Кровью и солью

      Ханагаки Такемичи заметил это случайно, пока стриг ногти на ногах. Его ступни стали серебряными. И он не мог понять, что это такое.       Серебристое покрытие никак не смывалось, а через время и вовсе разрослось, забирая пальцы ног с пяткой. Попытки узнать, что же с ним происходит, привели к тому, что парень принял это за заболевание, схожее с ростом цветов внутри тела. Только вот было непонятно, почему это началось: он любил Хинату, Хината любила его. Никакой измены, никакого предательства. Но всё равно посеребрение продолжало разрастаться, захватывая всё больше участков на теле. Теперь оно перешло и на ладони, начиная с кончиков пальцев.       Такемичи начал носить перчатки.       И больше закрытой одежды, даже в жару.       Ханма Шуджи не нравился ему со всех сторон, кроме внешности. Очень уж она была необычная. Нет, сам парень был обычным азиатом, пусть и нестандартно высоким, но дело было в его… косметике? В том, что он не стеснялся наносить макияж и выходить с ним на публику. От глаз Ханмы расходились золотые кляксы, чем-то напоминающие женские тени, но всё равно складывалось ощущение, будто именно что краской из золота с кисти попало. Без растушёвки: невероятно насыщенный цвет. От этой позолоты взгляд был намного выразительней, чем мог бы. И оттого вызывал внутри странный отклик. Такемичи от него… было не по себе.       Он долго присматривался к этому человеку, но дистанцию держал приличную, считая врагом. И первое время данный ярлык действительно помогал, глуша интерес прочего толка.       А потом Такемичи увидел золотые разводы на предплечьях, скрываемых бóльшую часть времени длинными рукавами. И внутри что-то щёлкнуло. Словно шестерёнка в механизме наконец встала на место, запустив отлаженную работу всего аппарата. Он показал Ханме свои руки, спрашивая, не знает ли тот, что это за безобразие, раз у него нечто похожее. И тот долго с вниманием разглядывал их, оценивая масштаб бедствия. Хмыкнул, невесело так, и ответил, чем огорошил спросившего, уже решившего, будто тот и сам ни черта не смыслит в увиденном.       Это не болезнь — это проклятие.       Облегчение от понимания, что у данной проблемы имеется наименование, а потому не всё так уж плохо, дальше всё больше переходило в страх, а из него, по мере услышанного, и в ужас. Завершившийся всепоглощающей безысходностью.       Такая вещь появляется лишь у потомков богов. И является напоминанием о том, что боги должны быть лишены никчёмных человеческих чувств, иначе судьба покарает их за проявленние слабости к вещам столь низменным, что о них и думать должно быть постыдно. У кого-то это может рано или поздно проявиться, приводя тело к весьма заметным изменениям внешности, а кто-то даже не будет подозревать, что у него есть такая особенность, прожив, счастливчиком, жизнь без столь отягощающих обстоятельств.       Им с Такемичи, как можно заметить, не повезло. Они так или иначе позволили себе слишком яркие эмоции, недопустимые для высших существ. И теперь обязаны расплатиться за грех.       — Слишком яркие эмоции? — Такемичи не мог принять всё свалившееся на голову за один присест. Лицо его было растерянным. Жалким. Ханма совсем капельку ему посочувствовал: сам когда-то прошёл все стадии от отрицания до принятия, катаясь меж ними в истериках с разбиванием кулаков и ни в чём не повинной мебели по нескольку раз. Смириться с такой участью будет ох как непросто. — Любовь?       Но это слово выбило из головы весь настрой драмы. Ханма рассмеялся, звонко и искренне, говоря Такемичи, что тот слишком уж романтичный. Невинный сладенький мальчик, жертва пропаганды важности межличностных отношений спектра сказочно-розовой страсти и свадебных бубенцов. Ох, юморист!       Нет. Это значило, что кто-то сильно впечатлил Такемичи. Настолько, что буквально разделил жизнь пацана на «до» и «после».       — Кстати, Майки тоже потомок богов, — хмыкнул Ханма во время беседы. — По глазам и ненормальной силе это легко можно понять. Но он пока держится: за все годы прожитой в этот раз жизни ничто не произвело на него столь сильное впечатление, чтоб подставлять голову под топор из проклятья.       — А как же смерть брата? — в удивлении вскинулся Такемичи. Майки-кун ведь так горевал после его гибели. Даже стал видеть чужой призрак в лице Такемичи, обращаясь к нему иногда не так, как им следовало разговаривать с их-то разницей в иерархии.       Но на замечание Ханма помотал головой. Нет, это повлияло на него по-другому. Для активации проклятья кто-то им подобный должен испытать яркое чувство приятного спектра. Если же это что-то, что причиняет боль, развитие идёт по другому сценарию. Потомка затягивает во тьму. Сначала она поглотит его плоть, а потом и всю душу, закусив напоследок отчаянием тех, кто будет поблизости. Такой потомок богов становился опасен для хрупкого общества из людей, а потому тем стоило бы держаться подальше, но, как ни прискорбно, а именно этих созданий чаще всего назначали в лидеры, доверяли секреты государственной важности, шли за ними и отдавали жизнь добровольно. Слишком уж могучим тьма вылепливала носителя, прежде чем забрать у него всё. От их с Такемичи случая никому, кроме них самих, дурно не сделается, но вот то, какая участь их ожидает говорить… тяжело. Пусть с недавнего времени Ханма и стал считать подобный вид смерти довольно красивым.       — Мы с тобой превратимся в статуи, — он поднял взгляд на заходящее солнце, любуясь. — Я в золотую, ты — серебряную.       — Статуи?!       Рано или поздно металл скуёт их тела, поглотив, отчего они застынут навсегда, прекратив своё существование. И будут столь же прекрасны, сколь настоящие статуи на колоннах, храмах, фонтанах и прочих строениях. Изящное завершение жизни для смертного. Эстетически привлекательное. Если уж не сказать, богоугодные, учитывая кто пожелал видеть его таковым.       — И это никак нельзя предотвратить?       Ханма, склонив голову в лёгком кивке, улыбнулся.       — Никак.       — И тебя это не пугает?       Страх неизбежного глуп. Закономерен по первости, но отдаваться ему целиком? Нет уж, увольте.       — Раньше жизнь казалась мне настолько скучной, что жить не хотелось вовсе. Именно тогда я встретил человека, показавшего мне множество ярких красок. И именно он поселил в моей груди это чувство ничем не замутнённого восхищения. Если цена тому моя смерть, то, что ж… я не против. В конце концов лучше так, чем в какой-то момент вновь начать уныло существовать. Яркий финал: лучший финал!       Такемичи чувствовал от чужих слов одно лишь отчаяние. Он не хотел умирать, не хотел становиться статуей (даже очень красивой). Он хотел продолжить жить вместе со всеми, дышать с дорогими людьми одним воздухом, делить светлые воспоминания напополам, общаться, встречаться, кутить!.. Даже если бы в какой-то момент это превратилось в серые будни, встречи сократились до минимума, и каждый пошёл бы своей дорогой, взрослея по-своему — это было ему куда предпочтительней, чем обратиться к кусок драгметалла.       Ханма заметил его гнетущее состояние и с удивительным для их враждебного положения дружелюбием растрепал пятернёй волосы.       — Не кисни, шкет, всё не так и ужасно, как тебе сейчас кажется. Улыбнись, — он провёл большим пальцем от губ Такемичи к щеке, оставляя золотой след. — Тебе всё ещё ничего не мешает прожить свою жизнь так, как ты хочешь, пусть она и получится короче, чем у иных смертных.       Такемичи коснулся того места, где ощутил пальцы, и заметил на руке частички золотой пыли. Настроение всё ещё было испорчено, и потому он мазнул уже своими пальцами по щеке Шуджи, также оставляя за собой след. В отместку.       Ханме такое поведение показалось забавным. Схватив Такемичи, он принялся пачкать его своим золотом, наблюдая за тем, как парень сердится всё больше, отвечая ляпами серебристых ладоней.       Возня окончилась только тогда, когда Ханме наконец удалось окончательно повалить обессиленного внезапным столкновением неравных сих Такемичи. Тот устало прикрыл глаза, позволив себе отрешиться от мира. И ушёл в мысли, раз уж первая волна гнева и паники схлынула, и ничто ему больше не мешало подумать. Да, он не хотел умирать. Он мог проклинать то, из-за чего он теперь превращается в кусок драгоценного металла. Но что это изменит? Дело сделано. Печать сломана. Процессы запущены. Теперь остаётся лишь смириться и идти дальше с новой информацией о себе. Пусть и не самой приятной окраски.       Окраски… да. Ханма прав: жизнь теперь заиграет вообще по-другому.       После того случая они стали общаться больше. Такемичи нужна была поддержка, а Ханма попросту не был против компании посеребрённого соловья.       Такемичи рассказывал о том, как его спас Майки. Ханма рассказал о своей встрече с Кисаки. Иные темы находились не сразу, а эти будто бы сами прыгали на язык, заставляя с первых же нот общения рвать рубашку, обнажая трепетно бьющееся в груди сердце. Обозначая свои слабости. Выставляя напоказ самое сокровенное.       Такемичи с удивлением для себя отметил, что пачкать они с Ханмой могут только друг друга: ни на что или кого другого позолота и серебро не ложились, даже при сильном нажатии и намеренном трении кожа о кожу. Словно они, как больные кистозным фиброзом, могли заразить только друг друга.       Ханма показал ему все кляксы на своём теле, и уже вместе они разыскали подобные на теле самого Такемичи. Парень без стеснения лапал его, вертя как игрушку и заглядывая в такие места, что лицо, до которого уже добралась парня пятен, становилось ещё и пурпурным. Оказывается, у него позади, прямо под волосами, потянулась серебряная волна вниз до самых лопаток. Словно его облили в том месте краской. Три неровных пятна спрятались непосредственно в волосах. И одна капелька интимно умостилась на краю сфинктера, будто родинка. Вторая зараза обнаружила себя под мошонкой. Как Такемичи не помер прямо там от стыда в момент, когда Ханма показательно ткнул пальцами в каждую, чтобы гном достоверно их местоположение знал, он понятия не имел. Больше в тот день его интересовал ответ на вопрос, как в своё время вертелся волчком перед зеркалом Ханма, рассматривая себя в мельчайших подробностях от и до. Обнаружить позолоту на члене — это, конечно, плёвое дело. Но прямо под задницей?..       Общее ненастье сближает.       Дабы бороться с подавленным состоянием Такемичи, в один особо солнечный день Ханма вылил на него целое ведро краски. Обычной. Густой. Глянцево-маслянистой. Тот визжал, кричал и ругался, на чём свет стоит, но позже с интересом себя разглядывал. Оказалось, весёлый придурок и для себя ведро заготовил. Специально для использования Такемичи, на случай, если тот решит отомстить.       Тот и решил. Но обливал Ханму более осторожно, испытывая странный трепет внутри, когда высокий человек встал перед ним на колени, подставляя лицо. Его Такемичи залил полностью, не обойдя стороной ни рот, ни глаза. Следил, как жидкое золото стекает на шею. На грудь. Как переходит с плечей на руки. Как с тех ручейки утекают к коленям и образуют лужицы вокруг ног. Это было… красиво. Красивей, чем его слипшиеся от вязкого серебра волосы, полностью покрашенная спина и штаны от коленей и ниже (краску Ханма на него бахнул, когда парень спокойно себе сидел у дороги). Стояли теперь оба, как будто и правда статуи. Только вместо ткани из шёлка по губам, закрывая лицо, и телам струилась она — смерть. Как-то так они и будут выглядеть в будущем?       Что Ханма задумал? Провести пробные похороны при жизни? Наглядно показать, что это в самом деле не страшно? Продемонстрировать Такемичи своё видение прекрасного в их скором забвении?       Он не знал точно, но… долго рассматривал парня, примеряясь к открывшейся перспективе, а потом руки, как примагниченные, сами собой потянулись к его волосам, испачканным в золоте, чтобы оставить на них и серебро. Жидкая смерть охотно смешала первое со вторым.       Хмыканье Ханмы было странным и низким. Вытянув, как в замедленной съёмке, руки из золота, он перетащил Такемичи себе на колени, прислоняя их грудь к груди. Пачкая и пачкаясь ещё сильнее. Размазывая краску по рукам и лицу. Чужой шее. Загривку. Пока Такемичи следил за его действиями, как заворожённый. Пока дыхание обоих чуть сбилось, стоило пальцу черкнуть золотом по губам серебра.       — Как думаешь, потомками каких богов мы можем быть? — спросил Такемичи, смотря, как золотые и серебряные пальцы переплетаются, чтобы потом распасться и продолжить скользить в странном, одним им понятном, танце по коже.       Слышать свой собственный голос сейчас было… странным. Тон был каким-то обманчиво тихим. Особенно подозрительным.       — А по моему прозвищу не понятно? — вопросом на вопрос дал ответ тот, зализывая посеребрённые волосы парню у себя на коленях.       — Бог Смерти, — Такемичи ответно провёл по его губам большим пальцем. — Но что насчёт меня?       Ханма отодвинул чужую руку, смазывая своей лишнюю краску с губ. Лишнюю. Лишнюю для чего?       — Есть предположения? — спросил он, прижимая парня к себе ближе.       Такемичи отрицательно качнул головой, сделав это с большим промедлением. Зрачки парня ширились, как и чужая ухмылка.       — Тогда узнаем после смерти.       — После смерти?       Тёплая от краски, от солнца, от жара внутри ладонь провела по щеке гнома, туманя и путая мысли. Задержалась на линии челюсти. Заправила ещё одну прядь за ухо, полностью открывая лицо.       — Когда мы станем произведениями искусства, те частички нас, что принадлежат тому или иному богу, вернутся к нему. Словно недостающие кусочки пазла встанут на место. Тогда и поймёшь, — он приближался совсем на чуть-чуть после каждого своего слова, лаская в самых последних дыханием кожу, — кровь какого бога течёт внутри тебя.       Точку в беседе поставил сам Такемичи, завершив начатое с толикой всхлипа.       Определённо – Ханма смог отвлечь его от дурных мыслей, полностью заполняя разум другими. Приятными. Томными. Жаждущими.       На протяжении следующих десяти лет они с нотками фатализма наблюдали за тем, как постепенно красивые пятна, разрастаясь и множась, заполняют собой тела второй половинки, превращаясь то тут, то там в одно сплошное золото и серебро. Члены по крупицам теряли подвижность. Суставы стали разгибаться лишь через раз. Глаза нет нет да блекли при свете дня, пугая случайных свидетелей своим матовым безразличием к блеску.       Не менялась только душа.       Первым ушёл Шуджи, как они оба и думали. Такемичи понял, что произошло, когда рука, обнимающая его талию, значительно потяжелела.       Застыла и обмерла.       Тогда он отложил в сторону ноутбук, за которым работал, выполняя просьбу Коко, и принялся с нежностью провожать того, с кем сумел сблизиться на фоне общей проблемы.       Слёз больше не было.       Только сердце сковала тоска.       Рука поглаживала золотую скульптуру по голове со всем, доступным ей, трепетом, замерев лишь через пару часов.       Такемичи тепло улыбнулся в последний раз.       И застыл.       Как и Шуджи.       На века.       Вместе.       Этим же днём, когда Ханагаки Такемичи и Ханма Шуджи так и не явились на собрание верхушки Тосвы, отправившиеся искать недостачу, нашли их в постели.       Застывших в спокойной вечности на двоих.       Бог Смерти, наблюдавший за скульптурами всё то время, пока их не нашли, наконец поднялся из кресла и подошёл к своему товарищу, разглядывающему взволнованного человека со светлыми волосами и глазами, всё больше напоминавшими тьмой Саму Бездну.       — Думаю, — заявил он, — вопрос о том, что за божество предо мной, отпадает.       Пальцы сами собой потянулись к чужим волосам, заструившимся шёлком при повороте из-за плеча на спину.       — Наши воплощения и в этот раз сошлись, — яркие глаза цвета тёмного моря смотрели на Бога Смерти со смесью заботы и беспокойства.       — Время и Смерть всегда идут рука об руку друг с другом, — развёл руками Бог Смерти, приобнимая товарища за плечо. Прядь, поднесённая к лукавой улыбке, отозвалась мягким внутренним светом, будто Бог Смерти зажёг под ней лапку. Как всегда, думал он, приятный вид от чужого смущения. — Сколько бы перерождений мы с тобой не прошли.       Высвободив часть волос из захвата, Бог Времени сам положил ладонь на чужую, поглаживая длинные пальцы. С переливами золота.       — Ты был уверен, что мы потомки нас самих, а не воплощения, — столь интимная ласка коснулась чужого плеча, что Смерть не мог не прижать Жизнь к себе ближе. Щека ещё раз потёрлась о грубую ткань. Ей же досталась честь запечатлеть на себе поцелуй, драгоценнее которого не сыскать. — Глупая Смерть.       — В этом теле у меня не было возможности собрать информацию в полной мере. Тем более, что в мире смертных бытует именно что такой вариант нашей истории. Чтобы узнать наверняка, и ответить тебе правдой, мне пришлось бы умереть и воскреснуть. А это, как сам понимаешь, для нас попросту невозможно. Этот путь пролегает только в одну сторону.       Бог Времени мимолётно приподнял уголки губ в слабой улыбке. Живость в чужой речи пришлась ему по сердцу. Ещё не прошло достаточно для того, чтобы возлюбленный охладел лицом, оскудел в выражениях и вернулся к изначальной задумке причитающейся ему личности. Но даже случись это в следующий же миг… он любил бы его.       Ведь когда-то он полюбил его настоящего именно таковым.       Мертвенно не живым Богом Смерти.       Много-много отсчётов их смертных жизней назад.       — Куда теперь затянет наши души?       — Если бы я знал, я был бы Богом чего-то бóльшего, нежели Смерти.       Бог Времени спокойно кивнул на такой ответ. И вопросительно приподнял с чужого плеча голову.       — Пошли? У нас много работы.       — С тобой любая работа становится удовольствием, — по-человечески живу ему подмигнул Бог Смерти, переплетая пальцы с возлюбленным.       Время, привыкшее за десять лет к подобным подкатам, беззлобно закатило глаза и повело Смерть подальше от скорби пока-ещё-смертного в комнате гибели его личного голубоглазого мира.