Гамаюн

После того, как Ангелина сказала «Я тебя люблю» в её жизни ничего не изменилось. Они с Максимом ехали домой в машине, разговаривали и слушали его дурацкую музыку так громко, что у Изосимовой заложило уши. Она подпевала и смотрела в окно, высунув туда свою белую руку с длинными пальцами. Волосы развевались из-за встречного ветра, Максим Левин шутил и гримасничал больше, чем обычно. Он довез её до дома, помог занести рюкзак и сумку. В коридоре стояли неловко, собирая по крупицам слова, которые, казалось бы, требовала сказать ситуация. Это тяжело, когда после стольких лет молчания и взаимных обид всё перевернулось с ног на голову за одну ночь. Боль, сидевшая внутри у обоих, потихоньку уходила, на её место пришло смятение. Когда по-старому уже не получается, а по-новому никак нельзя. И то, эта совместная ночёвка для обоих была переходом всех мыслимых и немыслимых границ. Ангелина впервые за много лет вообще лежала рядом с мужчиной. Это Левин трахал бессчётное количество фанаток абсолютно разного телосложения и возраста. Оба негласно приняли решение, что спали вместе не их тела, но их души. Так становилось как-то проще. — Ну, пока. Ангелина снова сложила руки за спиной, не зная, куда их деть, и встала в свою солдафонскую позу. Волосы были растрёпаны, одежда пропахла дымом. Максим невольно скользнул взглядом по широким скулам и характерному носу. Точно, чёрная-чёрная птица. — Ну, пока, — Левин хохотнул и развернулся, чтобы открыть дверь. — На съёмках свидимся. — Стой ты. — Чего. Часы раздражающе тикали в кухне. Теперь, без присутствия в ней сына, квартира казалась особенно пустой и холодной. Ангелина снова остро почувствовала одиночество. Левин уйдёт, и всё вернётся на круги своя. Выбежала кошка, потёрлась об их ноги. Максим наклонился и почесал её за ухом, выпрямился. В этом полумраке он казался особенно осунувшимся и уставшим, как будто прибавив десять лет. Ритуалы не проходят просто так, без отката. Главное, чтобы его не придавило перед испытанием. Ангелина поджала губы и подошла совсем вплотную. Просунула руки и обняла его за пояс, поставив подбородок на плечо. Левин удивлённо поднял брови, но прижал её сильнее. В таком положении Геля казалась хрупкой, как горлица. — Ну, что ты? Всё ж хорошо. — Чего хорошего. — А что плохого? Максим осторожно погладил её спину. Ему казалось, что он слышит стук сердца. Такие глупости со школы в голову не приходили. Всё это начинало напоминать подростковую драму. Левин медленно отстранился. — Не драматизируй, Ангелина Юрьевна. Прорвёмся. — Рвись не рвись, нам ещё состязаться. Я тебе уступать не собираюсь. — Ну-ну. Прибереги эти угрозы для Юлика. Ангелина сердито мотнула головой и выпроводила Левина за дверь. Как ни крути, его ей не хватало. Шишка и платок произвели должное впечатление и на Ангелину и на телезрителей. Её страшно раздражало, что свидетелями этого момента стало десять миллионов человек, и ещё шестёрка экстрасенсов. Бредятина под улиточным соусом от Виктории ещё больше выделила подарок Максима. Ей нравилось, что никто ничего не понял. Никто из них не знал, насколько это было нужно и важно. Чёртова шишка, которую Левин захватил с Ижорского станища в ту самую ночь оказалась так сильно к месту. — Хорош подарочек от шишкотряса, да? — Юлик издевательски выпятил все свои 34 зуба и расплылся в широкой улыбке. — Я бы на твоем месте лучше бы радовался улиткам. Где ещё ты их пое́шь? — Действительно, меня же не водят в дорогие рестораны мужики средних лет. Не нравлюсь я им. Не подскажешь, родной, что мне в себе поправить, а? Ангелина была довольна собой после этого испытания. Она чувствовала себя в силе как никогда ранее, может быть, повлияли отпущенные обиды, может, её личный и их совместный с Левиным ритуал. Тем не менее, впереди оставался финальный рубеж, и спустя несколько отснятых серий, им нужно было вновь собираться в общей тройке вместе с Максимом и Юлием, мать его, Котовым. Юлий был для Ангелины Изосимовой загадкой в веках. Как такой персонаж вообще пробился на экраны — непонятно. Геюга страшный, нелепый дуралей у Христа за пазухой. Юлий был весёлый и непосредственный, и этим жутко раздражал. Его мартовские завывания в трёх октавах были настолько же бесполезны, насколько мозговыносящи, хоть иногда и разряжали обстановку. Но Ангелина всегда была до предела напряжена, тем более сейчас, когда осталось так мало времени до конца. Она всё еще не могла забыть картину могильного памятника, всплывающую в голове перед сном. Порывалась написать Левину и передумывала, надеясь на его сознательность. Так было до тех пор, пока Максим не пришёл на очередной Гот-зал. Это были пробные съемки, финальная готовность перед настоящими, явка строго обязательна. Ангелина нервно теребила край кофты, пока вся экстрасенсорная братия развязно подтягивалась на своё представление. Чего только стоил Шепс-старший с этими безумными линзами, выряженный в наряд из самого дальнего уголка Апрашки. — Где этот, твой-то? — Саша весело сощурился и манерно кивнул в сторону, где должен был стоять Левин. — Не проспался опять? — Мой не мой, рот умой. У Ангелины не было сил и времени на пререкания. Она исподлобья осмотрела зал и поняла, что Максима Левина можно не ждать. Идиот. Так, значит, тебе нужна победа? — Ну что ж, и вновь наши ряды поредели! — Марат Башаров в накрахмаленном воротничке, сияя отбеленной улыбкой, ледяным взглядом обвёл глазами экстрасенсов. — Как это досадно. Честно говоря, начинает надоедать. 19:00 «Левин, ты скотина.» Два часа тянулись вечность. Ангелина то и дело поглядывала на телефон, стараясь уловить все команды режиссёра и постановщиков. Естественно, Левин и не думал отвечать. По большому счету, здесь всем было на него плевать. Конечно, кроме Ангелины. Влад видел в нём главного соперника, ему было выгодно, если Максим сойдет с забега. Марьяна и Виктория — очередного мужика, над которым необходимо было показать своё превосходство, и иногда удачно вильнуть хвостом или глубоким декольте. Шепсы не видели никого, кроме себя. Для Юлика Максим был враг номер один после Романовой, а Тимофей настолько заигрался в свою исключительность, что пребывал в особенном мире, состоящим из своих отражений, псевдонаучных опусов и бабкиных волос. — Шо ты, мать? — Владик насмешливо мотнул головой, обращаясь к Ангелине, смотрящей куда-то сквозь него. — Потеряла своего кобеля? — Заткни пасть, по-хорошему прошу. Он не мой. — Да ладно-ладно. Извини. Такой у меня батя — раз — и ушел за хлебом. Ищи его свищи в ночи, густой, как щи. Владик-то их обоих любил, когда его бесятина не жрала. Насколько, конечно, был способен. Когда съемочный день закончился, Изосимова вышла на улицу и закурила. Она не делала этого настолько давно, что пришлось стрелять сигарету у оператора. Шепсовский Филлип Моррис вкуса химозы в глотку бы не полез. Можно было найти ещё более бабские сигареты? Может быть, только Вог. Пока Ангелина курила, она думала, что делать. По-хорошему, ничего. Поехать домой и расслабиться после тяжелого дня. Но внутри всё клокотало от бессильной злости. Левин снова предал и её, и себя. Значит, все слова, которые он таким уверенным, спокойным тоном пытался до неё донести пару месяцев назад, были полной брехней. Она не понимала: неужели так сложно удержать себя в узде и не жрать водку литрами? Или что он там пьёт. В сущности, это было не важно. Статусность потерялась уже давно. Ангелина вызвала такси, и, снова прождав его около двадцати минут, вернулась в отель. Они приехали на неделю. Неужели нельзя было потерпеть несколько дней. Она гневно поднялась на лифте и громко постучала в левинский номер. Она знала, где он остановился. Более того, они ехали практически в соседних купе. Матушка-судьба не даёт выгнать его из жизни и из сердца ссаными тряпками. Ангелина, наряженная для съёмок в сверкающее стразами угольно-чёрное платье, с непривычным для себя макияжем выглядела, как героиня романа Эдгара По. Падение дома Ашеров. Она ждала всего, что угодно. Точнее, знала, что увидит: полный бедлам, Левина, валяющегося перпендикулярно кровати в одежде, в которой ехал в поезде, пустые бутылки и орущий телевизор. Но то, что она застала, отвернуло её от Максима настолько, насколько вообще было возможно. Дверь ей открыла размалёванная девка, на ходу застегивающая блузку. Она наклонилась, поправляя застежку на босоножках, прочесала пальцами спутавшиеся волосы и, оглядев колдовку с головы до ног, пошатываясь, прошла мимо неё. — Вылечи его, мамаша. Может, хоть у тебя получится. Ангелина сжала зубы до скрипа. Не нужно было приходить. Очередное неверное решение, принятое не в её пользу ради мужика, который этого не достоин. Максим Левин сидел на полу в трусах и курил, прислонившись к краю огромной, не расправленной кровати. На виске и на лбу у него была кровь. Когда дверь распахнулась, он заторможенно перевел на неё взгляд и замер с зажженной в пальцах сигаретой. — Анг… АнгелнЮрьн. Присаживайтесь. — Левин неопределенно махнул рукой в сторону кровати, себе за спину, — Простите за бесп… Геля, стой! Стой, блять, подожди. Запинаясь, он еле встал, споткнувшись о полупустую бутылку виски. Ангелина стремительно развернулась и пролетела по коридору к своему номеру. Глаза жгло от подступающих слёз, но она поклялась себе, что больше ни из-за одного мужика не заплачет. Никогда. Дверь захлопнулась у Левина перед носом. По ногам дуло холодом, рассечённый висок саднило, по спине побежали мурашки. Левин упёрся лбом в ледяную деревянную дверь и шум в голове немного поутих. — Геля. Холодно пиздец. Открой, будь добра. Ангелина тяжело дышала, прислонившись спиной к двери с обратной стороны. Больше всего ей хотелось разбить стекло и вылететь в ночную Москву, как мастеровая Маргарита. Желательно, по пути разгромив несколько квартир. Перед глазами всё ещё стоял совершенно опущенный вид женщины, выползавшей из левинского номера. — Заревновала, что ли? А? — Максим оскалился и сухо рассмеялся, снова тупо и коротко ударив дверь лбом. — Что там Маратик? Бушевал? Ангелина молчала. Язык как будто отсох и отказывался слушаться. Мерзко саднило в горле. Максим Николаевич сполз вниз, не в силах больше удерживать себя на ногах. В другом конце коридора на него ошалело посмотрела женщина со смешной причёской. Наверное, он подумал, приехала из Захонье-2 посмотреть столицу. А увидела только грузное, пьяное и не самое лицеприятное тело. — Девушка, всё хорошо, жена не пускает. Что Вы! Не нужно, сейчас откроет. — Тварь такая. Ангелина прошипела сквозь зубы. Развернулась и молча повернула ручку, так, что Левин, вопреки своим словам к этому не готовый, ввалился внутрь, как мешок с мукой. Но долго оставаться в таком положении он не собирался. Встал, опираясь на комод и поднял на Ангелину то ли извиняющий, то ли издевающийся взгляд. — Ба! Открыла. Пьяный Максим был мерзкий. Но хуже всего было то, что он этого не понимал. Изосимова глядела как хищник, который больше не мог терпеть свист хлыста. Она подняла руку и влепила Левину пощёчину. Он зарычал. — Попутала? Схватил её за руку и с силой, почему-то отчетливо усиливающейся у пьяных людей, притянул к себе. Так, что их носы почти соприкоснулись. — Ты мне противен, — Ангелина выплюнула это «противен» настолько гордо и режуще, что Максим невольно ослабил хватку. — Прости меня. Левин сделал сцену, достойную романа Льва Толстого. Ангелина рассмеялась ледяным смехом. — Как? Я тебя ненавижу. — Я так не думаю. Диалог в двух сантиметрах. Два сантиметра от его огромной, с разбитыми в кровь костяшками руки до её, сжавшейся в оборонительный кулак. Два сантиметра от его губ, скривившихся в жалкой, глупой и ненужной усмешке, до её, сжавшихся в тонкую нить красного шёлка. — Мне птица Гамаюн напела, что буду я Великий Царь. Моя земля — мои пределы, мой кубок — злато и янтарь. Я рассмеялся, не посмея ту птичку чудную спугнуть, ушел, мечту свою лелея в далёкий, долгий, мрачный путь. Тогда среди шумящих елей, в тиши рябиновых болот, под крики лётных свиристелей нашел я кровный свой оплот. И расступились горы, реки, и время потекло назад, когда поднял я снова веки, передо мною был мой Град. Он золотой своей короной теперь свет Солнца затмевал, и голос чудного дракона мне тихо песню напевал. «Дошел ты, чудо, путник дальний, обретший власть и благодать, теперь за скипетр хрустальный, готов ли птичку мне отдать?» Я обернулся, зачарован. В ночной тиши, меж тёмных вод, разодранный в когтях дракона, мой Гамаюн теперь умрёт. Левин хрипло закашлялся и прикрыл глаза, в надежде вспомнить финальные строчки. Его вело. Рука Ангелины подрагивала. — Лиха беда, да лихо слаще. Последний крик пронзил восход. То в птичью плоть вгрызался ящер. Труби, герольд! Ликуй, народ! При этих словах Максим улыбнулся широкой, пьяной улыбкой. — Но я тебя дракону не отдам. Моя птичка. Ангелина на секунду замешакалась, но быстро взяла себя в руки. — Решил мне прочитать детский стих? Левин мрачно усмехнулся. Тусклый свет фонаря, льющийся из окна, освещал его тяжелые брови, переломанный в многочисленных драках нос, глубокие глаза, заволоченные алкогольной дымкой. — Я написал это для сестры в шестнадцать лет. Я уже тогда знал, что встречу тебя. И знал, как всё закончится. Но я это не приму. Ангелина отстранилась и посмотрела в его лицо. На ходу Левин такое придумать не смог бы. Но все его слова нужно делить на четыре. — Клятый этот пирожок с хрусталём. На днях я проводил ритуал, обращался к отцу. Поставил зеркало, зажег семь свечей. В начале он пришёл, отвечал на мои вопросы. Но после я почувствовал, как что-то ледяное касается моей шеи. Я как будто не услышал, но понял, что до меня хотели донести. Либо победа, либо ты. Максим отпустил Ангелинину руку и прислонился спиной к двери, машинально пытаясь нашарить на комоде пачку сигарет. Ангелина выжидающе смотрела. — Я хочу усидеть на двух стульях. Мне нужно и то, и другое. — Ты не спросил меня. Мне ты не нужен. — Да? Левин резко наклонился, так, что его вновь пошатнуло, и горячей ладонью притянул Ангелину за шею. Выдохнул спиртом в губы и поцеловал. Но не напористо и дико, как, она думала, только он и умеет. А медленно, но твёрдо, не дав ей ни единого шанса вырваться. — Ты мерзок. Я тебе что, инстаграмная давалка в босоножках? Какого чёрта она делала здесь, мать твою? Это так ты меня удержать пытался? Пять лет не писал, не звонил. Делал вид, что я не существую. Потом поносил, как последнего человека на земле, записывал видео, где издевался над моим именем. Красиво это было, Макс? Ангелину прорвало. Этот поцелуй всё испортил. Левину нужно было дать пинок под зад, уйти с битвы и забыть о его существовании. Теперь всё запуталось ещё больше. Ненависть, вновь разгоревшаяся в ней, потухла. И всё её женское тянулось к нему, к мужскому. К теплу и твердым рукам. К колючей щетине и белым зубам, отщелкивающим при особенно удачных шутках. Она ненавидела его всей душой за то, что не могла забыть. — Красиво ли было отчитывать меня перед этими идиотами? Не заступаться за меня в Гот-зале? Крыть свои карты поверх моих, когда я, и ты это знаешь, была права. Врать, что тебе так сильно нужна эта победа. Вопрос жизни и смерти, говоришь? Так ты ради жизни, или ради смерти бухаешь, как чёрт? Хоть ссы в глаза — все божья роса. Послушал и забыл, да? Изосимова давила каждое слово, чтобы сделать ещё больнее. Ей хотелось его полностью уничтожить, растоптать, как жука. Он выглядел жалко. Ей хотелось, чтобы он так выглядел. — Уважительна ли по отношению ко мне была твоя шалава, когда назвала меня мамаша, а ты промолчал? Черные глаза метали молнии. Максим невольно задержал взгляд на её лице. Макияж очень ей шёл, подчеркивая скулы, бледные, фактурные губы. Он прервал тираду новым поцелуем. И она сдалась. Ночью, когда Ангелина сидела на постели, прикрываясь одеялом, и задумчиво глядела в окно на фонари и проезжающие по тихому переулку машины, Левин сопел в подушку, откинув голую ногу с широким бедром на её половину кровати. Последний прощальный секс был у обоих лет в девятнадцать. Теперь нужно было как-то закончить эту битву, перекрыть все магические (и физические) каналы связи и разойтись, как в море корабли.