Гамаюн

Они не были вместе. Никогда не были, даже до того, как начали спать друг с другом. Сейчас тоже, даже больше нет, чем раньше. Ни Максим, ни, тем более, Ангелина не поняли, как это произошло. Просто в один момент им стало не хватать друг друга настолько сильно, что странные смски в два часа ночи переросли в «Я приеду, 20 мин». Приезжал, обычно, Левин. Он был на машине, холостой, одинокий и привязанный. Буквально. Питерский ноябрь выдался каким-то особенно серым и мрачным. Дожди, дожди, дожди и водяная пыль, медленно парящая в свете фар. Муравейники жили своей жизнью — в них любили, рожали детей, прятались от родителей и отмечали праздники. Застывшие моменты счастья. Ангелинино счастье сейчас — это несколько ночей, проведенных за объятиями в кровати и разговорами, переплетающимися, как их руки и ноги, с воспоминаниями о былом. Максим был горячий и смешной. Они могли разговаривать часами — лежали в постели: он — раздетый, мокрый и, наверное, счастливый, и она — расслабленная и мягкая, как кошка, незащищенная и слабая. Ангелина всегда становилась слабой, когда дело касалось Максима. Её это страшно раздражало, но тело как будто совсем не сопротивлялось. Поддавалось ласкам, прикосновениям, поглаживаниям по волосам. Даже этого стало больше. Левин, казалось, охранял её от всех, как Кощей над златом чах. Только вместе они не были и никогда не будут. Ну, приехал пару раз, и что с того? Они всегда шутили одинаково, дополняя друг друга и перебивая. Он любил, когда она засыпала посередине разговора. И впервые за несколько лет у него не было желания собрать вещи и свалить домой бухать. Максим вообще не пил после того инцидента с пропуском съемок. То есть, с того дня, как сошёлся с Ангелиной. Три раза превратились в десять, пятнадцать. Он оставался ночевать и иногда на несколько дней. Она пекла пироги, варила кофе и сушила травы. Он давал консультации, начал читать книги и даже пару раз сходил в зал. Это был мирок, в который вход посторонним был воспрещён. Даже Влад, который явно обо всем догадывался, знал не больше, чем ему позволяли. Он любил обоих и был уверен в том, что это судьба. Но... ино сладко проглотишь, да горько выплюнешь. — Приворожила она меня, что ли. Это же невозможно, чтоб так было, — Левин задумчиво чесал щетинистый подбородок и усиленно думал. — Я колдун в пятом поколении, чтобы меня какая-то баба, ни кожи, ни рожи, околдовала? Не бывать этому. Бывать не бывать, а ехал через весь город, только чтобы заняться любовью, покурить и поговорить. Через неделю были съемки с Марьяной и идиотом Шепсом, нужно было подготовиться — перечитать несколько глав из Пикатрикса и желательно провести ритуал с зеркалом. Максим взял с собой и то, и другое, так как было неизвестно, на сколько на этот раз затянется визит. Но ближе к девяти вечера все его планы нарушил мерзкий звонок в дверь. — Это ещё кто? — Максим недовольно повернул голову в сторону прихожей и приподнялся на локте, — Чё за хмырь? Что за цветы? — Тебе какое дело? Нормальные мужики цветы дарят, а не шишки. Ангелина отрешённо приняла букет у курьера и прочитала записку: «Ведьма — это обиженная фея». Протеи и анемоны. Ведьминские цветы. Несколько недель назад на её горизонте возник один персонаж. Немолодой, довольно состоятельный, с несколько странными фетишами. Старше Левина, можно даже сказать, красивее. Очевидно, влиятельнее и страшнее. Человек, в руках которого крутились большие деньги, и который хотел, как все великие люди — Сталин, Наполеон и Гитлер, иметь себе карманную гадалку. Только он промахнулся с выбором. Изосимова — не Ольга Якубович. На дешёвые понты не поведется. Она копала кладбищенскую землю и жевала золу, колдовала на сахарных костях и птичьих трупах. Она была ведьмой, взращенной русской хтонью, а не феей с лесной поляны. Но все вокруг твердили, что так жить нельзя. Что нужно найти себе человека, с которым она будет двигаться рука об руку по судьбе, что любая, даже самая сильная колдовка нуждается в твёрдом плече, на которое можно опереться, если мост над Навью обрушится. Максим этим человеком не был, и не смог бы стать. Поэтому Ангелина недавно дала шанс тому, кого никогда не смогла бы полюбить. — Шишка — тоже цветок, я говорил. Цветок мёртвого мира, — Левин посмотрел исподлобья и сел на кровати. — Ты что там читаешь? Ничего не смущает? — Макс, может отвлечёшься от мертвого мира? Тебе не кажется, что мертвечины кругом и так хватает? — Поэтому ты будешь радоваться венику от какого-то идиота? Кто это вообще? Придурошный фанат? — Максим безразлично передёрнул плечами, закинул руки за голову и показательно расслабился на кровати. Да наплевать ему, кто и что дарит Изосимовой, если постель она делит с ним. Но чувство собственности заставило желваки на скулах заходить, а зубы — сжаться до скрипа. Ангелина бросила короткий взгляд на Левина и осталась довольна. Как и всегда в случае с ним она испытывала массу разных эмоций — от злобы до удовлетворения. Злость на то, что Левин воспринимает её собственнически, не как женщину, а как куклу, которую можно вертеть из стороны в сторону и брать с собой в кровать, когда станет скучно. Кукла колдуна. Удовлетворение от того, что ему не всё равно. Но так продолжаться не могло, это было абсолютно и всепоглощающе разрушительно как для неё, так и для него. Больное, изуродованное подобие отношений с человеком, которому на неё плевать. Он только и может, что петь про птичек и пророчества. Она бросилась в омут с головой и поплатится за это если не сейчас, то через год или два. — Макс, сядь. Ангелина поставила цветы в вазу, завязала волосы косынкой и села на кровать, стараясь не поднимать на Левина глаза. Она знала, что не выдержит зрительный контакт и разговор не получится. Он и так не получился бы, потому что Максим Левин не умеет принимать отказы. — Ничего себе, Макс. Чем я такое заслужил? — Левин сел и сложил на груди руки — любимая оборонительная поза. Судя по всему, разговор будет не из легких. Что-то внутри противно заскребло и сжалось — он наперёд знал, чем все закончится. Ангелина на него не смотрела. На пол, на стены, отрешенно перед собой — куда угодно, но не на него. Квартира на Петроградке показалось такой маленькой, неуютной. Как будто мир, который здесь построился за эти несколько месяцев, вот вот должен был рухнуть. Она и хотела и не хотела этого одновременно. Левин бросил пить, Левин обнимал её по ночам, когда приезжал, и болезненная, глупая подростковая любовь к нему, казалось, становилась все больше. Что совсем не входило в Ангелины планы на жизнь. Но что-то внутри неё допускало, что можно дать этим странным, непонятным для общества и для них самих отношениям. Шанс, который Левин, если упустит сейчас, больше никогда не получит. Она сжала край одеяла и стала цепко перебирать его пальцами. Понизила голос и быстро сказала: — Я приняла решение, так больше не может продолжаться. Не приходи и не приезжай. Видеться будем на съёмках. Мне мало горя в жизни было — под сраку лет сошла с ума. Я не студентка, чтобы по углам шарахаться и устраивать перепихоны в туалете. Иди ищи себе других дур. — Так-так-так. Максим медленно кивнул и холодно улыбнулся. — Значит, какой-то расфуфыренный придурок прислал тебе цветы и всё — потекла? «Макс, я так не могу, Макс, я так не хочу». Повелась на бабки и дешевые ухаживания, а? Молодец, Изосимова. Так держать. Не думал, что ты так сможешь. Прошла твоя любовь? — Левин, заткни пасть. Не опускайся ещё ниже. Я тебе не девочка из параллели, — Ангелина приблизилась к его лицу и прошипела в губы. — Ты меня своей головомойкой не пробьёшь. Захотел трахаться — наплёл сказку, запудрил мозги и позвал, не захотел — пропал на три недели, так? И иди, Геля, отдыхай да сено палкой ковыряй? Так не будет. Мне мужик нужен, а не бормотушник. Не можешь ничего предложить — гуляй. Левин схватил её за руку. В глазах потемнело. — Два месяца тебя всё устраивало, значит... — Ты меня любишь? Пауза. — С чего это тебе вдруг понадобилось, скажи? Какая ещё любовь, Изосимова? Нам не двадцать лет, чтобы любить. — Тогда уходи. — Да пожалуйста. В ванной осталась Левинская щетка, в турке — Левинская порция кофе. Ангелинина квартира в целом превратилась в убежище от мира, в котором было место только для двоих. Но это было кратковременно, недолго. Два раза в неделю, раз в неделю. Она не чувствовала себя полноценной, только разодранной на ошмётки как кусок мяса, брошенный голодной собаке. И эта собака не имела хозяина, у неё не было привязанностей. Не было ничего, кроме себя самой и своей конуры на окраине Питера. Левин не подпускал никого близко, в особенности после истории с отсидкой — и со стороны Ангелины было ошибкой предполагать, что это получится у неё. И всё, что у них останется — это косые взгляды и пустые фразы, брошенные, как камни в огород — в сторону друг друга. Месяц съёмок, финал и расход — наконец, мир перестанет переворачиваться с ног на голову. — Маменька, тока в обморок не падай. Я не переживу. Владик Череватый хоть и шутил, но посматривал в сторону Ангелины с опаской. Казалось, от её ненависти к экранному и к настоящему Максиму плавятся стены, обереги и все Московские мосты, разделяющие с ней живого, питерского Левина. Чтобы наверняка. — Помолчи. Ангелина напряженно вглядывалась в экран, на котором, сияя белозубой улыбкой, обольстительный потомственный колдун Максим Левин обхаживал зубастую блондинку. Она смотрела на него взглядом чихуахуа и чирикала на блондинистом языке, ненароком улыбаясь и поправляя волосы длинными пальцами. — У бабы четыре мужика умерло, а она шашни разводит. Болонка безмозглая. — Анхелина, брось, да ерунда это всё, — Владик скептически передернул плечами и мотнул головой в сторону большого экрана. — Ну понюхался батя с какой-то девкой. Да она тебе в подметки не годится. Это ведь пустышка. Глядишь, тебе настоящее кольцо подарит. — Покуда солнце взойдёт — роса глаза выест. Мне от него ничего не надо. — Ну хочешь, я с ним поговорю. Или спутанность нашлю, прополощет его с неделю, мать родную забудет, даж татуха не поможет. Совсем батяня берега попутал. — Молчи ты. Опять тебя бесы крутят. Это же смешно и он смешной. Нет? Тебе не весело? Влад настороженно передёрнул плечами. — Ну, как знаешь. Моё дело предложить. А то глянь, могу так сделать, чтобы на коленях к тебе извиняться прибежал. — Владик, помой рот с мылом, чтобы Бог не покарал и чёрт не запрыгнул. У Влада с Ангелиной сложилась какая-то негласная традиция смотреть чужие прохождения вместе. Чаще всего Череватый сам звонил по фейстайму, и, не смотря на все отнекивания, заставлял Изосимову включать присланную запись эфира. Иногда она приезжала в Москву, если они тянули время до самых съёмок. Заезжала к нему, наливала себе вино, он брал баклашку пива или стопарик водки, они смотрели и выпивали, как закадычные друзья. Наверное, Влад по правде был её другом. По крайней мере, зла не делал, помочь пытался. Так и здесь — знал, о чем говорит и зачем говорит. Но убить его хотелось не меньше. Левин, действительно, рассмешил. Это кольцо, которое он, казалось бы, благородно снял с пальца и отдал безмозглой дуре — пустышка, купленная с месяц назад. Ни силы, ни энергии в нём почти не было и Левин, очевидно, не стал бы раздавать свой дар кому попало. Но Влад-то был прав. За столько лет совместной работы, за столько ночей, проведённых тело к телу, душа к душе — Ангелина не дождалась от Максима ничего. Ничего, как от колдуна, так и от мужчины. Не достойна, видать, вещая птичка, подарков с барского плеча. Ритуал провели — силой друг друга напитали, телесно подкрепили и взятки гладки. А теперь он, пусть и крохи, но их совместной силы раздаривает направо и налево. Мерзко. Съемки закончились и табличка с восьмёркой запотела у Ангелины под пальцами. Она держалась как могла, отшучивалась и улыбалась, но от Левина за три метра несло чужой бабской энергетикой, злостью и местью. Он знал, что её это заденет и так и произошло, как не отнекивайся. — Да я тебе говорю, что карты меченые. Ты поковыряй банку с тушенкой своим ритуальным ножом и потом иди поколдуй. По тебе так ударит, что мать родную забудешь. — Саша, не неси чушь. Это инструмент. Сантехнику что, гаечный ключ будет мстить? Это ересь. — Угомонитесь! У меня вибрации не настраиваются. — Да я говорила, что Вику опустят. Меня так же. Здесь женщин не любят. Вот, у нас только бабонька на реактивных шишках вырывается вперёд. Фрида Кало от мира магии. Гул голосов и шуршание операторов, собирающих оборудование, слились для Ангелины в единый поток звука. Грудь саднило и губы дрожали. Нельзя плакать, потому что Оля делала макияж полтора часа. Нельзя, потому что Левин стоит в углу и насмешливо смотрит, как она растеряно сжимает табличку. Поставила бы ниже — все бы всё поняли. — Колечко-колечко-кольцо. Давно это было давно. — Ты смешон. Считаешь это красивым поступком? — Да мне плевать, красиво это или нет. Я же краш, могу делать, что хочу. — Слышь ты, краш, иди ебашь. Только подальше от меня. — Ой-ой, Ангелинюрьн. Некультурно. Не по-питерски. Оба знали, что все, что происходит — низко и неправильно. Ангелина была красивая и далёкая, как никогда раньше. Левин стоял гордо, выкатив грудь и сложив руки в любимую позу. Но всё, чего ему хотелось, чтобы она взяла его ладонь и увела с собой. Максим знал, что сделал самое больное, что только мог — отдал, пусть и крошечную, часть себя не той, которая больше всего этого заслуживает. — Не стоило меня выгонять. Я не хотел уходить. — Ты собрался обсуждать это здесь? — А где? Я везде заблокирован. — Жаль, что тебя нельзя заблокировать в жизни. — Геля. Левин перехватил её руку с табличкой и мир замер. Он не знал, что делать дальше, она — как его отпустить. И это бы длилось вечно, если бы не возникший из под земли Марат Башаров. — Господа! Такие страсти и вне кадра. Может, прибережёте для следующего гот-зала?