Гамаюн

На следующее утро Максим Левин проснулся раньше, к своему собственному удивлению. Голова гудела, виски саднило, кровь запеклась и неприятно стягивала кожу. Он повернул голову и увидел рассыпанные по подушке черные волосы, мерно вздымающуюся большую грудь и чуть нахмуренное лицо Ангелины, которая даже во сне, казалось, была настороже, готовая в любой момент открыть глаза и приставить свой ритуальный кинжал к любому, кто к ней приблизится. Левин задержал взгляд. Он прильнул к ней вчера, наверное, единственный за долгие годы. Он бы мог так сказать только из-за того, насколько отчаянно она отдавалась. Она целовала сама и позволяла ему целовать себя везде, где он хотел. А он хотел многого. Это поцелуи-укусы, не ласково-нежные прикосновения, как к трепетной, хрупкой женщине. Ангелина тоже любила бунтарей, и страсть, которая сидела в ней годами, наконец, вырвалась наружу. Он потёр шею, на которой красовался полу-засос, полу-укус. — Ну и ну, бабонька... — Чего. Левин резко повернул голову и уставился на Изосимову, которая вообще не шевелилась. И сколько она уже так не спала? — Я, конечно, думал, что ты никогда не спишь, но, всё же, рассчитывал, что в тебе больше человеческого, чем инфернального. — Это ты инфернальный. Инфернальный мудак. — Ай-ай-ай. Как невежливо, Ангелина Юрьевна. Максим Левин перекинул через неё ногу и навис сверху, вглядываясь в серьёзное лицо. — Ты вообще улыбаешься? Есть позитивчик? В минуту смущения Изосимова совершала странные, почти неосознанные движения губами. Она проводила по зубам краешком рта, словно проверяя остроту слов перед тем, как выпустить в мир отточенную фразу. — Левин, ты как плесень. Пускаешь везде свои споры. — Спорили мыши за лобное место, где будут кота казнить. Ангелина укоризненно посмотрела. Смочила слюной палец, протянула руку к Левинскому лицу и стёрла кровь со лба. Затем облизнула. Даже кровь у него какая-то проспиртованная. — Не объяснишь? — Отчего же. Объясню. Максим лениво наклонил голову, затем сполз с Изосимовой, понимая, что продолжения банкета не добьётся. Теперь следовало как-то подобрать слова, чтобы не разгорелся новый скандал. Они ничего друг другу не обещали, не были вместе и не планировали быть. Формально, Левин не должен был отчитываться и вообще ощущать какую-либо вину, но вся вчерашняя сцена, достойная фильма Гая Ричи, наложила определенные обязательства. — Итак, в один печальный вечер... — Левин закинул ногу на ногу и махнул рукой, стараясь всячески игнорировать пульсирующую головную боль и сушняк во рту. — То есть, вчера. Я напрочь забыл о том, что нам нужно в Гот-зал. Мне все писали и звонили, а меня как бес попутал. Я не хотел пить, но в номере был мини-бар и я сдался. Думал, выпью стакан и к вечеру очухаюсь. Потом эта дама с нижнего этажа зашла. Ангелина слушала, с каждым словом Максима все сильнее хмуря брови. Но тело, так живо отреагировавшее на вчерашнее внезапное откровение между ними — было расслабленное и легкое, как перо. Её разум и чувства жили абсолютно разными жизнями: одному хотелось ласки и тепла, другому — объяснения и мести. — Она меня заприметила, когда я заселялся. Узнала. Флирт, туда-сюда. Пришла, когда я уже был в состоянии не стояния. У меня столько было мыслей в голове — уже понимал, что пропускаю выпуск. Думал о том, что, может, так и нужно. Что надо уйти к чертям собачьим и бросить всё. Потом вспомнил про тебя. Начал нашу историю по крупицам разбирать, обзывал тебя в голове всячески. Я не могу до сих пор пережить, что ты мне не писала, когда я в этой клетке конченной для блядей сидел. Мне там было так херово, Геля, я ждал, что ты меня поддержишь. — Я тебя поддерживала. Я не бросила твою работу, это разве не главное? Должна была послать на три буквы и заблокировать за то, что ты меня обманывал. — Я сам себя ненавидел за то, что сделал. Я больше не играю с законом. Но ты могла быть милостива и более сердечна. Я решил, что в тебе ничего человеческого нет. — Спасибо, очень приятно. — Да подожди ты. Левин развернулся и приподнялся на локте, поморщился. Эти объяснения явно не то, чем нужно был заниматься с утра в таком состоянии. Но всё же, с каждым словом становилось легче. — Она пришла, я впустил. Туда-сюда, села на меня, я отк... — Левин, мне это не интересно. Это вопиюще. Бей своих, чтобы чужие боялись. Ангелина раздражённо отвернулась и собиралась встать, чтобы, наконец, привести себя в порядок и вышвырнуть Максима Николаевича из жизни, но Левин резко перехватил её руку и решительно сжал. — И я понял, что не хочу её. Я хотел тебя. Изосимова напряженно замерла, развернулась и строго на него посмотрела. Максим Левин славился своим пустобрёхством и раньше, и доказывал ей это энное количество раз, но сейчас он, казалось, был абсолютно серьезен. — Я хотел, чтобы передо мной оказалась ты. И ты оказалась. Вчера я был счастлив. — А сегодня что, всё уже? Ангелина заправила за ухо волосы. Всем было очевидно, что между ними ничего, кроме интрижки быть не может. Может быть, партнерско-рабочие отношения, и то, в прошлом. Нынешние они — другие люди, самостоятельные маги, разные и похожие одновременно. В работе — минус. В дружбе, после этой ночи, — тоже минус. В любви? Смешно. — Я тебя дольше одного дня вытерпеть не смогу. Но, может, хотя бы этот день без скандалов, а? Я хотел съездить в ветеринарный питомник в области. Ещё нужно перед редакторами объясниться. Накормлю тебя завтраком. — Нам по договору нельзя нигде вместе появляться, тем более, в Москве. — А мы будем не в Москве. Солнце заливало комнату, утренний город жил полной, насыщенной жизнью. В отличие от них. Страдали оба, каждый в своём горе. У Левина картина была поприятнее, но только внешне: внутри он был такой же потерянный, обиженный и сломленный, как Ангелина. Может, поэтому их так тянуло в общество друг друга. Может, поэтому пьяный Максим Николаевич вспоминал, как много лет назад, еще до известности, они бродили по ночному Питеру, пьяные и смешные. Как на Марсовом поле он потянулся её поцеловать и получил отворот-поворот. А Левину много и не надо было, ему такие никогда не нравились. Не красавица, бабка бабкой, благо, что смешная и напористая, как танк. Только сейчас, когда волосы спадали на покатые плечи, полные белые руки сминали край одеяла, а карие глаза в свете солнца приобрели какой-то медовый оттенок, она показалась ему самой красивой женщиной на Земле. Не пластиковая силиконовая кукла с Патриков, а женщина, настоящая, открывшаяся ему, снова и снова доверяющая. Он знал, что всё это плохо кончится, и оба обожгутся. Он знал, что не умеет любить и не сможет дать ей ту любовь, которую она заслуживает. Но её хотелось до скрежета зубов, хотелось обладать, бороться, победить и получить награду. Максим скользнул рукой по налитой груди, подвинулся и вжал её в постель, припадая губами к белой шее. Ангелина решила, что можно потерпеть один день. А дальше: впереди не за горами — само подскажет, что к чему.