Туда и обратно по крови на снегу.

      Прошло несколько часов.       Барроу исходил вдоль и поперек все тропинки в поселении, пока гнев и паника не выгорели изнутри, оставив после себя лишь ледяную пустоту и тяжелое, давящее чувство вины.       Он зашел в их общую столовую, взял две миски с похлебкой — ту самую, что Кейл еле-еле заставлял себя проглатывать — и направился обратно.       Он вошел в комнату без стука. Кейл сидел в том же положении, на том же месте, будто не двигался все это время.       Он поднял на Барроу глаза — потухшие, с красными кругами от слез, которые он, видимо, пытался скрыть.       Барроу молча протянул ему миску. Потом сел напротив, на корточки, уставившись в пол между ними.       — Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло и неестественно, будто он разучился его говорить. — За срыв. Не.. не надо было так.       Он не смотрел на Кейла, ему было стыдно. Стыдно своей ярости, своего страха, того, что он напугал и без того обессиленного человека.       Кейл просто кивнул, его пальцы судорожно сжали теплую миску. Слова застревали в горле комом.       — Пойдем, — Барроу поднялся. — Здесь душно.       Они вышли и нашли место в самом дальнем углу лагеря, где уже никто не сидел. Кто-то недавно потушил здесь костер, и от него осталась горка горячих углей, от которых еще тянуло жаром.       Они сели рядом на холодное бревно, плечом к плечу, глядя на тлеющую золу.       Тишина между ними была уже не враждебной, а уставшей и горькой. Барроу ждал.       Он знал, что заговорить должен Кейл.       И тот заговорил. Его голос был тихим, ровным, будто он рассказывал что-то постороннее.             — Два месяца, — прошептал Кейл, уставившись на угли. — Уже два целых месяца. Барроу замер.       Он мысленно готовился к этому, но от прямого подтверждения все равно сжалось сердце. Два месяца, целых два месяца ничего не говорил.       — Как? — спросил Барроу, и его собственный голос прозвучал глухо.       — Помништ тот набег на магазин оружия?, — Я тогда случайно проглотил кровь..       Кейл замолчал, сглотнув.       Он не сказал, почему скрыл. Не сказал, что боялся быть брошенным сразу. Что хотел провести рядом с ним еще хоть немного времени, даже ценой этой лжи.       Эти слова теперь казались ему такими эгоистичными и постыдными.       Барроу ничего не ответил.       Он просто сидел, чувствуя, как последние опоры рушатся под ним. Два месяца во время которыйх его дорогой Кейл мог проснутся совсем другим существом. И Барроу не знал бы причины..       Барроу резко вскочил с бревна, будто его ударило током. Угли под ним взметнулись фонтаном искр.       — Нет, — вырвалось у него, коротко и резко, словно он отрубал этим словом саму возможность. — Нет, не может этого быть.       Он прошелся туда-сюда перед потухающим костром, его тень прыгала по стене забора, огромная и беспокойная.       — Надо что-то делать, — он говорил больше сам с собой, глотая слова. — Надо найти.. способ. Лекарство. Вакцину. Что угодно.       Он остановился перед Кейлом, его лицо в полумраке было искажено отчаянной решимостью.       — Где-то же должны быть врачи, учёные.. Кто-то, кто мог что-то разработать! Мы найдем..       В его голосе звучала дикая, почти детская вера.       Он хватался за эту соломинку, потому что альтернатива была невыносима. Он видел, как Кейл смотрит на него — с усталой, бесконечной печалью, в которой не было ни капли надежды.       И Барроу понимал, понимал, что за все эти годы никто и ничего не нашёл. Что каждый, кто начинал «что-то разрабатывать», либо был уже мёртв, либо становился одним из них.       Но он не мог это принять.       Не после того, как провел столько времени, грея его остывающие руки, слушая его дыхание. Мысль о том, что всё это было лишь долгим прощанием, заставляла его сходить с ума.       — Я не дам тебе просто так.. — он не договорил, сжав кулаки. — Слышишь? Мы что-нибудь придумаем.       Это была агония человека, который впервые за долгие годы позволил себе привязаться и теперь отчаянно цеплялся за то, что у него отнимали по кусочкам.       Он боролся не с вирусом — он боролся с неизбежным. И в этой борьбе не было шансов на победу, было только отчаяние.       Кейл слушал его горячечный, отчаянный монолог, и его собственное сердце разрывалось на части.       Он видел эту яростную, слепую веру в глазах Барроу и знал, что должен ее уничтожить ради него же.       — Барроу, — его голос прозвучал тихо, но с ледяной, бесповоротной ясностью. — Даже если они и есть.. здесь нет оборудования, нет лабораторий, нет ничего.       Кейл посмотрел прямо на него, не позволяя себе отвести взгляд.       — Я умру, и нет никакой надежды. И я.. я не хочу ее. Не хочу надеяться на то, что никогда не случится.       Это было огромное мужество. Принять правду, какой бы горькой она ни была.       Барроу замер.       Все его псевдо-планы, все яростные «мы что-нибудь придумаем» разбились об эту простую, неопровержимую реальность.       И тогда из него ушло все — и гнев, и отчаяние, и ложная надежда. Осталась только голая, незащищенная правда.       Он не сказал больше ни слова. Он просто шагнул вперед, и его руки, еще недавно сжимавшиеся в кулаки, обняли Кейла.       Нежно и бережно, как что-то бесконечно хрупкое и драгоценное.       Он прижал его к своей груди, чувствуя под курткой костлявые плечи и выступающие лопатки.       — Я люблю тебя, — прошептал он ему в волосы. После признания стало так легко и просто дышать. — Мы что-нибудь.. мы просто что-нибудь придумаем.       Он не знал, что. И они оба это понимали, но сейчас это не имело значения.       Барроу отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Потом медленно, почти нерешительно, наклонился и коснулся его губ своими.       Первый поцелуй был просто прикосновением.       Теплым, сухим, дрожащим.       Замерзшая земля под ногами, пепел костра, весь этот мертвый мир — все это исчезло. Осталось только это: бархат кожи, прерывистое дыхание и тихий стук двух сердец, бьющихся в унисон.       А потом что-то щелкнуло и сдержанность рухнула.       Барроу глубже прижался к его губам, и они ответили ему с такой же яростной нежностью.       Его руки вцепились в куртку Барроу, притягивая его ближе, еще ближе, стирая последние следы дистанции.       Это был не нежный поцелуй, это был всепоглощающий голод. Голод по жизни, по теплу, по подтверждению того, что они еще здесь, еще живы.       Барроу чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а внизу живота загорается знакомое, давно забытое тепло.       Кейл, в свою очередь, издал тихий, сдавленный звук, когда язык Барроу коснулся его, и его собственное тело отозвалось на это прикосновение волной долгожданного, почти болезненного удовольствия.       Это было возбуждение, рожденное не страстью, а отчаянием и огромной, всепоглощающей нежностью. В этом поцелуе была вся их невысказанная боль, весь страх и вся та любовь, на которую у них никогда не хватало слов.       Они дышали друг в друга, их тела прижимались друг к другу в темноте, и на несколько мгновений мир перестал существовать.       Не было смерти, не было вируса, не было прощания..       Было только тепло двух ртов, два сердца, стучащих в такт, и тихий, влажный звук их последнего, отчаянного «прощай», замаскированного под «люблю».       Кейл сдвинулся с бревна, его движения были порывистыми, лишенными привычной плавности.       Он перебрался на колени к Барроу, устроившись прямо на его мощных бедрах, и их тела слились воедино в новом, более тесном контакте.       Барроу инстинктивно обхватил его за талию, прижимая к себе, ощущая под тонкой тканью свитера каждый позвонок, каждое ребро.       Их поцелуй не прерывался, он лишь стал глубже, отчаяннее.       Руки блуждали по спинам, плечам, впивались в ткань одежды, пытаясь ощутить тепло кожи сквозь нее.       Барроу одной рукой скользнул под свитер Кейла, ладонь легла на горячую, гладкую кожу его спины, и он почувствовал, как все тело Кейла вздрогнуло в ответ на это прикосновение.       Чтобы углубить поцелуй, Барроу мягко, но властно наклонил голову Кейла назад, положив свою большую руку ему на затылок.       Это движение открыло ему больший доступ, и он воспользовался им без стеснения. Его язык скользнул глубже, встречая ответное, такое же жаждущее движение.       Вкус был сложным — горьковатый привкус болезни, сладость чужого дыхания и что-то неуловимо металлическое, что Барроу старался игнорировать.       От этого нового, более интенсивного ощущения из груди Кейла вырвался протяжный, сдавленный стон.       Он был хриплым, почти болезненным, и от него по спине Барроу пробежали мурашки. В ответ Кейл вцепился пальцами в его коротко стриженные волосы, не больно, но с такой силой, будто это была его единственная опора в уплывающем мире.       Его другая рука крепко обвила шею Барроу, прижимая его к себе, стирая последние миллиметры между ними.       Барроу держал его крепко, почти сжимая, чувствуя, как все тело Кейла мелко и часто дрожит у него на коленях.       Эта дрожь была уже не от лихорадки и не от холода. Это была вибрация чистого, незащищенного ощущения, электрический ток, бегущий по нервам, которые слишком долго были мертвы.       Каждое прикосновение Барроу, каждый его глубокий, влажный поцелуй, каждый вдох, который он чувствовал на своей коже, — все это заставляло Кейла трепетать, и Барроу чувствовал это каждой клеткой своего существа.       Он держал в своих руках не просто тело — он держал всю его хрупкую, угасающую жизнь, и пытался вдохнуть в нее хоть каплю своего тепла, своей силы, своей любви в эти последние, украденные у судьбы мгновения.       Кейл застонал снова, когда рука Барроу медленно и тяжело провела по его прохладной коже.       Это был не быстрый, порывистый жест, а полное владение, измерение, запоминание каждого сантиметра.       Пальцы Барроу, шершавые и твердые, оставляли невидимые следы, и Кейл выгнулся навстречу этому прикосновению, инстинктивно ища больше.       Он крепче зафиксировался ногами, обвив ими бедра Барроу, впиваясь пятками в его мощные мышцы, словно боясь, что его сейчас унесет ветром.       В ответ на это движение, рука Барроу, лежавшая у него на талии, скользнула ниже, крепко, почти по-хозяйски сжав его ягодицу через тонкую ткань штанов.       Это был не просто чувственный жест, а жест утверждения, обладания, молчаливое заявление: ты мой здесь и сейчас.       И Кейл ответил на этот вызов.       Его собственная рука, дрожащая от слабости, но полная решимости, поползла вниз по груди Барроу.       Он чувствовал под ладонью плотную, бугристую ткань водолазки, а под ней — напряженные, каменные мышцы. Затем его пальцы нашли нижний край свитера.       Он поддел его, и его ладонь, холодная и легкая, как перо, коснулась обнаженной кожи живота Барроу.       Он провел ладонью по рельефу его пресса, ощущая под своими тонкими пальцами каждое твердое, идеально очерченное «яблочко».       Кожа там была горячей и упругой. Это была кожа воина, добытчика, защитника.. И сейчас она принадлежала ему.       Касание было таким интимным, таким доверительным, что у Барроу перехватило дыхание.       Он на мгновение оторвался от его губ, чтобы перевести дух, и его темные глаза, полные чего-то дикого и невыразимого, встретились с потухшим, но все еще горящим взглядом Кейла.       Резкий, непроизвольный толчок бедер Кейла — случайный, вызванный попыткой прижаться еще ближе, — привел к тому, что его возбужденный член через слои ткани с силой ткнулся в такую же твердую, напряженную плоть Барроу.       Электрический разряд, острый и почти болезненный, пронзил их обоих.       От неожиданности и переизбытка ощущений они разом оторвались друг от друга, их рты разомкнулись с тихим, влажным звуком. Они сидели, тяжело и прерывисто дыша, лоб в лоб, и смотрели друг другу в глаза.       Рука Барроу, большая и грубая, медленно скользнула вниз, преодолевая сопротивление пояса и ткани. Его пальцы нашли то, что искали — горячую, пульсирующую твердость члена Кейла.       Кейл резко вдохнул, его глаза, полные темного блеска, широко распахнулись, а потом прикрылись длинными ресницами, когда он смотрел на Барроу снизу вверх, с выражением полного доверия и отдачи.       Барроу, завороженный, большим пальцем медленно, почти ритуально, провел по влажной, бархатистой головке, размазывая выступившую каплю смазки.       От этого прикосновения, одновременно нежного и властного, по телу Кейла пробежала судорога наслаждения, и из его груди вырвался глубокий, сдавленный стон.       Его пальцы вцепились в воротник куртки Барроу с такой силой, что побелели костяшки, безмолвно разрешая ему всё.       Барроу продолжал свои медленные, размеренные поглаживания, следя за каждым изменением в его лице, за каждым вздохом.       И вот, в самый пик наслаждения, когда тело Кейла напряглось в предвкушении, но из его носа медленно, словно густая темная слеза, потекла алая и яркая струйка крови.       Барроу замер, его рука инстинктивно отпрянула, как от огня. Все желание мгновенно угасло, смытое ледяной волной ужаса.       — Кейл! — его голос сорвался, полный паники. Он схватил его за лицо, стараясь аккуратно поднять подбородок. — С тобой все в порядке? Что случилось?       Его глаза бегали по бледному лицу Кейла, по этой ужасной, алой полосе, противоречащей всему, что происходило секунду назад.       Кейл тяжело вздохнул, его грудь с трудом поднялась и опустилась. Он слабо тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и прикрыл глаза.       — Да я в порядке, — выдохнул он, и его голос прозвучал отдаленно, будто доносясь из-под толщи воды. — Все хорошо.       Он попытался отстраниться, чтобы вытереть кровь рукавом, но рука дрожала так, что он лишь размазал алое пятно по щеке.       Барроу тяжело вздохнул и заглянул в глаза Кейла.       Взгляды их были темными, распахнутыми, полными осознания того животного желания, что бушевало между ними, смешанного с огромной, всепоглощающей нежностью.       В этом молчаливом диалоге не было стыда, лишь полное принятие и понимание.       Барроу медленно, почти с благоговением, снова обнял Кейла, притянув его к своей груди.       Страсть не много поугасла и они обнимались уже ради близости.       Кейл обвил его руками, уткнувшись лицом в его мощную шею, и они так и сидели, не двигаясь, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один тяжелый, мерный стук в тишине ночи.       И тогда, в эту хрупкую паузу, Кейл прошептал прямо в его кожу, так тихо, что это было похоже на дуновение ветра:       — Я тоже тебя люблю, Барроу.       В этих словах не было надежды на будущее. В них было прощание и благодарность за все, что было.