Гамаюн

Максим Левин — потомственный колдун, ведун, целитель, благо, что не ведьмак. Отношения с силой у него были как с женщиной — разрушительно-страстные и тягуче-ласковые. Она — строптивая любовница, с одной стороны не желающая подчиняться, и, одновременно, с другой — дающая шанс себя подчинить. Максиму нравились эти жмурки с судьбой — с детства он подглядывал, куда не следовало, и мог по своему желанию менять какие-либо события или явления. Но с возрастом это практически ушло, только иногда, когда совсем припирало — сила сжаливалась и позволяла ему брать себя всю, без остатка. В случае с битвой так не получалось. Как Максим ни старался — всегда был на шаг позади. На шаг позади Влада, с которым у него сложились холодно-приятельские отношения. Вечный соперник — моложе, красивее, харизматичнее. Влад был агрессивный и себялюбивый, удача таким благоволит, черти и бесы перед ними заискивают. Такая вот «субстанция» — Левин, так или иначе, для всех хоть сколько-то видящих людей пахнущий медленно приближающейся смертью, и Череватый, из которого жизнь лилась бурным потоком, сокрушающим все на своем пути. Но Владик был с червоточинкой, глуп и горяч — то, с чем и с кем он играл — никогда не оставит в покое его душу. Максим иногда заторможенно наблюдал за живой мимикой Влада, за его шутками, движениями, короткими смешками. Наблюдал с жалостью и состраданием к его душе, которой на этом свете хоть и побольше осталось, но которую черти будут драть, как кошки полуживую, трепыхающуюся мышь. Все то светлое и чистое, что было в этом парне, умрёт, так и не родившись. Им обоим знатно достанется — Левин ничего не мог сказать Господу, кроме слов раскаяния. Череватый своему хозяину ничего не скажет, потому что тот не будет слушать. Ему не до мелочи, он занят другим делом. Даст Бог, Максим с Владом ещё свидятся в том месте, о котором они так много говорят. Но сейчас, на земле, они борятся за статус, который по своей сути ничего не значит. Рука, кровью и по́том добытая Левиным в прошлом сезоне, пылится на полке, как знак боевой заслуги, не более. Череватый свою руку лелеет, как падишах любимую жену. Обоим нужно лучше, больше, громогласнее. Но Максим иногда задумывается о том, действительно нужно ли и насколько. То, что он увидел, когда пытался, вопреки законам, заглянуть в будущее, заставило его ненадолго опустить руки. По Ангелине, которая больше всех, как и всегда, боролась за него и его состояние как человека и как мага, в случае его победы ударит рикошетом. Сила всегда бьет в самое слабое место. Как Максим Левин не отнекивался, для него этим местом была Ангелина. Он не знал, чем это закончится, но знал, что очень плохо. От потери способностей до смерти её или её близких. Ритуал, который они провели, сработал сильнее, чем предполагалось. Чем ближе Левин к победе — тем сильнее он себя разрушает и тем страшнее будет финал Ангелины. Закономерность, предначертанная силой. Шекспировский сюжет, где голодный сытому не товарищ. Она ясно видела, что в погоне за победой, раздираемый сомнениями, высшими и низшими силами, самопожиранием, событиями извне, из реальной жизни, Максим Левин сгубит себя выпивкой окончательно и приведет к могиле. Он же знал, что победит, потому что его птичка спела ту самую хрустальную песню, которую он слышал ещё тридцать лет назад, во сне. Но риск был слишком велик. Обоим, по сути, было нечего терять. Да, у них была хорошая жизнь, достаток и благополучие, все видимые признаки социального успеха. Только это было не счастье. Все же, люди, которым перевалило за сорок, по-другому оценивают свой пройденный жизненный путь. Максиму нечего было сказать миру, благо, хотя бы его дар пригодился и смог его прокормить. После тюрьмы он потерял все: всех друзей, которые отвернулись от него за эти годы и возникли на горизонте только сейчас, с приходом популярности. Она дала многое: известность, коллаборации, в конце концов, наконец, законные деньги. Но сосущая пустота внутри не давала почувствовать радость ни на минуту. Все казалось пустым, искусственным. Образ, шмотки, белые зубы и заигрывания с героинями испытаний. Это был не Максим, не то, о чем он писал стихи. Не то, к чему он хотел прийти. Он чувствовал себя Есенинским персонажем. Грубым, беспутным и потерянным человеком, чья жена и подруга — бутылка водки. Да безотказная баба под боком. «Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь.»  Максим и рад был бы перестать, да не может. Он пил и до тюрьмы и до сумы, но не так. Иногда он практически физически ощущал, как у него на шее сидит безобразный синий и уродливый бес, лишайными ногами обхватывая горло. Но ни стряхнуть его, ни выпроводить не получалось. Он стал другом, веномом, второй головой, вырастающей из тела, чем-то без чего невозможно жить, но и существовать с ним невыносимо. «В декабре в той стране Снег до дьявола чист, И метели заводят Веселые прялки. Был человек тот авантюрист, Но самой высокой И лучшей марки.»  Все, кто хорошо знал Максима Левина были безоговорочно уверены в том, что он мог бы стать замечательным человеком. Он был азартен до безумия, но горд и добр. Не бросал попавших в беду и не кичился своими достижениями. Если бы не история с мошенничеством, он знал, что мог бы добиться недюжих успехов на служебном поприще. Максим Левин в прошлом мечтал быть известным поэтом. Он успел послужить в армии, поработать и финансистом, и актером, но свернул на отдаленную и кривую тропку, проходящую через зыбкую топь, вместо того, чтобы бесстрашно двигаться прямо, через бурелом, к мерцающему вдалеке огоньку. «Был он изящен, К тому ж поэт, Хоть с небольшой, Но ухватистой силою, И какую-то женщину, Сорока с лишним лет, Называл скверной девочкой И своею милою».»  Левин написал свою песню «Химеры» не так давно, и все знали, кому она посвящалась. Он писал стихи в юности, приходил на поэтические вечера. В тюрьме он накатал сборник, но так и не выпустил. Сжег в поле в ноябре, когда проводил ритуал очищения. Сжег все, что связывало его с прошлой жизнью. И какая-то женщина сорока с лишним лет делила с ним постель, экран и душу до тех пор, пока не отослала вон из квартиры. «Черный человек Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло Обокравший кого-то.» Первоклассный мошенник, жулик и вор — таким видел себя Максим, когда смотрелся в зеркало. Потрескавшиеся губы, осунувшееся от пьянки лицо, черная дыра вместо глаз и жалкая душонка, из последних сил защищающая себя от внешнего мира. Ему льстила любовь фанатов, но он знал, что она ничего не стоит. Его радовало внимание женщин, но это было пустое, напускное. Он потерял ориентиры, но, казалось, на какое-то короткое время обрел настоящую, видимую цель. «Ночь морозная. Тих покой перекрестка. Я один у окошка, Ни гостя, ни друга не жду. Вся равнина покрыта Сыпучей и мягкой известкой, И деревья, как всадники, Съехались в нашем саду.» Декабрь наступил незаметно, проскользнул между щелями в оконных рамах, мягкими шагами подобрался к двери и застыл неподвижной глыбой. На улицы опустилось особенное зимнее свечение: рассеянный свет фонарей, снег, кружащий в огнях вывесок и оседающий на ресницах, влажная дымка над разгоряченным асфальтом. Левин любил зиму, больше всего сходить в баню до красна, выбить из себя всю дурь, выпить стопку водки да нырнуть в прорубь, чтобы душа на секунду выпорхнула из тела. У него был небольшой загородный дом в Ленинградской области, с верандой, застекленной как в советских фильмах — стеклами-ромбиками. Со старыми дорогими коврами, русской печкой и им, Максимом, срубленной баней. В перерыве между съемками, особенно после последнего испытания с Гелей — Левину нужна была тотальная перезагрузка. Обиженная женщина становилась невыносимей самой злобной фурии. Левинское ущемленное мужское эго не могло переносить такого отношения к себе, в особенности потому, что он знал, что это неправда. Приписанный им сценаристами роман обоих выводил до белого коления. Роли, которые им нужно было играть, слова, смешки, совместные видео, начали раздражать еще больше, когда появилась своя личная, особенная подоплека. То, что не хотелось показывать на камеру. Они жили две жизни — настоящую и экранную, выдуманную, и обе эти жизни переплетались друг с другом в страстной схватке двух стихий — земли и огня. Максим долго думал, что ему делать. Он мог бы бросить все и уехать на неделю в свой дом, закрыться от мира, отрубить интернет и просто жить, ни на что не ориентируясь и ни за что себя не гнобя. Просыпаться поздно, рубить дрова, ходить в лес, топить печь, купаться в проруби, читать книги и общаться с соседями. Левин любил деревню за людей — они ему очень нравились. Простые проблемы: кто у кого козу увел и с кем Петька с пятой улицы развел шашни. Много не надо — прогреть дом да вытряхнуть половики. Только почему-то его страшно манила одна мысль — позвать с собой Изосимову. Что было категорически невозможно, потому что она заблокировала его везде, где только было доступно. Остался только номер телефона, общие знакомые и редакторы. Можно было бы написать Владу, но впутывать этого парня в их запутанные отношения не хотелось. Ангелина ясно дала понять, что ей нужно от их отношений. Было очевидно, что перепихоны и разговоры — не про нее. Но только вот Максим Николаевич — человек не семейный, он раздолбай, ненадежный и ветреный. А жизнь проплывала как-то незаметно. Ему почти 48 лет, под полтинник. Нужно было бы остепениться, да вот не выходило, хоть убей. Детей в этот мир он не привел, в отличие от Ангелины, толком ничего не оставил. Наследие пропадает, фамилия, да и та другая. Род прервался, ни жены, ни семьи. Иногда, когда Максим не погружался в тяготы своей жизни, он думал о том, что очень и очень одинок. — И что вот, вот эти... Каллы.. Дурацкое совершенно название. Эти каллы часто женщинам дарят? Им такое нравится? — Левин скептически почесал щетинистый подбородок и выгнул бровь. — А можно их как-то красиво сделать? Добавить мишуры какой-то, может, ягоды или еще чего. Так как-то совсем печально. Может, туда шишки запихнуть? Продавщица удивленно на него покосилась и предложила альтернативу: бордовые каллы, альстромерии и папоротник. Левин согласился. Адрес Ангелины он знал с тех пор, как подвез ее до дома. Левин выбрал самый неудачный день и не особо удобное время для своих признаний. В вечер субботы все было забито машинами, дороги переполнены людьми в абсолютной ажиотации выбирающими новогодние подарки. Левин тридцать раз чертыхнулся, пока припарковался. Был шанс, что Изосимовой вообще нет дома, но ради такого дела пришлось довериться проведению и рискнуть. Максим Николаевич неприхотливый — он и в машине может пару часов посидеть. Лишь бы никакие идиоты на мерсах не мешались. Он осторожно закрыл дверь, взял букет, прикурил и стал ждать у парадной, пока кто-нибудь выйдет. Изо рта шел пар, шею сводило от холода. Дворы-колодцы в Питере не созданы для романтических встреч — это место, где безутешные пожилые женщины вывешивали белье на тонких веревочках, натянутых между окнами, алкаши сидели на скамейке в небольшом дворике с парой деревьев и сиреневыми кустами и обсуждали Чайковского и Гегеля. А еще бездомные кошки грелись в подвалах, изредка выбираясь на променад по периметру. — Чёй-то вы тут. — Ничё. Войти хочу. — А вы к кому с таким? Женщина в зеленом дутом пуховике и с чихуахуа подмышкой недоверчиво посмотрела на Левина. Со своими выпученными глазами и топорщащейся седой челкой она сама напоминала большую собаку. Максим поежился. — На День Рождения. — Ну, проходи. Туши свою отраву. У нас в подъезде не курят. — А у нас в квартире газ. Умер Витька-водолаз. Максим мрачно поднялся и позвонил в звонок. Никто не открывал. Лампочка мигала и действовала на нервы. Он толком и не знал, что будет говорить, он вообще этого никогда не делал. Всем женщинам, которые когда-либо были у него в жизни особо ничего не требовалось. Они не просили, не скандалили, не устраивали сцен. Ангелина же Юрьевна баба другого склада. Такая коня остановит, оседлает, и город в осаду возьмет, если потребуется. Юдифь Изосимова. Максим осмотрелся. Чистая уютная парадная в старом фонде, лепнина на стенах еще сохранила остатки дореволюционной побелки, наверное, раньше это был Доходный дом. Высокие потолки, тусклый фонарный свет из окна. Дверь приоткрылась. Ангелина в домашнем халате, с растрепанной прической и в одной сережке, основательно и молча осмотрела его с головы до ног, задержавшись на цветах. — Я вызову полицию. Левин, я не шучу. — Кто это там? Из комнаты послышался мужской голос. Левин нахмурился, пихнул Изосимовой в руки букет и прошел в прихожую. На ходу стянул куртку. — Я ему лицо разобью. — Кому? Ты рехнулся? Изосимова растерялась. Последнее, что она ожидала от сложившейся ситуации — это цветы и ревность. Ни то, ни другое Максиму Левину было абсолютно нехарактерно. В целом, для нее это был вполне устоявшийся образ гуляки, выпивохи и человека без целей и ценностей. Человека, с которым вопреки здравому смыслу и всем законам логики было хорошо. И, оказывается, это было взаимно. — Макс, остановись, — Ангелина цепко схватила Левина за рукав и развернула к себе лицом. — Что еще за цветы? Что это, мать твою, значит? — Да кто пришел-то? — Сука. Левин размял плечи, стянул надвинутую на лоб шапку и повернулся в сторону гостиной. Ему навстречу вышел долговязый парень в растянутой футболке, с взъерошенными русыми волосами. Он сощурился и прислонился к дверному косяку, сложив на груди руки. — А. Это этот. — Что еще за «этот»? Максим уставился на парня, как Ленин на буржуазию. Сложить два плюс два в голове получилось не сразу. Очевидно, что это сын Ангелины. Так же ясно, как день, что она ему что-то рассказывала. И явно не в положительном контексте. Изосимова покачалась на носках, шумно выдохнула и неопределенно мотнула на Левина рукой. — Максим — Яша, мой сын. Яша — Максим. Он, ну... — Ангелина замешкалась и раздраженно пихнула Левина под ребро. — Просто Максим. А теперь проваливай. — Да никуда я не уйду. Я пришел к тебе. — А Вы пришли, чтобы что? Опять мою мать с ума сводить? Вы вообще в курсе, что она эти недели только на антидепрессантах держится? — Яша. Помолчи. Ангелина закрыла лицо руками и сжалась еще больше. Сын — единственный человек, перед которым она могла позволить себе быть слабой. Женщиной, которую обижают, не ценят и бросают. Женщиной, которая держится из последних сил, каждый день сталкиваясь с хейтом в соц. сетях, мозговыносом с Левиным, жизненными проблемами, с этой чертовой битвой, которую она хотела бросить на самом финальном рубеже. С грузом прошлого и тотальным одиночеством, душащим, как гигантская жирная пиявка. — Гель, можешь нас оставить? Ненадолго. — Тронешь моего сына — сведу в могилу. Ангелина посмотрела так, как смотрит солдат на снаряд, летящий ему в лицо. С ненавистью, страхом и смирением. Когда столкнулись две части ее жизни, которые, казалось бы, никогда не должны были пересечься, она совершенно не знала, что ей делать и куда от этого убежать. Максим своим приходом разрушил её тонко-отстроенный мирок, который удалось худо-бедно наладить и заштопать белыми нитками. Бордовые каллы жгли руки. Это ненормально — радоваться букету от мужика, как будто он подарил квартиру, не меньше. Но для Левина, который в жизни никому ничего не дарил просто так, кроме, конечно, колец силы — это был огромный, титанический шаг. Для Ангелины все запуталось еще больше. Он что — хочет с ней быть? Собирается совершать какие-то ухаживания? Глупость и ересь. — Старый козел. Незваный гость хуже татарина. Они говорили в коридоре. Тот, кому Ангелина отдала свою жизнь и тот, кому по глупости всучила кровоточащее сердце. В соседней комнате тихо бормотал телевизор. Показывали выпуск, отснятый несколько недель назад. Яша имел своих любимчиков и охотно их с ней обсуждал. Все было шатко, но хорошо. Пока не пришел Левин. Прошло минут десять, двадцать. Ангелина нервно стояла в ванной и пыталась привести себя в порядок. Её руки всегда пахли сырой землей и травами, волосы — дымом. Это было с рождения, говорят же, что у каждого человека есть свой, особенный запах. В последнее время Изосимовой казалось, что она вся пропиталась Левинским. Бесконечные маски и крема не помогали, на коже будто отпечатались его ладони, на шее — губы. Идиотское и мерзкое чувство, больше всего — ощущение полной беззащитности перед ситуацией. — Мам, выйди. Ангелина посмотрела на себя в зеркало, выпрямила спину и откинула волосы назад. Чтобы какой-то пропитый мужик её заставлял себя чувствовать так? Не бывать такому. Она открыла дверь и прошла в коридор. Левин уже снял куртку с ботинками, закатал рукава и ковырял сломанный дверной звонок. Как будто у него хватит мозгов его починить. — Мы с Максимом Николаевичем все обсудили. Он свои ошибки признал. — Неужто. Максим Николаевич у нас святой человек, оказывается. Даже моему сыну смог запудрить мозги. — Ангелина, не начинай, — Левин сказал строго и звякнул в звонок. Удовлетворенно кивнул. — Я не хочу ругаться. Я приехал к тебе. — Оставлю вас. Там Владоса показывают. Яша многозначительно посмотрел на Ангелину. Он не хотел никуда влезать и ничего говорить. Единственное, что ему было нужно, это чтобы его мать уважали и, наконец, любили, как женщину. То есть делали то, что не сумел сделать его отец. В Левине он отца не видел, но если Ангелина его выберет — не скажет ни слова. Жениться — не напасть, да кабы замужем не пропасть. Максим выпрямился и замялся. Впервые за долгое время он не знал, что делать и что говорить. Изосимова уже давно не была стервозной бабой в его глазах, она раскрылась с совсем другой стороны, но под ее испытующим взглядом все слова прятались по углам и совершенно отказывались появляться. — Ну и что? По телефону не вышло, решил меня в моем доме достать? Левин, что тебе нужно? Ангелина, уже не настолько растерянная как полчаса назад, сощурилась и сложила руки за спину. Пришел — будь добр, отвечай. — Геля, мы что, на допросе? Что за поза? — Тебе моя поза не нравится? Что-то еще, может? Еще чем-то недоволен? — Да, твоим острым языком. Нормально можешь общаться? Тебе цветы понравились? Или те получше были? — Понравились. Небось, не сам выбирал. — Сам, — Максим почесал подбородок и подошел ближе. — Хотел шишки добавить, не разрешили. Ангелина коротко хохотнула. В этом весь Левин. Но шутками одними не отделаешься. Придется говорить о том, о чем обоим не хотелось разговаривать. Хотелось, чтобы все решилось само собой и образовалось так, как им нужно. — Прогуляемся? Я люблю Петроградку. Левин протянул руку. На улице было по-декабрьски морозно и свежо. Фиолетово-розовое, молочное небо светлело к горизонту. Падал снег и город начал затихать: все разошлись по своим маленьким уютным квартирам, туда, к теплу. К тем, кто их любит и ждет. Ангелина взяла Максима под руку и зашагала нога в ногу. Если ходить дворами — не заметят. Минут пять шли молча и никто не знал, как начать разговор. Первым тишину нарушил Левин. — У тебя хороший парень. Добрый. — Жизнь научила. — Нет, думаю, ты воспитала. Ты как обычно преуменьшаешь свой вклад. — Как ты хорошо меня изучил. Слабо любимый цвет назвать? — Черный. — Хрен. Снег падал медленно, в окнах квартир творилось всякое: кто-то готовил под Первый канал, кто-то делал уроки и капал слезами в тетрадь. Где-то слышались пьяные оры, а из некоторых уголков — песни и стоны. Петербург дышал счастьем и горем, радостью и слезами своих жителей. Они оба любили этот прокуренный и серый город, как любят неизлечимо больного родственника. Так же мучительно они, наверное, любили друг друга. — Ангелина. Мне нечего тебе предложить. У меня нет ничерта, кроме того, о чем ты и так знаешь. Я не умею общаться с женщинами, которые умнее меня. Да, я это сказал. — Это приятно. — Это правда. Ты сильнее и умнее, чем я. Единственное, я красивый, спасибо маме и папе. Еще я хороший колдун и могу починить дверной звонок. — Левин, ты и дальше будешь заниматься саморекламой? — Нет. Я только хочу сказать, что пытался без тебя, но не выходит. Я что только ни делал — получается полное дерьмо. Я тебе говорил, что с детства знал, что встречу тебя. Вот я и встретил. До последнего надеялся, что речь не о тебе, но мы имеем, что имеем. Ангелина встановилась и вынула руку из под левинской. Снег опадал на ресницы и волосы, но не таял. В свете фонарей она показалась Максиму пятнадцатилетней девочкой. Он и себя чувствовал, как будто ему шестнадцать лет — вся жизнь впереди, столько путей и дорог, сердце, готовое рваться из груди, море возможностей и он, дышащий полной грудью. — Ты пришел, чтобы сказать мне это? Знаешь, лучше уходи, Макс. У меня ни сил, ни нервов на тебя нет. Я тебе клянусь. — Я пришел сказать, что я тебя люблю. — Нет. Ангелина улыбнулась и покачала головой. Снег на щеках таял и стекал за воротник. Или, может, не снег. Глаза защипало. — Нет, Макс, я с тобой не буду. Ты разрушишь мне жизнь, ты знаешь сам. Я поддержала тебя, я уважаю тебя и люблю. Но не больше. Я не открою тебе сердце, ты можешь это понять? — Ты уже открыла. — И пожалела. — Я это исправлю. — Как? Скажи мне, как? Сделаешь мне предложение? Это смешно. Я ни за что не поверю. Да и мне это не нужно, я наелась браком. Спасибо. — И мне. Так почему просто не быть вместе, я не могу понять? — Ты и не поймешь. Понималка не доросла. — Я про союз сил не врал. Я хочу заключить такой с тобой. Я вообще на любой союз готов, я не могу тебя отпустить. — Ты не можешь отпустить бутылку — это точно. Не можешь отпустить старые обиды и своих бесконечных баб. Ты одиночка, Макс, и будешь таким всегда. Тебе нужна рука — ты ее получишь. Но что будет дальше и как это тебе аукнется — один Бог знает. Мне есть, что ему сказать, а тебе? Как будешь ответ держать? — С Богом я как-нибудь сам разберусь. И проигрывать я не собираюсь. Сказал, что брошу — значит, брошу. Сказал, что не помру раньше срока — не помру. Пообещал, что с тобой ничего не случится — не случится. Что тебе еще нужно? — Языком молоть — не дрова колоть. Мне уже все сказали, что зря я с тобой снова связалась. Еще и дура — ритуал провела. Теперь своей головой за это отвечу. Я уже все храмовые пороги обила, чтобы отмолить. — Это не понадобится. Я все сделаю сам, просто верь мне. У меня хватит сил, если ты согласишься. — Левин. — Изосимова. Ангелина отвернулась. Это было совсем невыносимо. Когда Максим Левин оказывался перед ней — она вела себя как последняя идиотка. Вначале из-за ненависти, теперь из-за другого чувства, сковывающего по рукам и ногам, как средневековые вериги. Левин впивался под кожу и врастал в тело, его было не вытащить, не отодрать. А ей и не хотелось. Максим подошел со спины и обнял так, как умел только он. Недаром все бабы на испытаниях, чуть что, бросались плакать ему в плечо. — Ладно. Хорошо. Ангелина сказала сквозь зубы и снова заплакала. Это было самое неверное решение, самый неправильный ответ, который только можно было дать. Но оно было принято, и чем это все закончится, узнается через пару недель. — Вот и хорошо. Пошли домой.