Туда и обратно по крови на снегу.

      Зима сдавалась неохотно, цепляясь за мир острыми, ледяными пальцами. Но солнце, еще робкое и нежное, день за днем настойчивее пригревало землю.       И вот наступил тот самый день, когда все переменилось.       Проснулись они не от привычного ледяного сквозняка, а от настойчивого щебета за окном. Барроу первым подошел к одной из щелей в заколоченном окне и замер.       Их снежная крепость, верный бастион против опасности, оседала.       Пористые, посеревшие стены проседали, с них обильно, с тихим шелестом, стекала вода, образуя у основания хрустальные, прозрачные ручейки.       Воздух, еще вчера колючий и сухой, сегодня был влажным и мягким, пахнул талой водой, сырой землей и чем-то неуловимо свежим, живым.       Это был запах оттепели.       Барроу разбудил Кейла. Тот уже посвежевший подошел и тоже прильнул к щели. Они молча стояли, наблюдая, как их форт медленно тает, обнажая спрятанную под снегом траву — пожухлую, желтую, но уже пробивающуюся к свету.       С каждым днем преображение становилось все очевиднее.       Снег отступал, обнажая грязный, но настоящий асфальт, ржавые скелеты машин и почерневшие от времени руины.       В один из особенно теплых дней, пробираясь к реке за водой, Кейл вдруг остановился и присел на корточки. У самого края их тропинки, из-под темной, мокрой листвы, пробивался на свет робкий, зеленый росток. А чуть поодаль, прямо из трещины в асфальте, глядел на мир крошечный, белый колокольчик подснежника.       Он был таким хрупким, таким невероятно чистым на фоне всеобщего разрушения, что у Кейла перехватило дыхание. Он не сорвал его, только легонько, кончиком пальца, дотронулся до холодного, бархатистого лепестка.       Солнышко, все еще зимнее, но уже по-весеннему наглое, заигрывало с миром.       Оно не грело по-настоящему, его лучи были лишь светом, лишенным жара, но и этого было достаточно.       Оно заставляло слезиться глаза, привыкшие к полумраку, и золотило ржавые крыши, превращая их на мгновение в подобие драгоценного металла.       Сосульки, свисавшие с карнизов, плакали крупными, прозрачными слезами, и их перезвон был единственной музыкой в стоящей вокруг тишине.       И вот, когда последние грязные островки снега исчезли, уступив место лужам-зеркалам, в которых отражалось высокое, бледно-голубое небо, они решились на первую настоящую вылазку. Не к реке, не за дровами, а просто так пройтись прогулятся.       Они вышли за ворота их участка, оставив позади оплывшую снежную стену, и ступили на мокрый асфальт. Было странно идти, не проваливаясь по колено в снег, не увязая в сугробах.       Под ногами хрустел мелкий гравий, шуршала прошлогодняя листва.       Они шли по опустевшим улицам своего когда-то незнакомого, а теперь почти родного района.       И эта пустота обрушилась на них с новой, неожиданной силой. Раньше, в городе, полном людей, Барроу бесило это столпотворение. Бесили пробки, гомон толпы, вечная суета. Он мечтал о тишине и одиночестве.       И вот он их получил в полном избытке.       Теперь на улицах не было ни души. Только они двое, да изредка — неуклюжие, медленные фигуры, бредущие в отдалении или застывшие, как памятники самим себе, среди развалин.       Раньше эти твари были лишь источником опасности, частью враждебного ландшафта.       Сейчас, на фоне яркого весеннего света, они выглядели особенно жалко и неуместно. Не живые, но и не окончательно мертвые, они были лишь досадной помехой в величественном, ледяном спокойствии мира, который продолжил свою жизнь без них.       И от этого зрелища становилось грустно. Не страшно, а именно грустно до щемящей, физической боли в груди.       Эта прекрасная, пробуждающаяся природа лишь подчеркивала абсолютную, тотальную потерю. Подснежники росли на могиле цивилизации. Пение птиц было реквиемом для человечества.       Они шли молча, их шаги отдавались гулким эхом от оголенных, промокших фасадов.       Барроу смотрел на разбитые витрины магазинов, за которыми когда-то кипела жизнь, и впервые за долгое время подумал не о том, что там можно найти полезного, а о том, что там больше никогда не будет живых людей.       Не будет смеха, споров, беготни детей. Эта мысль была тяжелее любого рюкзака с припасами.       Кейл шел рядом, его взгляд скользил по пустым скамейкам в парке, по заросшему бурьяном фонтану. Он представлял, как здесь когда-то было многолюдно.       И сейчас эта картина из прошлого накладывалась на реальность, создавая призрачный, почти невыносимый контраст.       Они дошли до центральной площади.       Когда-то здесь, наверное, назначали встречи, гуляли, фотографировались. Сейчас по брусчатке, поросшей в трещинах травой, бродила одна-единственная одинокая фигура в лохмотьях, бесцельно двигаясь по кругу.       Она не представляла для них угрозы, она была просто частью пейзажа. Как сломанное дерево или проржавевшая урна.       Барроу остановился, вдруг осознав всю глубину этой потери.       Он ненавидел толпу, но эта тишина, эта пустота были в тысячу раз страшнее. Он украдкой взглянул на Кейла.       Тот стоял, подняв лицо к солнцу, закрыв глаза, и по его бледным щекам медленно скатывались нежные лучи солнца. Что-то в груди Барроу шевельнулось.       И они так и стояли вдвоем посреди мертвого города, под ласковым весенним солнцем, слушая, как поет птица на руинах их прежней жизни, и понимая, что их грусть — это последний подарок того мира, который они потеряли.       И, возможно, первый шаг к тому, чтобы построить что-то новое.

***

      Когда они вернулись домой, в стены, которые уже не казались такими надежными после увиденной на улице пустоты, решение назрело само собой. Молча, за вечерней едой, Барроу посмотрел на Кейла и просто сказал:       — Через пару дней двинем.       Кейл лишь кивнул, отводя взгляд. Спорить не было смысла.       Зима кончилась, и вместе с ней кончилась их вынужденная изоляция. Пора было возвращаться в режим выживания, в постоянное движение.       На следующее утро Барроу, заряженный новой целью, ушел к реке — проверить снасти и наловить рыбы на дорогу. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге.       Кейл остался один.       Он подошел к своему рюкзаку и достал оттуда кожаный дневник, который стал для него чем-то большим, чем просто блокнотом для заметок.       Он сел у окна, на то самое место, где обычно сидел Барроу, и открыл его.       Раньше он записывал туда только факты: схемы тайников, маршруты, слабые места разных типов мертвецов.. Но сейчас его записи превратились во что-то иное. Они стали книгой которую он писал для Барроу.       Он взял карандаш, и его рука, обычно твердая, дрогнула.       Он начал писать: о будущем, о том, как выживать в группе и истребить зомби. О том, как возрождать цивилизацию, если они все же найдут других выживших.       Он выводил аккуратные, почти педантичные планы: как организовать сообщество, как распределять ресурсы, как избежать тирании сильнейшего, как сохранить знания..       Он писал о необходимости не просто выживать, а строить. Создавать не просто убежища, а дома. Он писал о доверии, о взаимовыручке, о том, что только вместе люди смогут отвоевать у этого мертвого мира кусочек жизни.       И с каждым словом в его горле вставал горький ком.       Потому что он понимал.       Он понимал ясностью, с какой чувствовал ледяной холод, пробивавшийся сквозь его кожу даже у горящего костра. Он писал инструкцию для мира, в котором его самого уже не будет.       "Совсем скоро", — думал он, глядя на свои аккуратные строчки, — "мне придется его покинуть".       Мысль была холодной и тяжелой, как глыба льда в груди. И он ненавидел это.       Ненавидел то, что начал что-то чувствовать. Эта тихая, глубокая привязанность, это тепло, которое разливалось по его телу каждый раз, когда Барроу неловко заботился о нем, каждый раз, когда их взгляды встречались в тишине.       Это проклятое чувство появилось так некстати.. Оно сделало его уязвимым. Оно заставило его хотеть остаться.       И больше всего на свете он ненавидел свою собственную неосторожность.       Ту долю секунды, ту роковую ошибку которую он не простит себе никогда.       Он снова и снова прокручивал в голове тот бой несколько недель назад. Не тот, где его придавило, или где он только учился, а другой, менее значительный.       Один-единственный мертвец, которого он недооценил. Его не много залило кровью и он случайно проглотил её.       Он не придал этому никакого значения. Стер кровь, свою и чужую, гнилую. Он думал, что пронесло — всегда же проносило.       Но не пронесло.       Он заболел почти сразу. И его болезнь, что едва не свела его в могилу, была не простудой. Это была первая, робкая агония его тела, пытавшегося и проигравшего войну с инфекцией, которую не видят снаружи.       Он это чувствовал. Чувствовал, как что-то чужое и медленное пускает корни внутри него. Это не был вирус, превращающий в зомби за минуты.       Это было нечто иное, растянутое во времени. Нечто, что медленно перемалывало его изнутри.       Он не сказал Барроу, не мог. Видеть тот ужас, то отчаяние в его глазах.. нет. Он не вынесет этого. Лучше пусть думает, что он просто слаб, что это последствия болезни.       Кейл закрыл дневник и прижал ладони к глазам, пытаясь выдавить прочь накатившую тошноту и слабость.       Он ненавидел эту ложь. Ненавидел себя за то, что обрекает Барроу на еще одно предательство, на еще одну потерю.       Но сказать правду — означало обречь его на мучительное ожидание конца, на страх в любой момент увидеть, как его напарник превращается в ту самую нежить, с которой они боролись все эти годы.       Нет. Он выберет момент. Уйдет сам.. Тихо, пока Барроу будет спать и оставит ему дневник. Или на какой-нибудь вылазке, прикроет ему отход и останется.       Останется, чтобы дать ему шанс.       Он поднял голову и уставился на дверь, за которой был Барроу. Его сердце сжалось от боли, острой и живой. Ему так хотелось провести с ним еще немного времени.       Просто посидеть рядом, чувствуя его тепло. Услышать еще одну из его ужасных историй, которые теперь казались ему самыми дорогими рассказами на свете.       Но время истекло. И его тихий, одинокий уход был последним, что он мог для него сделать. Последним актом той самой заботы, которой он так нежно, так глупо научился.

***

      Они вышли затемно, когда небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-сиреневые тона. Воздух был холодным и влажным, и он прилипал к легким.       Оба были навьючены рюкзаками, набитыми до отказа самым необходимым.       Грустнее всего было оставлять их матрас и одеяла — целый пласт их общей жизни, вмерзший в стены того дома. Но взять их с собой не было никакой возможности.       Единственное, что они забрали, была та самая веревочная лестница — она будет полезна всегда.       Они шли весь день, оставляя за спинами километры пустынных дорог. Мир вокруг менялся, но не становился лучше.       Мертвецы не заканчивались.       Они встречались повсюду — бредущие по обочинам, запертые в брошенных автомобилях, выходящие из-за поворотов с тихим, голодным хрипом. Каждая встреча была короткой, жестокой схваткой.       Барроу работал своей новой винтовкой и тесаком, Кейл, несмотря на все усилия, двигался медленнее, его удары теряли былую точность, и ему все чаще приходилось прибегать к пистолетам, тратя драгоценные патроны.       Они заглядывали в многоэтажки, темные и пропахшие смертью.       В некоторых квартирах они натыкались на следы чужого отчаяния — разбросанные шприцы, обгоревшие ложки, пустые упаковки таблеток.       И почти всегда рядом, словно тени, сновали зомби — бывшие обитатели этих наркотических притонов, теперь вечно ищущие новую дозу в виде живой плоти.       Они кривились от этого зрелища и уходили прочь.       Ночью они искали убежище в чужих домах, которые теперь не принадлежат никому.       Они видели роскошные апартаменты с позолотой и кожей, теперь заляпанные бурыми пятнами крови, с витринами во всю стену, разбитыми вдребезги.       Видели скромные квартиры, где на стенах еще висели детские рисунки, а на полу валялись игрушки, и от этого становилось особенно тяжело.       Они проверяли каждый угол, каждый шкаф, и только потом, на время, позволяли себе расслабиться.       Спали в чужих кроватях, на чужих простынях, и запах смерти и пыли въедался в их одежду, становясь их новым постоянным запахом.       И все это время Кейл таял на глазах.       Он совсем не жаловался, не стонал. Он просто медленно гас.       Его движения становились все более замедленными, он чаще останавливался, чтобы перевести дыхание, и в его глазах, всегда таких внимательных, теперь плавала усталая муть.       Он изо всех сил старался держаться, стискивая зубы, чтобы не выдать слабости, но скрыть это было невозможно.       Барроу все видел.       Он видел, как рука Кейла дрожит, когда он подносит ко рту бутылку с водой. Видел, как он спотыкается на ровном месте. Видел, как тот по ночам лежит с широко открытыми глазами, пытаясь подавить приступы тошноты.       И в глазах Барроу копилось тяжелое, невысказанное понимание. Он не был дураком. Он видел разницу между простой слабостью после болезни и тем, что происходило сейчас.       Но он ничего не делал. Не спрашивал, не требовал ответов.. Когда Кейл, отворачиваясь, бормотал что-то о «плохом здоровье» или «последствиях лихорадки», Барроу просто кивал и делал вид, что верит.       Эта вера была его последним, отчаянным подарком Кейлу, ведь он прекрасно понимал, что тот лжет.       Понимал, что за этим скрывается нечто ужасное, о чем Кейл не хочет говорить. И он уважал этот выбор.       Если Кейл хочет сохранить достоинство, если он хочет, чтобы их последние дни вместе прошли не в ужасе и отчаянии, а в подобии нормальности, в привычной рутине выживания — Барроу готов был играть вдоль.       Он просто брал на себя больше. Незаметно забирал у Кейла самый тяжелый рюкзак. Первым входил в темные помещения.       Стоял на вахте дольше, позволяя тому поспать. Его забота стала почти незаметной, но от этого не менее интенсивной.       Он не мог бороться с невидимым врагом внутри своего напарника, но он мог сделать так, чтобы его путь к концу был чуть менее мучительным.       И они шли дальше, два силуэта на фоне руин.       Один — мощный и несокрушимый снаружи, но с холодным камнем страха в груди.       Другой — все более хрупкий и прозрачный, несущий в себе тихую, смертельную тайну.       Их путь был обреченным маршем, и оба это знали, но молчали, потому что некоторые истины были страшнее любых зомби. И пока они могли делать вид, что все в порядке, они могли продолжать идти.

***

      Все случилось внезапно.       Они только устроились на ночь в очередной чужой квартире после изнуряющего дня, и Барроу уже почти дремал, чувствуя привычный вес Кейла у своего бока. И вдруг это началось.       Сначала это была просто дрожь. Легкая, едва уловимая вибрация, которую Барроу списал на холод или кошмар. Но через секунду дрожь переросла во что-то чужое, ужасное.       Тело Кейла затряслось, выгибаясь в неестественной, судорожной дуге. Это была какая то жестокая, механическая сила, сотрясавшая его изнутри.       Барроу сел как ужаленный, инстинктивно схватив Кейла в охапку, пытаясь прижать его к матрасу.       Он совершенно не имел понятия, что делать.       Где-то краем глаза он читал, слышал о чем то, что называется эпилепсия, но Барроу не знал, был ли это приступ эпилепсии.       Нужно обездвижить, чтобы человек не нанес себе вред. Мысль пронеслась обрывком, и он, не раздумывая, повис на нем всем своим весом, обвивая его руками и ногами, превращаясь в живую смирительную рубашку.       Тело Кейла было не мягким и податливым как обычно, а каменным, напряженным до предела, будто каждую мышцу натянули как тетиву.       Голова его была болезненно запрокинута назад, и Барроу, с ужасом представив, как тот сломает себе шею, резко прижал его затылок к своей груди, к ключице, чувствуя, как тот бьется о его кости.       Руки Кейла вытянулись и застыли в скрюченной, неестественной позе, и этот образ больно кольнул Барроу — это была та же мертвая, кукольная пластика, что и у тех, кого они убивали.       Но это был живой Кейл.       Хуже всего было дыхание, за которое очень сильно боялся Барроу.       Оно не шло, оно рвалось наружу короткими, хриплыми вздохами, застревая где-то в сжавшихся мышцах горла.       Губы Кейла быстро посинели, и этот цвет, цвет смерти, заставил сердце Барроу бешено заколотиться в панике. Он не мог дышать за него, он мог только держать.       Потом начались ритмичные подергивания.       Волны судорог прокатывались по телу Кейла с ужасающей регулярностью. Его руки и ноги дергались, бились о матрас, и однажды его локоть с такой силой ударил Барроу в бок, что у того потемнело в глазах от боли.       Но он не ослабил хватку. Его руки, могучие и привыкшие к борьбе, теперь служили единственной цели — не дать этому дергающемуся телу разбиться о мебель, не дать ему покалечить само себя.       И самый жуткий звук, который он когда-либо слышал, — это непроизвольный, хриплый вопль, вырвавшийся из сжатого горла Кейла, когда его дыхательные пути на мгновение отпустило.       И сразу после — глаза. Они закатились так, что были видны только белки, влажные и блестящие в полумраке.       По спине Барроу побежали ледяные мурашки. Иррациональный, детский страх пронзил его: а смогут ли они вернуться обратно? Увидит ли он еще раз эти красно-карие, внимательные глаза, смотрящие на него с пониманием?       Он сидел, сжимая в объятиях бьющееся в конвульсиях тело, и шептал ему что-то бессвязное, сам не понимая что.       Умолял, уговаривал, проклинал все на свете. Он чувствовал, как его собственная рубашка промокает от холодного пота, выступившего на коже Кейла.       Барроу не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Вечность? .       Его мир сузился до трясущегося тела в его объятиях, до хриплого, рвущегося дыхания и глухого стука собственного сердца, отчаянно выбивавшего тревогу в груди.       Каждая секунда растягивалась в мучительный срок, наполненный беспомощностью и животным страхом.       И потом, так же внезапно, как и началось, судороги пошли на спад. Жестокие, ритмичные толчки сменились редкими подергиваниями, а затем и вовсе утихли.       Тело Кейла, бывшее до этого тугим луком, вдруг обмякло, стало тяжелым и безвольным. Он замер, и в тишине комнаты наконец-то послышалось его дыхание — глубокое, шумное, с присвистом, будто он только что пробежал марафон.       Глаза, закатившиеся под лоб, медленно, неуверенно вернулись на место, но взгляд в них был мутным, ничего не видящим.       Барроу, все еще напряженный до предела, не отпускал его. Его пальцы впились в куртку Кейла, мышцы спины и рук горели огнем. Он боялся, что это лишь передышка, что адский танец начнется снова.       Он продолжал держать, прижимая его к себе, слушая этот хриплый, но такой желанный звук — звук дыхания, а не предсмертного хрипа.       Кейл медленно пришел в себя. Он моргнул, и в его глазах появилось осознание, смешанное с полной дезориентацией.       Он выглядел уставшим до самого дна своей души, изможденным.       — Что.. произошло? — его голос был слабым и хриплым. — Голова раскалывается..       Он растерянно огляделся, пытаясь понять, почему он лежит, зажатый в объятиях Барроу, почему все мышцы ноют, а во рту странный привкус. Он попытался пошевелиться и почувствовал влагу на подбородке.       Провел рукой и с удивлением вытер тонкую нить слюны. Осознание ударило его, как обухом.       Он пускал слюни..       Пррямо на Барроу пока спал..       Жгучий стыд залил его лицо краской. Он почувствовал себя униженным, жалким, еще более обузой, чем прежде.       Он встретился взглядом с Барроу, и то, что он увидел, лишь усилило его смущение. Взгляд Барроу был странным, пристальным, не таким, как обычно. Кейл неправильно истолковал его.       "Он злится", — пронеслось в его усталой голове.       Он хотел что-то сказать, извиниться, объяснить, что не контролировал себя. Но волна истощения накатила на него с новой, неодолимой силой.       Веки налились свинцом, сознание поплыло. Мысли путались, смешивая стыд, боль и усталость.       "Ну и к черту это все", — промелькнула у него последняя, отчаянная мысль, и он провалился обратно в сон, тяжелый и бездонный, оставив Барроу одного.       А Барроу сидел, все еще держа его на руках, и смотрел на его спящее, бледное лицо. В его взгляде не было и капли злости, только глубокий, леденящий ужас, который теперь, когда все кончилось, вырвался наружу и сковал его изнутри.       Он не злился на слюни, на судороги, на слабость которую Кейл не мог контролировать, он скорее боялся.       Боялся того, что это было. Боялся, что это повторится. Боялся, что в следующий раз он не сможет его удержать.       Что в следующий раз дыхание не вернется, или, что его не окажется рядом в нужный момент.       Он медленно, опасливо разжал объятия, уложил Кейла поудобнее, смахнул с его подбородка влагу краем рубашки — жест бессознательной, глубокой нежности.       Потом отполз на край матраса, сел, склонив голову на колени, и запустил дрожащие пальцы в волосы.       Он сидел так всю оставшуюся ночь, прислушиваясь к каждому вдоху и выдоху Кейла, зная, что уставший мозг Барроу придумает самые страшные диагнозы.       И что он абсолютно ничего не может с этим поделать.