Альтернативы

Оборванные веревки валялись грудой прямо тут, у неразобранного помоста. Одной стороной они тонули в луже грязи — это накапало после дождя; влажная земля под ногами то и дело прихлюпывала, будто была простужена. С негромким хлюпом на нее упали и необескровленные тела в мундирах. «Не желал крови». Они все еще здесь: их оставили, обернутых в мешки, в пародии на средневековые обычаи устрашения народа, хотя в этом месте народа не было; быть может, никто просто не получил еще приказа уносить трупы. Суровая демонстрация сурового преступления. Трубецкой читает имена на табличках, шевеля губами, будто молится, и останавливается на четвертом. Медленно, почти торжественно режет веревку и перехватывает ее снизу, не давая телу упасть. Снимает табличку; веревка скользит по веревке и безвольно повисает в воздухе. Он откидывает ее прочь и перерезает плотную, добротную веревку у шеи — ту, которую привезли взамен оборвавшейся. Мешок скомкался от веревки и с трудом расправился, отлипая; накрытое им тело было неестественно-твердое и синюшне-бледное. Мешок Трубецкой отправил вслед за табличкой, окончательно перестав волноваться о беспорядке, стоило только увидеть перед собой родное и спокойное лицо. Не возвышенное, не одухотворенное, не решительное и не безумное, а умиротворенное, с чуть опущенными уголками губ, закрытыми глазами, под которыми пролегли темные синяки, и одубевшими скулами. Он испустил порывистый вздох и на мгновение прикрыл веки. Это была глупая, ужасно глупая идея, которую он упорно не одобрял — он, ее автор и единственный инициатор. Он не хотел совершать ошибки, о которой стал бы жалеть до конца своей жизни, но вот он, здесь, с окаменевшим телом в руках и напросившемся откуда-то смутным скорбрным чувством потери, которую собирался восполнить — до определенной меры. Он открыл глаза и еще раз вгляделся в знакомые черты, запоминая эту последнюю встречу. А после тем же ножом, которым перерезал веревки, надрезал собственную руку и надавил на нижнюю челюсть, подставляя потемневшие губы под заструившуюся кровь. Прошло две, три, десять минут; порывистый ветер ударил ему в лицо. Их никто не видел и не слышал. До смены караула оставалось еще время. Наконец, тело, оттаявшее в его руках, крупно задрожало, будто в спазмах, и отмерло окончательно. Рылеев сделал резкий вдох и рукой вцепился в его рукав. Только после этого он открыл глаза и попытался привести тело в равновесие; Трубецкой беспритязательно удержал его на месте, давая возможность опомниться. — Что… — прохрипел он, уставившись осоловевшим взглядом мимо Трубецкого. Он проследил за тем, чтобы Рылеев отдышался, и только потом заговорил: — Вы живы. Все кончено, — он поймал непонимающий взгляд на себе и усмехнулся, — теперь-то уж навсегда. — Трубецкой, — позвал Рылеев на грани шепота; пальцы его все еще сжимались вокруг его рукава. — Берегите силы. Сейчас вы слабы; подождите хотя бы, когда сойдет первая судорога. Рылеев послушно, удивительно послушно для самого себя замолчал. Трубецкой сидел, придерживая его в руках, будто баюкая, и смотрел на деревяшки, из которых был наспех сколочен помост. Подождав достаточно времени, он поднялся; они оба встали в полный рост, уместившись между свисающими серыми мешками, и не спешили покидать эшафот. — Как вам удалось? — спросил Рылеев. И Трубецкой, поджимая губы, объяснил: про упырей; про устройство миропорядка с другой, извращенной стороны, не знакомой ни Рылееву, ни самому императору; про собственную личину, с которой он давно уже сросся; про собственное решение, своевольное и тайное, прибыть сюда в безлюдный час ради глупейшего из преступлений. Рылеев слушал внимательно, распахнув глаза, и неверие сменилось в них ошеломлением, когда Трубецкой раскрыл рот, демонстрируя удлиненные клыки, и показал распоротую руку. — Но вы можете… и других… Каховского, Бестужева-Рюмина… — пролепетал Рылеев, едва Трубецкой закончил. — Рискованно, — только возразил он. — Я рискую и тем, что принял решение вызволить вас; повлиять на большее я, увы, не в силах. Он увидел эту эмоцию во взгляде Рылеева — он знал, что тот хотел, но не решился, сказать. «Трус». — Ведь увидят, что тело пропало, — осознал Рылеев вместо этого и растерянно поглядел вниз — на веревки, мешок и табличку с собственным именем. — С этим все уже решено, — покачал головой Трубецкой. Рылеев смотрел теперь на него — совершенно неверяще. — Почему… почему? — прошептал он. — Почему вы? — вскинул брови Трубецкой и дернул уголком губ. — Или почему — я? — И это, и второе, — попросил Рылеев. Трубецкой вновь покачал головой и улыбнулся одними только губами: — Считайте это услугой от старого друга. Моим с вами прощанием. Последним, припечатывающе широким жестом с его стороны — данью уважения тому, какими они когда-то были себе и друг другу. Рылеев натянуто улыбнулся в ответ — и тихо, нервно рассмеялся, держа глаза широко раскрытыми. — Что же, я теперь — ваш червяк? На его кудри пал редкий солнечный луч. — Вы вольны делать, что вздумается. Я не собираюсь препятствовать: наши пути, полагаю, больше и не пересекутся. — Вы не можете… подложить один смертный приговор поверх другого, — прошептал Рылеев. В его голосе, помимо обреченности, сквозило что-то больное, еще не расцветшее, только набирающее силу. Что-то, что могло бы смести собою все подчистую и развалиться на части, едва с кострища подует ветер. Трубецкой не обратил на это никакого внимания. — Вы того, пожалуй, стоите. Он смотрел в сторону Невы, не оборачиваясь больше; его долг здесь был исполнен. — Неподалеку оставлен без сознания караул, — сообщил он погодя, — нетронутый. Попробуйте испить одного из них — только не досуха. Позже они очнутся и забудут о произошедшем. Он махнул рукой в нужную сторону; Рылеев смотрел в том направлении не больше секунды. — Уезжайте из столицы, — посоветовал Трубецкой. — На первое время это будет необходимой мерой. Лучше осядьте где-нибудь заграницей, найдите друзей из наших, кто осведомлен. — Из наших, — прошептал Рылеев с непонятным чувством. — Смените имя, — продолжил Трубецкой, — придумайте легенду, родину и родственников. Семью вам больше не увидеть; они вас узнают и все испортят. На это я повлиять не в силах — извините. — А вы… что вы? — только спросил Рылеев. И тогда Трубецкой, раздумывающий о том, все ли объяснил, расслышал в его голосе жалостность, от которой ему вдруг стало неожиданно мерзко. — Я приговорен к ссылке. — Вы можете бежать. — Могу. Рылеев снова нервно усмехнулся. — Все-таки трус. Трубецкой улыбнулся. — Да будет так. — Трус, — повторил Рылеев. — Трус и подлец. Аристократ! Вы, быть может, и не способны всех поднять, — и он указал на висельников, повышая голос, — быть может, и повести за собой не сможете, а только и читать, как кому быть. Но я висел здесь не за этим, верите ли вы? — он засмеялся и сверкнул глазами. — С революцией вам ничего не сделать. Наш брат вернется; вернется образованнее, умнее, подкованнее; мы найдем семя, какое надо будет сажать. Я лично найду, — он прозвучал угрожающе, — раз вы были так ко мне снисходительны, что предпочли бросить помилование в лицо, как перчатку. Я найду, и вы посмотрите мне тогда в глаза и признаетесь все-таки в том, что были все это время трусом, глупцом и аристократом. — У вас на это времени довольно, — меланхолично ответил Трубецкой, — извольте лишь не осведомлять меня потом известиями о том, проросло ли. — Просите от вас отказаться, — гаркнул Рылеев через смех в ответ, набирая в грудь воздуху. Кажется, он шатался от голода и бессилия. — Вам нужна кровь. — Кровь, — повторил Рылеев. — Да, нужна кровь. Мы еще пустим крови. С вами. Без вас бы и тоже можно… но нет, мы — с вами. Я еще не знаю, как — не могу знать; но мы пустим, пустим… — Разве что друг другу, — миролюбиво ответил Трубецкой, развернулся и зашагал, хлюпая по грязи сапогами, прочь. Он не спорил, не оборачивался, не прощался. Так заходило чье-то солнце, обещая — само того не зная — непременно вернуться снова.