл изо всех сил старался держаться.       Он понимал, что с ним.       Он знал эту слабость, этот предательский холод в конечностях, несмотря на пылающую грудь.       Он старался скрывать это, пока были силы, оттягивал момент, когда станет беспомощным. Но болезнь всегда настигает врасплох.       Они провели вместе чуть меньше года. В прежней жизни этот срок показался бы мгновением, но после лет одиночества, когда счет шел на выжитые дни, этот год казался целой вечностью и ничем одновременно.       Вечностью, наполненной не только опасностью, но и тишиной, пониманием, теплом у костра и тяжелой, надежной рукой на плече.       Ему отчаянно хотелось еще. Еще немного этого странного, молчаливого уюта. Еще немного этого тепла, исходящего от большого теплого тела, которое сейчас так бережно его обнимало, пытаясь согреть.       Он чувствовал себя обузой.       Это было хуже самой болезни.       Мысль, что Барроу, всегда такой самостоятельный и эффективный, вынужден возиться с ним, как сиделкой, заставляла его стискивать зубы.       Он ненавидел эту слабость.       И тогда, в глубине лихорадочного бреда, он пообещал себе. Сквозь жар и ломоту в костях, он дал себе слово, ещё пару дней максимум.       А потом он заставит себя встать. Он съест все, что ему дадут, выпьет всю эту противную горячую воду, сделает все, что угодно.       Но он встанет. Он не позволит этой штуке победить его.. не сейчас. Не когда он наконец-то перестал быть один.       И это обещание, данное самому себе в полубреду, стало его личным сражением, более важным, чем любая схватка с мертвецами.       Он боролся за каждый вздох, за каждую секунду ясности в сознании, чтобы услышать еще один обрывок истории из прошлого Барроу. Чтобы почувствовать еще одно прикосновение его руки.       Чтобы просто знать, что он не один.       И что он обязательно встанет.

***

      Прошло еще несколько дней, и Кейл наконец смог самостоятельно подняться с матраса.       Ноги его дрожали, а в глазах плавали круги, но он стоял, упрямо цепляясь за балку. Барроу, увидев это, замер на месте с охапкой дров в руках.       На его лице отразилось такое чистое, безудержное облегчение, что Кейлу на мгновение стало стыдно за все эти дни слабости.       С того момента Барроу не отходил от него ни на шаг, превратившись в тень, полную заботы и тревоги.       Он делал абсолютно все по дому, отгоняя Кейла даже от попыток помыть свою кружку. Он наверстывал упущенное с такой яростью, будто пытался за несколько дней перетаскать все дрова в округе и расчистить все сугробы разом.       В его поведении не было раздражения, только глубокая, животная потребность оберегать.       По вечерам, сидя у огня, они начали строить планы.       Говорили о том, что, когда зима окончательно отступит, они соберут вещи и двинутся дальше. Найдут новый дом, похожий на этот, но в более безопасном месте, подальше от вымершего города и где будет больше мест для рейда.       Обсуждали, как будут его обустраивать: где сложат печь, как укрепят окна, где сделают запасные выходы..       Барроу говорил об этом с практичным энтузиазмом, видя в этом их общее будущее, новый этап.       И в такие моменты Кейл тихо улыбался. Но улыбка эта была странной, грустной, и до глаз не доходила. Он смотрел на пляшущие языки пламени, и уголки его губ подрагивали.       Барроу это замечал, он не понимал причины.       Логика подсказывала ему самое очевидное: Кейл провел здесь одному гораздо больше времени, чем они вдвоем.       Это его крепость, его убежище. Он привязался к этим стенам, к этим воспоминаниям. Естественно, ему тяжело думать о том, чтобы все это бросить.       "Привык, наверное", — думал Барроу, наблюдая, как тот гладит ладонью шершавую древесину пола. — "Ему жалко это место".       И эта мысль заставляла Барроу чувствовать себя немного виноватым.       Он пытался скрасить предстоящий переезд, описывая его в радужных тонах, говорил о новых возможностях, о большей безопасности. Он не видел, что грусть в глазах Кейла от этого лишь сгущалась.       Барроу не мог знать, что дело было не в стенах, не в этом конкретном доме. А в том, что для Кейла их «гнездо» было не местом на карте.       Оно было здесь, в этом радиусе вытянутой руки, в пространстве на их матрасе с общим одеялом.       Их дом был не в бревнах и досках, а в том, как Барроу ворчал, накрывая его лишней курткой, или в том, как их плечи соприкасались во время вечерней вахты.       Кейл грустил не из-за предстоящего прощания с домом. Он грустил, потому что знал, что их хрупкое, только что возникшее «мы» не переживет этого переезда.       Что, оказавшись в новых стенах, все изменится. Что эта невысказанная нежность, выросшая в тесноте и изоляции, рассеется в большом, опасном мире, как дым от их костра.       Он боялся потерять не стены, а то, что они с Барроу наконец-то построили внутри них.