Туда и обратно по крови на снегу.

      Утро было тихим и на удивление спокойным. Солнце светило так же равнодушно, птицы пели так же безучастно.       Кейл проснулся с тяжелой, гудящей головой, но без воспоминаний о кошмаре, разыгравшемся несколько часов назад.       Он лишь чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, а потом еще и развернулся на нем. Каждая мышца ныла.       Он увидел, что Барроу уже не спит, сидит у потухшего очага и чистит свой тесак. Взгляд его был сосредоточенным и каким-то отрешенным.       — Эй, — хрипло позвал Кейл, присаживаясь. — Что вчера было? Я.. мне кажется, я вел себя странно.       Барроу на секунду замер, лезвие застыло в его руке. Он не сразу ответил, и Кейлу почудилось в этой паузе что-то тяжелое.       — Ничего, — наконец буркнул Барроу, снова водя тряпкой по стали. — Просто плохо спал. Ворочался.       Кейл почувствовал прилив жгучего стыда. Значит, все-таки что-то было. Он снова вспомнил влагу на подбородке и свое унизительное пробуждение.       — Извини, если я.. — он запнулся, не в силах выговорить «пускал на тебя слюни». — Если я мешал. Я ничего не помню.       Барроу лишь мотнул головой, не глядя на него.       — Закрыли тему.       И они закрыли. Но в воздухе между ними повисло невысказанное. Барроу нес знание о вчерашнем ужасе, а Кейл — лишь смутное ощущение, что случилось нечто постыдное и неправильное.       Они собрались и двинулись дальше.       День прошел в блужданиях по заросшим паркам и заросшим улицам. И вот, продираясь сквозь бурелом на окраине, они наткнулись на забор. Собранный из кусков металла, досок и колючей проволоки.       За ним виднелись крыши домов, и что важнее — дымок из трубы. Признак жизни, более настоящей, организованной.       Их быстро заметили. С импровизированной вышки раздался оклик, и через несколько минут они стояли перед воротами, за которыми смотрели на них несколько вооруженных людей.       Не с открытой враждебностью, но и без приветствия оценивая их и определяя не заражены ли.       Переговоры вел Кейл, а Барроу угрожающее стоял чуть позади него. Им объяснили правила: вход платный. Взнос за безопасность, за крышу над головой.       Барроу, не колеблясь, снял рюкзак и достал две банки тушенки — их драгоценный запас. Потом, после секундного раздумья, вытащил почти полный магазин патронов своего калибра.       Кейл наблюдал, и его сердце сжалось. Жаба душила. Эти консервы могли кормить их несколько дней.       Эти патроны — спасти жизнь.       Отдавать их просто так, за право войти в очередные стены.. ему казалось безумием, но вполне оправданным. Он бы тоже так все организовал, поэтому согласился со стратегией выживших.       Он видел, как скуднеет их общий рюкзак, и чувствовал, как вместе с припасами уходит его собственная ценность. Что он может предложить, если они отдают последнее?       Но когда ворота заскрипели и их впустили внутрь, Барроу положил тяжелую ладонь ему на плечо.       — Без проблем, — тихо сказал он, его голос был плоским, но твердым.

***

      Несколько дней в поселении пролетели как один странный, тихий сон. После этих дней скитаний по мертвым землям здесь царила почти нереальная атмосфера.       Не идеальная, не райская — люди были такими же изможденными и настороженными, как они сами, — но живые. Слышны были разговоры, не только шепотом, а порой даже смех.       Дети, пугливые и молчаливые, играли в тени домов. Женщины сушили белье на веревках. Мужчины чинили забор или что-то мастерили.       Они с Барроу получили маленькую, полуразрушенную комнатушку в одном из домов, но для них и она казалась роскошью. Четыре стены, крыша, а за забором — другие живые люди, которые ночью тоже несли вахту.       Можно было спать, не цепенея от каждого шороха, а просто чутко дремать, зная, что опасность если и придет, то ее встретят за пределами стен.       Именно в этой обманчивой безопасности Кейл почувствовал себя хуже. Не физически — хотя слабость никуда не делась, — а морально.       Каждый день, проведенный здесь, среди жизни, делал его собственную угасающую жизненную силу только очевиднее. Он видел, как Барроу, всегда такой угрюмый и замкнутый, начал по-своему вживаться в это место.       Он молча помогал таскать бревна для укрепления забора, иногда перекидывался парой слов с охранниками на вышке. Он не стал душой компании, нет, но он стал частью механизма.       И Кейл с болезненной ясностью видел, что это Барроу нужно. Не убежище, а сообщество. Пусть убогое, пусть временное.       И вот однажды вечером, вернувшись в их комнату, Барроу, глядя куда-то в угол, сказал то, чего Кейл боялся:       — Завтра двинем. Нам здесь нечего делать.       Кейл, сидевший на своем спальнике и пытавшийся заставить дрожащие пальцы завязать шнурок, замер. Сердце упало куда-то в пятки.       — Нет, — вырвалось у него резче, чем он хотел. — Почему? Здесь.. спокойно.       Он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Потому что я скоро умру, а я не хочу, чтобы ты снова остался один в этой пустоте. Я хочу, чтобы ты успел найти здесь хоть какую-то замену мне».       Барроу повернулся к нему, его лицо было непроницаемым.       — Мы засиделись и слишком расслабляемся. Это опасно.       — Здесь есть другие люди, Барроу. Ты же видишь? — спокойно говорил Кейл. — Ты можешь.. поговорить с кем-то. Хоть раз.       — Мне не с кем говорить, — отрезал Барроу, и в его тоне прозвучала та самая, знакомая сталь. — Кроме тебя.       И в этих словах была такая пронзительная, неосознанная верность, что у Кейла перехватило дыхание. Он понял, что Барроу не хочет этой социализации. Он цеплялся за их дуэт, как за единственную известную и безопасную константу в этом мире.       Даже если эта константа была больной и умирающей.       Кейл отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Он слишком распустил нюни из-за повышенной чувствительнотсти из-за заражения.       Он был уверен, что Барроу справится без него. Что он сильный, что он тоже выживал и в одиночку. Возможно, ему даже будет лучше — не нужно будет таскать на себе беспомощную обузу, делить скудные припасы, терять бдительность, ухаживая за больным.       "Он просто не понимает, как сильно я его подвожу", — думал Кейл, глядя на свои худые, бледные руки. — "Он не понимает, что у меня уже почти не осталось времени".       Он хотел крикнуть ему правду. Вывалить весь свой страх, всю свою боль. Но он видел эту глупую, собачью преданность в глазах Барроу и не мог.       Он не мог отнять у него последнюю иллюзию, что они все еще команда, что они вдвоем против всего мира. Но Кейлу придется разрушить эту илюзию.

***

      Как только дверь закрылась за Барроу, сдерживаемая мука вырвалась наружу. Волна тошноты подкатила к горлу стремительно и неотвратимо.       Кейл едва успел добежать до угла двора, отведенного под подобие уборной, прежде чем его согнуло пополам.       Это был не просто приступ дурноты, его тело выворачивало наизнанку с жестокой, нечеловеческой силой.       Слезы текли из его глаз непроизвольно, смешиваясь с потом на лице. А потом он увидел, что среди остатков несуществующей еды, по темной, утоптанной земле, растекалась алая, жидкая полоса.       Кровь.       Яркая и неоспоримая.       Но это было не все. Вместе с ней вышли какие-то темные, студенистые сгустки, непонятные обрывки ткани, которые, ужасающе, тоже были пропитаны кровью.       Это было похоже на то, как если бы из него вырывали куски чего-то живого, но при этом что уже давно умерло внутри.       Он стоял, опершись лбом о прохладные доски забора, трясясь и пытаясь отдышаться. Воздух пахло кислотой и медью.       В голове не было мыслей, только белая, ревущая паника. Это был конец.       Не постепенный упадок сил, а конкретный, физический распад. Его тело разлагалось заживо.       И тогда, сквозь туман ужаса, прорезалась одна-единственная, ясная и жестокая мысль: "Они не должены уходить. Он не должен остаться один здесь".       Барроу нужны были эти стены. Нужны были эти люди. Он, Кейл, был уже кончен.       Но он мог сделать одно последнее дело. Он должен был убедить Барроу остаться.       Умолять, врать, манипулировать — что угодно. Он не мог позволить ему уйти обратно в одиночество, зная, что оставляет за спиной не просто могилу, а целое сообщество, которое могло бы стать его шансом.       Но прямо сейчас его разрывавшие на части идеи и планы казались такими далекими и неважными. После приступа его охватила абсолютная, всепоглощающая усталость.       Кости стали ватными, веки налились свинцом. Мысли расползались, как эти кровавые сгустки по земле.       Он кое-как привел себя в порядок, засыпал доказательства своего распада землей и, пошатываясь, побрел обратно в их комнату.       Солнце светило ему в лицо, но он не чувствовал его тепла — только ледяную пустоту внутри.       Он дополз до своего спальника и рухнул в него, как подкошенный. Не раздеваясь, не заботясь о комфорте. Ему было все равно.       Мир сузился до одной, простой, животной потребности — закрыть глаза, прерваться, сбежать от боли любым способом, от страха, от неизбежного хотя бы на несколько часов.       И прежде чем сознание полностью отключилось, последним ощущением был не страх и не боль, а глубокая, бездонная жалость к Барроу, которому придется разгребать последствия всего этого в одиночку.

***

      Барроу задержался в тот вечер у главных ворот, помогая менять сломанную балку в заграждении. Воздух уже остывал, пахло дождем и влажной землей.       Один из дежурных, мужчина по имени Ларс, с которым они иногда коротали время в молчаливой вахте, протянул ему самокрутку.       Барроу кивнул в знак благодарности, прикурил. Дым был едким и горьким.       — Слышал, Барроу? — Ларс хрипло кашлянул, сплевывая в сторону. — Про новый способ заражения.       Барроу насторожился — он не любил эти разговоры. Любая новость в их мире была плохой новостью.       — Вчера ребята с дальнего рейда вернулись, — Ларс понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Наткнулись на малую команду людей, они рассказали что недавно их сокомандник стал зомби, а до этого сильно болел.       Ларс затянулся, его лицо в отсвете окурка стало осунувшимся и серьезным.        — Температура, говорят, дикая. Трясет всего когда уже более продолжительное время заражён. Тошнота, слабость.. Человек как будто в лихорадке, мечется. А потом просто тухнет. Процесс дольше и мучительние.       Барроу замер.       Сигарета застыла у его губ. В голове, с ледяной, обжигающей ясностью, начали всплывать обрывки.       Температура, тошнота, слабость, сонливость, лихорадка, в которой билось и металось знакомое тело.       Не просто болезнь или последствия истощения.       Он с ужасом, по пунктам, как по списку, сравнивал услышанное с тем, что видел все эти недели. Все сходилось, каждый проклятый симптом.       Мысль ударила с такой силой, что у него потемнело в глазах. Оказывается, все это время.. все это время у Кейла была не просто болезнь. Он, скорее всего заразился.       И он.. он определенно об этом знал. Эта мысль была самой чудовищной. Не сам вирус, а это знание.       Эта ложь о том, что это простая слабость.. Это молчаливое предательство, пока Барроу поил его горячей водой и поправлял одеяло.       Глухая, свинцовая ярость поднялась из самого нутра, сжимая горло. Он швырнул окурок на землю, раздавил его каблуком с такой силой, что треснула грязь.       — Извини, — бросил он Ларсу хрипло, почти не разбирая слов.       Он уже разворачивался, его огромное тело напряглось, как у зверя перед прыжком.       Он почти бежал по темнеющему лагерю, не замечая приветственных кивков, не слыша вопросов.       В ушах стоял гул. Ему нужны были ответы прямо сейчас. Он должен был посмотреть в глаза тому, кого все это время с такой дурацкой, слепой нежностью прижимал к себе, оберегая от холода.       Теперь он шёл к нему, чтобы потребовать правды.

***

      Барроу ввалился в их комнату, дверь с грохотом ударилась о стену.       Он стоял на пороге, тяжело дыша, весь напряженный, с лицом, искаженным гневом и страхом. В слабом свете свечи он увидел Кейла.       Тот сидел на своем спальнике и как раз подносил ко рту кружку с водой. Рука его дрожала, отчего вода колыхалась маленькими кругами.       Барроу шагнул вперед, и два его шага прозвучали как приговор. Он просто навалился, вцепился своими грубыми пальцами Кейлу в плечи, впиваясь в кость, и рванул его на себя.       — Ты же не просто болеешь! — его голос был хриплым, сорванным криком, от которого задрожала сама свеча. — Ты заражен?! Зомби-вирусом?! Отвечай!       Кейл аж поперхнулся, кружка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на одеяло, расплескав воду.       Его глаза, и без того огромные от болезни, расширились до предела, в них читался шок и полное непонимание.       — Что..? — его собственный голос сорвался в шепот. — Что ты имеешь в виду?!       — А то и имею! — Барроу тряхнул его, не сильно, но отчаянно. — Ты обманывал меня все это время?       Он не кричал больше. Его голос упал, стал низким, густым и опасным, как ворчание дикого зверя.       Он пригнулся ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от бледного лица Кейла.       — Отвечай, Кейл. Что происходит?       Кейл был в полном ступоре.       Его ум, затуманенный слабостью и болью, лихорадочно пытался понять, откуда взялось это обвинение.       Он видел лишь ярость в глазах Барроу, слышал только его голос, полный боли и предательства.       — Я.. Я не.. — он попытался вырваться, но хватка Барроу была железной.       — Кейл! — Барроу вновь тряхнул его, уже отчаяннее. — Скажи правду. Ты заражен? Да или нет?       — Нет! — наконец вырвалось у Кейла, и в его голосе прозвучала своя, отчаянная нота. Смесь обиды, страха и полнейшего недоумения. — Нет, о чем ты?! Я не заражен! Что ты несешь?!       Но Барроу не слышал, не хотел слышать. Он видел перед собой лишь подтверждение своих самых страшных догадок — бледность, слабость, эту проклятую дрожь..       И его ярость, рожденная от страха потерять его, обрушилась на того, кто был ее причиной.       — Врешь! — его голос снова сорвался на крик. — Ты все время врал! Ты умирал у меня на руках и врал!       Они кричали друг на друга.       Барроу — обвиняя, выплескивая наружу весь свой накопившийся ужас.       Кейл — отрицая, защищаясь, не в силах понять, откуда взялся этот бред. Комната наполнилась гулом их ссоры, таким громким и чужим после месяцев почти безмолвного понимания.       В этом хаосе не было правых, были только два напуганных человека, разрывающие кое что очень важное, их доверие друг ко другу.

***

      После той душераздирающей ссоры в комнате воцарилась гробовая тишина, густая и тяжелая, как физическая субстанция.       Барроу, не в силах вынести это молчание, полное невысказанных обвинений и боли, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.       Он ушел в ночь, оставив Кейла одного среди развалин их доверия.       Барроу бродил по темным переулкам поселения, не видя ничего перед собой. Внутри него бушевал настоящий кризис.       Гнев был самым простым чувством — он горел в груди раскаленным шлаком. Злость на Кейла за его ложь, за это молчаливое предательство.       Но под этим гневом клокотал куда более страшный, животный страх.       Он боялся будущего.       Того будущего, в котором он снова останется один. Того будущего, где ему придется смотреть, как человек, ставший ему ближе всех, медленно превращается в нечто чужое и ужасное.       Он боялся того дня, когда ему, возможно, придется поднять оружие на того, чье дыхание он слушал по ночам.       Эта мысль сводила его с ума.

***

      А Кейл остался сидеть на промокшем спальнике, обхватив голову руками.       Его трясло, но теперь не от болезни, а от паники. Он слышал в голове эхо криков Барроу: «Ты все время врал!».       И самый страшный страх Кейла, который он носил в себе все эти недели, наконец материализовался. Теперь все пойдет под откос.       Все их хрупкое «мы», построенное на молчаливых жестах и тепле в холодные ночи, рассыпалось в прах.       Барроу теперь ненавидит его.       Ненавидит за слабость, за болезнь, за то, что он стал обузой и еще и солгал. Эта мысль была невыносимой.       Они были в разных концах поселения, но их объединяло одно — всепоглощающая, душащая паника.       Барроу зажимал виски, пытаясь выдавить из головы образ Кейла — его бледное, испуганное лицо. Он боялся его смерти так, как не боялся ничего с самого начала этого апокалипсиса.       Но как примирить этот ужасающий страх с яростью от того, что его обманывали? Ему было тяжело, невыносимо тяжело.       Казалось, груз всего этого мертвого мира обрушился на него одного.