Альтернативы

Гулко ухает сова. Николай жадно глотает ртом холодный туманный воздух. Вокруг не видно ни зги, только выделяются темные фигуры деревьев и лап-ветвей. В ушах звенит жуткий сухой смех. Он осоловело осматривается и замечает подле себя оборванную ленту и часы. Берет в руки и рассматривает: часы разбились, но продолжали работать. Судя по положению стрелок, было около десяти вечера. Он прячет часы и, опираясь о корни ближайшего к нему дерева, осторожно поднимается на ноги. Все еще ничего не видно; сквозь общую заторможенность он понимает, что стремительно холодает, но мундир его еще согревает. Он делает несколько шагов вперед, пока не упирается в следующее дерево, и снова растерянно осматривается. Вокруг нет ни огней, ни троп, а пейзаж со всех сторон выглядит одинаковым. Где экипаж? Ищут ли его? Найдут ли? Он пробует стоять на месте пять минут, десять; в окружающем пейзаже ничего не меняется, а туман, кажется, становится только гуще. «Куда-нибудь да дойду, — решает он, осматривает дерево и крупные камни под ногами и замечает, с какой стороны растет больше мха, — если не буду сходить с курса». Стволы деревьев толстые, темные, покрытые жесткой корой; почти все они — старые, наверное, даже древние; лес кажется ему могущественным и давящим. Он бредет, не поворачивая головы, если только не нужно обойти возникшее на пути препятствие, постепенно набираясь уверенности и ускоряя шаг. «Дорога. Нужно выйти на дорогу. Хотя бы к реке; в округе должно быть множество рек». Как далеко от него сейчас экипаж? Не может быть, чтобы далеко. Должно быть, совсем рядом; дорога там была извилистая, легко выйти, если только идти по прямой. Это ведь не сон — только во сне можно проснуться в непонятном, жутком месте, и волочиться по нему в холод, не видя ничего и в двух саженях впереди… Под ногой раздается короткий хруст; колено вдруг подгибается, и он, не заметив вылезших из-под земли корней, падает вперед, успев только выставить перед собой руки — кажется, локтями вперед; их тут же прошивает болью, а нога, зацепившаяся за корень, задерживает падение, из-за чего он вдруг неловко переворачивается и ударяется о землю головой. Туман застилает собой все мысли почти сразу. Когда он снова приходит в себя, череп чуть выше виска раскалывается; он рывком поднимается и почти падает обратно, опираясь на одну руку; вторая невольно подгибается от боли — кажется, ушиб. Камень рядом с его лицом покрыт белым лишайником, а на самой вершине у него виднеется темное пятнышко. Он тянется рукой к голове — там запеклась небольшая ранка. Корка сдирается от прикосновения сама и рассыпается в труху. Тело мелко и озябже дрожит. Он пережидает, пока стук крови в ушах не прекратит отзываться простреливающей весь череп болью — или пока он не сможет к нему привыкнуть — и снова осторожно поднимается на ноги. От чувства неприятного дежавю на языке остается морозный привкус. Он понимает, что уже рассвело — тени деревьев почти не пропускают света, но его блеск все равно виднеется в верхушках игольчатых ветвей. Туман прошел вслед за ночью. Разбитые часы указывают на семь часов. Овраг, в который он свалился, тянется в одну сторону несколькими минутами прихрамывающим шагом и заканчивается относительно пологим подъемом; ему приходится ухватиться здоровой рукой за бревно и подтянуться на нем, едва не соскользнув по еще влажному от росы мху и неровной коре, чтобы выбраться наверх. Он стискивает зубы, когда от резкого движения стреляет в череп, и заставляет себя снова идти вперед, внимательно смотря под ноги. Так проходит еще некоторое время; он то и дело останавливается, чтобы свериться с часами, и замечает, что они почему-то идут заторможено; считает секунды по памяти — получается в треть быстрее рассчитанного движения секундной стрелки. Хмурится, считает снова — выходит в два раза быстрее. Не зная, можно ли положиться на хотя бы один из этих вариантов, он снова прячет часы и продолжает идти. Лес постепенно редеет; хвойник сменяется пестрым лесом, усыпанным плотным лиственным ковром. Свет проникает сюда лучше, травы под ногами растет больше, а сама по себе она становится гуще. Он шелестит этой травой, раздвигая ее сапогами, пока не выходит к поросшему местами прудику. Нет, не прудику — вода заболоченная; Николай замечает это и сворачивает в обход, держась от заметно влажной земли чуть поодаль. Болото оказывается огромным — прудик заканчивается и вскоре сменяется другим, больше, но зато окончательно поднимается на небо солнце и, почти не стесненное деревьями, мягко греет его лицо. Линия роста деревьев и подлеска возле очередного пруда размывается и разбавляется уже опустевшими кустами, вокруг которых, впрочем, у Николая получается разглядеть яркие ягоды. Он осторожно, прощупывая мыском землю перед ним, подходит к этим кустам и осматривает ягоды. Клюква! Точно клюква. Верно?.. Нет, определенно. Странное место — прежде от нее не было и следа; впрочем, он мог и не заметить… он аккуратно собирает несколько ягод в ладонь, крутит одну в руках и мучительно раздумывает. Он голоден еще не так сильно, чтобы потерять всякую осторожность, а ягодами насытиться не выйдет в любом случае, но от одной мысли о том, чтобы ощутить во рту яркий кислый привкус, который перебьет эту мерзкую горечь на языке, желудок несильно сводит. Он прикусывает кожицу ягоды и отрывает; слизывает несколько показавшихся капель и кусочек мякоти. От кислоты рот только наполняется слюной. Он ждет так, не двигаясь, рассматривая ягоды, прислушиваясь к ощущению кислоты на языке и собственному состоянию. Желудок сводит снова. Больше ничего не происходит. Он набирает горсть ягод, почти все, что выросло, и кидает одну в рот, а остальные убирает в карман, надеясь, что они не сильно передавятся. Россыпь ягод скоро скуднеет и почти пропадает; он идет вдоль них ближе к болотам и пытается сообразить, как сильно сместился относительно изначально выбранного маршрута. Кругом все еще не виднеется никаких человеческих троп, и сквозь муть болезненных мыслей до него то и дело добирается легкая паника, которой он не дает выхода. Ему попадается несколько кустарников облепихи; крупные желтые ягоды не напоминают ни одной известной ему ядовитой гадости, и он собирает их в горсть, чтобы съедать по одной, пока бредет дальше. Они заканчиваются через полчаса. Или час. Минут сорок?.. Никакого эффекта от клюквы, кроме эфемерного чувства насыщения, так и не объявляется, и он достает на ладонь сплющенные красные ягодки. Один раз его нога проваливается в грязь; он выдергивает ее и переставляет, но вместо твердой земли она встречает неглубокую трясину. Успев запаниковать и выронить несколько ягод, он вязнет на несколько дюймов и только через некоторое время выбирается, тут же отходя подальше и замедляясь, чтобы внимательнее смотреть под ноги. Часы показывают уже полдень; ему кажется диким то, что за все это время он не встретил и следа людей, и от этого страх никогда не найти выхода подкрадывается снова. Болота заканчиваются; он пытается вспомнить топографические карты местности, чтобы понять, могут ли они повторяться севернее. Вспомнить сейчас будет крайне полезно — если он все еще идет на северо-запад, конечно… и если он находится там, где думает. Впрочем, он уверяется в том, что это не сон; сны не бывают такими длинными и изнуряющими. Следующее открытие радует его больше ягод, которые заканчиваются окончательно еще в самом конце болота — он находит еще несколько местечек с теми же по пути и повторяет процедуру сбора, но и они не держатся у него долго, — поскольку представляет собой скошенное деревянное жилище с прогнившей соломенной крышей. Пожалуй, вид у него не очень; понимание, что оно заброшено, укалывает Николая разочарованием, но он находит вход и отпирает еще державшуюся дверь. Внутри совершенно пусто; нет ни людей, ни их вещей, даже мебели почти не стоит, но его внимание цепляется за чуть потрескавшуюся печь, и этого оказывается достаточно, чтобы благодарно выдохнуть и устало свалиться на пол подле нее. Скоро должен наступать вечер; он этом достоверно говорят даже разбитые часы Николая — как внутренние, так и внешние. Он позволяет себе остаться на месте, отдыхая, и даже проваливается в дрему, от которой просыпается с пересохшим горлом и только усилившейся головной болью. В домишке почти так же холодно, как и снаружи, только нет легкого свежего ветерка; он продирает глаза и облизывает потрескавшиеся губы, смачивая горло слюной. Осматривает, поднявшись, печь: необходимо найти сухой травы и инструментов, чтобы высечь искру; пригодилась бы ножевка, но при себе ее, как и готового хорошего огнива, нет. Оставшееся до вечера время Николай проводит вокруг дома, стараясь не потерять его из вида, и собирает сухую траву со мхом. Поодаль, на видимом расстоянии, с обратной стороны от той, с которой он пришел к дому, обнаруживается ручеек саженя в три шириной. Он напивается ледяной воды, которую оказывается больно глотать, брызгает себе в лицо и некоторое время просто разглядывает собственное полубезумное выражение лица в отражении, прежде чем возвращается к осмотру и собирательству. Кое-как успевает до того, как выпадет роса; найденное складывает подле печи возле кучи оборванных веток и нескольких камней, среди которых обнаруживает три кривых, сросшихся черт знает с чем куска кремня. Сначала он просто бьет друг о друга, сбивая пыль и хрупкие наросты камня и приноравливаясь. Замечает вспыхнувшую искру — и тут же отставляет камни, раскладывает траву и мох внутри печи и пробует снова. Не выходит. Снаружи темнеет. «Давай же», — шипит в мыслях он на самого себя и бьет камнями немного истеричнее. Вспыхивает еще несколько искр; ни одна из них не занимает огонь. От коротких ударов ему отдает в ушибленный висок. Удар. Удар. Удар, удар, удар… Где-то очень далеко, но недостаточно, чтобы потеряться в прочих ночных звуках, он слышит вой. В ту же секунду искра испускает на траве дымок; он принимается раздувать ее, испытывая желание закашляться, и добивается небольшого огонька, который тут же распространяется по всему розжигу. Он отстраняется и аккуратно подкладывает под огонек веточку поменьше, а затем поджигает от нее вторую и третью. Он не верит своему счастью; по вискам струится пот. Его пробирает дрожь, и он подставляет руки под тепло печи. Вой повторяется и перебивается другим, и до него доходит. Волки. Несколько. Он тут же воображает себе стаю и чувствует, как его бросает в холод. Он заставляет панику заткнуться; звук совсем отдаленный, и шанс того, что стая диких зверей забредет к нему… не пойдут же они на дым или свет, в конце концов; это он — человек — был бы ему сейчас рад… А еще он был бы рад теплу. Большему, чем дает печь; огонь греет руки и лицо, когда он подставляет его ближе, но для того, чтобы натопить печь, нужно подбрасывать дров хотя бы пару часов, а он даже не уверен, что ему хватит собранных веток. Некоторые из них, подгнившие, покрытые растительностью или просто успевшие намокнуть, не горят. Он с досадой отбрасывает их в сторону, перед этим убедившись, что они не подожгут пол или стены, и снова мечтает о тепле. Мундир — теплый, как и почти любая форма; она создана в том числе и для того, чтобы ее хозяин не околел в походе, а потому позволяет ему сохранять лишнее тепло и только мелко-мелко дрожать от непогоды и общего неважного своего состояния. Но он все равно думает о том, как же было бы сейчас хорошо укрыться одеялом. Хотя бы теплой шинелью; шинель была бы как раз… Он снова достает часы — стрелка дернулась аккурат перед двенадцатью часами. Поцарапанная, помявшаяся при падении крышка с внутренней стороны смотрит на Николая изящной гравировкой. Он проводит по инициалам пальцами и представляет, что сейчас творится в Кейла-Йоа. Представляет суровые лица Орлова и Бенкендорфа и зачем-то пытается вообразить их разговор: раздумывают ли над планом местности? Ищут ли? Нет, конечно, ищут; иное было немыслимо. Он совсем ничего не помнит из того, что случилось перед его пробуждением в лесу, но Орлов наверняка знал, что нужно было предпринять. Просто произошло… что-то. Если он не выберется к людям сам — рано или поздно его найдут. В горле першит; он несколько раз кашляет. Рано или поздно. Он докидывает остатки веток, проверив, разгорятся ли они, убеждается, что дым выходит через трубу и не убьет его ночью, по памяти прочитывает несколько молитв и, нервно прислушиваясь к отдаленному волчьему вою, вскоре засыпает. Очередное пробуждение оказывается хуже прежних; он разлепляет веки через силу и бездумно смотрит на догоревшие в печи ветки, чувствуя сухость в глазах, рту и даже глотке; страдальчески касается горячего лба и надеется, что эта временная слабость пронесется мимо. Ручеек все еще здесь. Он пьет медленнее, согревая все такую же ледяную воду во рту и чувствуя, как холод жжет пальцы; солнце уже давно встало, но вода не прогрелась, а его все так же бьет озноб. Он просовывает руки промеж бедер, чтобы согреть, ежится и застывает так, сгорбившись, на какое-то время; в себя его приводит едва слышный хруст ветки неподалеку. Николай поднимает голову на звук. По другую сторону ручейка, довольно далеко, чтобы счесть расстояние безопасным, стоит, настороженно замерев, лисица. Она смотрит на него некоторое время, а затем, не увидев перемены, осторожно склоняется над водой и начинает жадно пить. Он молча наблюдает за ней; плотная шерсть колышется от ветерка и легких движений, а уши стоят торчком, чтобы сообщить о потенциальной угрозе. Он вдруг чувствует укол зависти — она приспособлена к лесной жизни и знает, что делать. Он обладает только обрывками знаний, известными большинству солдат, и подмерзает в человеческой одежде. Лисья шуба, наверное, теплее… Лисица напивается, снова смотрит на Николая и вскоре трусит прочь. Он остается со своим отражением один, делает еще несколько болезненных глотков из ручья и отправляется на поиски еще каких-нибудь ягод. В этих поисках проходит весь день; он не находит ничего в округе и думает о том, чтобы отойти дальше от дома, но боится не вернуться к нему позже и остаться на ночь на улице, а потому возвращается и снова принимается обрывать на ночь ветки. В его руках находится уже приличное их количество; он думает о том, как бы разжечь огонь быстрее, чем в прошлый раз, и продержать его в печи больше, чтобы успеть как следует ее прогреть; эти раздумья, касающиеся простого быта, граничащего с выживанием, кажется ему удивительно-простыми, но борются в сознании с сигналами о боли в висках, горле и груди, а потому даже не анализируются. Мир сужается до хруста веток, пульсации в черепе, сухости во рту и подавленном страхе, что так и будет продолжаться, а потому он пропускает мимо ушей раздавшийся вдалеке лай и замечает его только тогда, когда он смешивается с рычанием и оказывается совсем близко. Николай поднимает голову; к нему бежит, уже совсем не переставая лаять, собака. Он осоловело смотрит на нее и машинально отступает на несколько шагов, но собака не нападает; вслед за ней выбегает несколько мужиков, которые тут же поднимают крик. От этого крика у него режет в ушах, и он, дезориентированный, только смотрит, как один из них подходит ближе и что-то ему говорит, тормоша за плечо. Он пытается ответить; лепечет что-то, но от того, как мало он говорил за прошедшее время, тут же закашливается. Мужик отступает, давая ему облокотиться о ближайшее дерево, и ждет, пока еще двое уходят обратно. Николай пытается продолжать собирать ветки, но тот, что остался стоять подле, посмеивается и что-то спрашивает; Николай хмурится и смотрит на них. И только тогда до него доходит, что его нашли живые люди. Он тут же широко распахивает глаза и пялится на мужика, как на чудо света; тот неловко чешет репу и пинает камень под ногами. Николай помнит этот камень: он выбросил его тут, увидев, что огня из него высечь не удастся. Мужик снова что-то спрашивает. Николай наконец-то понимает, почему речь доходит до него так тяжело: тот говорил не на русском. Он криво улыбается и пожимает на вопрос мужика плечами. Тот снова посмеивается и стоит дальше. Николай понимает, что они чего-то ждут. — Николай Павлович! — раздается еще один крик, заставив его сперва нахмуриться, и только потом узнать голос. — Слава Богу! Кричит Орлов. Едва он успевает добежать до Николая и налететь на него, едва ли не обнимая, на них падает несколько капель дождя. Двумя мгновениями спустя они превращаются в полноценный дождь, а после — в ливень. Орлов чертыхается, кричит мужикам — один из них что-то кивает, поняв приказ, — и тянет Николая за собой, прочь от покосившегося домишки, ручейка, древних деревьев и этой короткой и странной жизни.