MIASMA

— Так, на сегодня закончили. Голос Сондыка, отточенный и тяжелый, как булыжник, рухнул в внезапно наступившую тишину зала, давя последние сбивчивые вздохи. Воздух, густой от пота и усилия, застыл, впитав в себя эхо последних аккордов. Сондык стоял посреди зала, неподвижный, как скала. Его взгляд, как лезвие, медленно резал вымотанные, блестящие от влаги лица. Он был центром этого мира. Его неоспоримым законом. — Чимин. Имя обожгло тишину, заставив кожу танцоров покрыться мурашками. Учитель выдержал паузу, давая обращению вес. Его глаза впились в юношу у стены — тот стоял, ссутулившись, пытаясь отдышаться. — Я рад, что ты наконец собрался и показал, на что способен. По-настоящему. По залу, где похвала Сондыка ценилась на вес крови, пополз едкий шепот зависти. Чимин коротко кивнул. Его лицо осталось каменной маской. Ни тени благодарности. Ни проблеска гордости. Похвала Сондыка была горькой иронией: учитель восхищался яростью, не ведая ее источника. Он видел огонь в движениях, но не знал, что это горит его собственная душа. Душа, которую Чимин в отчаянии швырнул в танец. Он не просто танцевал — он исторгал из себя остатки жизни, превращая память о тех руках в резкий бросок, а тиски ужаса — в мощное, сокрушительное движение. И именно это безжалостное самоистребление, эта готовность сжечь себя дотла на алтаре хореографии были приняты за высшее мастерство. Затем Сондык повернулся ко всем, его взгляд, тяжёлый и приземляющий, обвел зал. — Не забываем, что на следующей неделе будут первые отборочные. Он произнёс это с такой интонацией, будто объявлял о начале военных действий. — Поэтому никаких вольностей. Никаких ночных гулянок, никакого алкоголя, никакой пищи, которая превращает ваши тела в жирных свиней. Я хочу, чтобы этот зал стал для вас домом. Вашим храмом, вашей крепостью и вашей тюрьмой. Понятно? В воздухе повисло единодушное «понятно». Сондык удовлетворенно кивнул. — А сейчас все свободны. Словно по мановению волшебной палочки, зал ожил, наполнился гулом голосов, смехом, звуками расстегивающихся сумок. Напряжение спало, уступая место предвкушению вечера. К Чимину, как буря, подлетел Енджун, его лицо сияло беззаботной улыбкой. — Чим, пойдешь сегодня к Сану отмечать? — выпалил он, хватая друга за плечо. — Говорят, он закупился так, что хватит на весь курс! Чимин медленно, будто сквозь вату, достал из кармана телефон, посмотрел на экран, хотя никаких новых уведомлений там не было. Это был просто жест, дающий ему лишнюю секунду на формулировку отказа. — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, без интонаций. — Я сегодня обещал встретиться с другом. Иди без меня. Енджун на мгновение надул губы, изображая преувеличенное разочарование, но его природный оптимизм тут же взял верх. — Ладно. Но если я сегодня ввернусь слишком пьяным, — он приложил тыльную сторону ладони ко лбу с наигранной драматургией, — то пожалуйста, убей меня. Ещё один отходняк я не переживу. Чимин посмотрел на друга. Смотрел на это беззаботное, открытое лицо. На глаза, в которых плескалось настоящее, неомрачённое веселье. И в этот момент он с пронзительной, почти физической болью осознал ту пропасть, что легла между ними. Он понимал, как много у него отняли. Украли. Вырвали с мясом и костьми. Он больше не чувствовал в себе ни единой клеточки, способной радоваться так же просто и искренне. Каждый день, с того самого утра, он просыпался с одной-единственной, навязчивой мыслью, тихой и неумолимой, как капелька воды, точащая камень. Он хотел умереть. Но он понимал, что даже этого последнего, отчаянного выбора у него нет. Он не мог нанести своей матери, своему отцу, Юнги… такую рану. И пока в его изломанном теле хватало сил подниматься с постели, он будет стараться существовать. Он будет заниматься до изнеможения, пока мышцы не будут гореть огнём, а сознание не отключится. Он будет делать что угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать. — Я положу тебе несколько таблеток от похмелья на тумбочку, — с тихой, почти нежной усталостью произнёс Чимин. В его голосе не было раздражения, лишь какая-то бесконечная, утомлённая покорность. — Ты лучший, Чим! — Енджун радостно хлопнул его по спине, уже мысленно находясь в шумной компании друзей, и, подпрыгивая, помчался к выходу, оставив Чимина в одиночестве. Танцевальный зал опустел. Гулкие шаги затихли, смех растворился за дверью. Остался лишь запах пота и приглушенный гул города за большими окнами, в которые уже смотрелись сумерки. Чимин медленно, будто нехотя, подошел к огромному, во всю стену, зеркалу. Оно было его главным судьёй и самым беспощадным свидетелем. Он остановился перед своим отражением. Смотрел на себя. На свое лицо, на котором, несмотря на румянец, вызванный недавней нагрузкой, проступали сквозь кожу, как зловещие тени, синяки под глазами — неизменные спутники бессонных ночей. Он видел все те же знакомые черты: разрез глаз, линию бровей, форму губ. Но он больше не видел себя. Тот парень, что смотрел на него из глубины зеркала, был чужим. Его глаза были не его глазами. В них не было огня, не было жизни, не было того озорного блеска, что ловил на себе восхищенные взгляды. Они были плоскими, пустыми, как два кусочка потухшего угля. Он видел лишь кусок мяса, который истерзали дикие животные. Оболочку, которую осквернили, изуродовали и выбросили обратно, велев жить с этим. Память, коварная и безжалостная, тут же подкинула ему картинку. Он помнил свое тело после той ночи. Помнил, как стоял под ледяным душем, дрожа от шока и отвращения, и смотрел на себя. Ничего отвратительнее, более чудовищного и грязного, он в жизни не видел. На нем не было живого места. Фиолетовые, багровые, синие пятна — следы грубых рук, которые держали его. Кровавые ссадины, отпечатки зубов, оставленные с какой-то нечеловеческой, хищной жадностью. «Его хотели съесть?» — пронеслось тогда в его голове, обезумевшей от ужаса. Это точно не могли быть люди. Существа, способные на такое, не могут могут быть людьми. Но он помнил их. Помнил, что их было двое. Два парня, чьи силуэты отпечатались в сознании нечеткими тенями. И они точно, увы, выглядели как люди. Обычные молодые люди. И ему так отчаянно, так яростно хотелось вспомнить их до мельчайших деталей. Выцепить из клубка ужаса каждую черту, каждую родинку, каждое слово, сорвавшееся с их губ. Вспомнить имена. Он так сильно, до боли в сжатых кулаках, хотел, чтобы они понесли наказание. Чтобы возмездие настигло их и превратило в такой же жалкий, разбитый сосуд боли, каким стал он. Но в этом мире, как он теперь понял с жестокой, бесповоротной ясностью, не было справедливости. Не было высшего закона, который карает зло и защищает невинных. Была лишь случайность, грубая сила и всепоглощающая, равнодушная жестокость. Сильные отнимали у слабых, а слабые были вынуждены молчать, зализывая раны, притворяясь, что ничего не случилось, просто чтобы выжить в этом абсурдном, безумном мире. В кармане завибрировал телефон, вырывая его из плена кошмарных воспоминаний. Он медленно достал его. На экране горело имя: «Юнги». Его хен. Его опора и единственный человек, чье спокойствие он был готов защищать даже ценой самого себя. Чимин прочитал сообщение. Юнги, с присущей ему осторожностью, предлагал прийти посмотреть кино. «Просто поболтать, отвлечься», — писал он. Но Чимин знал. Он знал истинную причину этого приглашения. Юнги не хотел «посмотреть кино». Он хотел убедиться, что его младший братик, его Чимин, не решится свести счеты с жизнью в ближайшие выходные. Он чувствовал это по каждому осторожному слову, по каждому взгляду, полному непроизнесенной жалости и страха. И Чимин, не раздумывая, ответил: «Да, конечно. Во сколько?» Он согласился. Он соглашался на все эти прогулки, походы в кафе, неловкие попытки разговора «за жизнь». Он делал это, потому что хотел снять с Юнги этот тяжкий, невидимый груз постоянной тревоги. Он хотел, чтобы его хен смог, наконец, выдохнуть и жить своей, нормальной жизнью. И если для этого нужно было притворяться — притворяться, что он в порядке, что раны потихоньку затягиваются, — он будет притворяться. Он будет улыбаться в ответ на шутки, будет кивать на рассказы о работе. Он отыграет свою роль до конца. Потому что он очень хотел, чтобы Юнги наконец смог быть счастливым. Он ещё раз посмотрел на своё отражение в зеркале. На этого незнакомца с пустыми глазами. Потом глубоко, с усилием вдохнул, расправил плечи — автоматический жест, — повернулся и пошёл к выходу. Ему предстояло встретиться с хёном. Ему предстояло сыграть самый сложный танец в своей жизни. Танец под названием «Жизнь продолжается». Чимин вышел на улицу, и его обдало влажным, прохладным воздухом начинающегося вечера. Город жил своей обычной, шумной жизнью: гул машин, отдаленный гул метро, смех проходящей мимо компании девушек. Мир крутился с прежней скоростью. Он натянул капюшон, засунул руки в карманы и пошел, не разбирая дороги, просто чтобы двигаться, чтобы физическое движение хоть как-то заглушало движение мыслей, неумолимо ползущих в одну и ту же темную сторону. Дорога до дома Юнги заняла не больше двадцати минут. Чимин стоял у знакомой двери, секунду колеблясь, собираясь с силами. Затем он сделал глубокий вдох, на его лице появилось слабое, натянутое подобие улыбки, и он нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти мгновенно, словно Юнги стоял за ней и ждал. — Чимин-а, заходи же, — он отступил, пропуская младшего внутрь. — Я как раз пиццу заказал, с двойным сыром, твою любимую. — Спасибо, хен, — голос Чимина прозвучал почти нормально, лишь чуть более монотонно, чем нужно. Он снял кроссовки и аккуратно поставил их у стены. Квартира Юнги была его крепостью: уютный полумрак, приглушенный свет торшера. Здесь было безопасно. И именно это ощущение безопасности было для Чимина самым мучительным. Оно обнажало всю глубину его фальши. — Что будем смотреть? — Чимин прошел в гостиную и опустился на диван, подобрав под себя ноги. Жест, который Юнги всегда ассоциировал с его детством. — Не знаю, выбирай ты, — Юнги сел рядом, но не вплотную, оставляя ему пространство. Он всегда теперь оставлял ему пространство. — Мне все равно. Главное — компания. Они выбрали какой-то старый, заезженный комедийный сериал. На экране актеры кривлялись, падали, попадали в нелепые ситуации, и закадровый смех настойчиво предлагал присоединиться. Юнги изредка тихо посмеивался. Чимин сидел неподвижно, уставившись в экран, но не видя его. Он следил за сюжетом через силу, пытаясь понять, где здесь смешное. Он откусил кусок пиццы. Расплавленный сыр потянулся нитями. Еще недавно это простое удовольствие вызывало у него детский восторг. Сейчас безвкусная масса казалась ему воском. Он жевал и глотал механически, потому что так было надо. Потому что Юнги смотрел на него краем глаза, проверяя, ест ли он. — Как тренировка? — спросил Юнги, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально небрежно. — Нормально. — Сондык не очень допекал? — Нет. Даже похвалил. Юнги повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула настоящая, живая радость. — Правда? Вот это да! Чимин-а, это же прекрасно! Я же говорил, что у тебя все получается... И тут Юнги замолчал, улыбка медленно сползла с его лица. Он смотрел не в глаза Чимину, а чуть ниже, на его щеки. Чимин моргнул, не понимая, почему взгляд хëна стал таким пристальным и почему картинка на экране вдруг поплыла, расплылась в мутное пятно. Он почувствовал странную влагу на коже, прохладную и соленую на вкус, когда капля скатилась к уголку его губ. Он поднял руку, коснулся своих щек кончиками пальцев. Они были мокрыми. Совершенно мокрыми. И слезы все текли и текли сами по себе, тихие, беззвучные, без единой судороги в горле, будто где-то внутри лопнула тонкая, невидимая плотина. Он не рыдал. Он просто плакал, сидя с совершенно неподвижным, каменным лицом, уставившись в пространство перед собой, пока горячие струйки оставляли на его коже влажные, блестящие дорожки. Юнги застыл. Он видел, как слезы беззвучно катятся по неподвижному лицу Чимина, и его собственное сердце сжалось в ледяной ком. Это не была истерика, от которой можно было бы отшатнуться в панике. Это было нечто худшее — тихое, безудержное истекание души. — Чимин-а... — его голос сорвался на шепот, хриплый от нахлынувшего сострадания. Чимин медленно провел тыльной стороной ладони по щекам, смазывая влагу в грязные полосы. — Прости, — его голос прозвучал глухо, без интонаций. — Это... это просто от усталости. С тренировки. Он солгал. Они оба знали, что это ложь. Но Юнги с жадностью ухватился за этот спасательный круг. — Конечно, — поспешно кивнул он, отводя взгляд. — Я понимаю. Ты очень выкладываешься. Хочешь чаю? Чимин молча кивнул, глядя на свои колени. Юнги вскочил с дивана и почти побежал на кухню, давая им обоим передышку. Пока Юнги хлопотал на кухне, Чимин снова погрузился в себя. Эти слезы стали для него неожиданностью. Он был уверен, что сможет скрыть свою боль — его самая важная роль. Он выстроил прочную стену, но одна неосторожная похвала пробила в ней брешь. Теперь предстояло срочно чинить оборону. Юнги вернулся с двумя кружками дымящегося чая. Он осторожно поставил одну перед Чимином и сел на прежнее место, но теперь ближе, почти касаясь его плечом. — Держи. Там ромашка, успокаивает. Чимин взял кружку. Тепло обожгло его закоченевшие пальцы. Он поднес ее к лицу, вдохнул пар, надеясь, что он смоет следы предательских слез. — Спасибо, — снова пробормотал он. — Знаешь... — начал Юнги, глядя в свою кружку.— Ты не обязан быть сильным. Всегда. Понимаешь? Чимин ничего не ответил. Он сжал кружку так, что пальцы побелели. — Я... я не могу даже представить, что ты чувствуешь, — продолжил Юнги, его голос дрогнул. — И я не буду притворяться, что понимаю. Но я здесь. Всегда. Даже если ты просто будешь сидеть и молчать. Даже если захочешь кричать. Я здесь. Эти слова, такие простые и искренние, обожгли Чимина сильнее, чем любой упрек. Они давили на него невыносимой тяжестью. Потому что он знал: Юнги говорит правду. Он будет рядом. И мысль о том, что из-за него его сильный, умный хён будет прикован к его собственному личному аду, была невыносима. «Уйди», — прошептал внутри него какой-то голос. «Оставь меня. Будь счастлив». Но он не мог этого сказать вслух. Вместо этого он сделал маленький глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, вернув его к реальности. — Я знаю, хен, — наконец выдавил он. — Спасибо. И... прости за это. — Не извиняйся, — резко сказал Юнги. — Никогда не извиняйся за это. Слышишь? Чимин снова кивнул. Он поставил кружку на стол. Эмоциональная буря прошла, оставив после себя вымерзшую пустыню усталости. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным. — Я, наверное, пойду, — тихо сказал он. — Устал. Юнги хотел возразить, но увидел его лицо — серое, с подтекшими глазами, маску полного истощения — и понял, что сейчас его нужно отпустить. — Хорошо. Дойдешь нормально? — Да. Не волнуйся. Он поднялся с дивана. Его тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Он дошёл до прихожей, молча надел кроссовки. Юнги стоял рядом и молча смотрел на него, и Чимин чувствовал этот взгляд на себе — тяжелый, полный любви, которую он был не в силах принять. — Чимин-а, — снова позвал его Юнги, когда тот уже взялся за ручку двери. Чимин обернулся. В глазах Юнги стояло что-то серьезное, почти суровое. — Я тебя люблю. Запомни это. Губы Чимина дрогнули, пытаясь изобразить что-то вроде улыбки. Получилась жалкая, искривленная гримаса. — Я тоже. Он вышел на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отсекая его от островка тепла. Он спустился вниз, вышел на улицу. Ночь была холодной и ветреной. Он засунул руки в карманы и пошёл, не разбирая дороги, чувствуя, как пустота внутри него снова наполняется знакомым, неумолимым гулом. Он шел, а в голове стучала одна-единственная мысль, отточенная и чёткая, как лезвие ножа: он должен продолжать. Должен играть свою роль. Пока хватит сил. Дорога вела только к одному месту. Он достал ключ-карту, проведя ею по считывателю. Дверь тихо щелкнула. Он вошёл внутрь, в полную, гробовую тишину зала. Воздух все еще пах потом и усилием. Не включая света, он подошел к зеркалу. Луна, пробиваясь сквозь окна, выхватывала из мрака его бледное лицо. Он смотрел в глаза своему отражению, и вдруг его губы, без всякой команды изнутри, дрогнули и растянулись в улыбку. Кривую, неестественную, жуткую маску радости. Тот самый танец. «Жизнь продолжается». И тогда он плюнул на свое отражение. Слюна ударила в стекло и медленно поползла вниз, размазывая его черты. Танцевальный зал снова поглотил его, став единственным местом, где можно было не притворяться. В это же время, в своих холодных апартаментах, Чонгук медленно сходил с ума. Прошел месяц — месяц, за который первоначальная животная радость и удовлетворение постепенно переродились в неутолимый, изматывающий голод. Фотография на телефоне, когда-то вызывавшая яркие, почти осязаемые воспоминания, теперь лишь дразнила, словно черно-белое фото роскошного ужина, когда ты умираешь с голоду. Он жаждал не просто представлять, а чувствовать. Чувствовать под пальцами живую, трепещущую кожу. Слышать не в памяти, а в реальности те самые влажные, неприличные звуки. Ощущать на языке вкус безропотной податливости. Он тяжело выдохнул, подошел к барной стойке. Ледяной виски обжёг горло, но не смог потушить внутренний пожар. Достал телефон и одним движением, резким и точным, написал Мингю. Чонгук: Приходи сегодня. Нужно поговорить. Ответ пришёл не сразу. Минуты тянулись, словно часы. Чонгук ходил по комнате, его тень гигантскими, нетерпеливыми шагами металась по стенам. Наконец телефон оповестил о сообщении. Мингю: Ок. Коротко. Без эмоций. Уже это вызвало у Чонгука волну раздражения, заставившую его сжать челюсть. Мингю пришёл через пару часов. Выглядел измотанным, натянутым, как струна. Чонгук без лишних слов протянул ему стакан виски. Тот взял, но не сделал ни глотка, пальцы белели от напряжения. Чонгук не стал церемониться. Посмотрел на Мингю прямо, взгляд был темным, интенсивным, лишенным всяких социальных масок. — Я хочу повторить. Мингю замер. Глядел на Чонгука так, будто тот только что предложил прыгнуть с крыши. Лицо побледнело, губы приоткрылись от немого шока. — Что? — это был не вопрос, а выдох, полный неверия. — Ты меня слышал. — Я… я думал, мы будем делать вид, что этого никогда не было, — наконец проговорил Мингю, голос дрожал. — Я не ожидал… Я не могу, Чонгук. Не могу спать после того случая. Чувствую, что мы сделали что-то чудовищное. Невероятно ужасное. Никогда не смогу повторить. Чонгук смотрел на того с холодным, почти пустым взглядом — как на слабака, человека, который подошел к краю пропасти, заглянул туда и в ужасе отпрянул, не поймав всю её гипнотизирующую глубину. Он хмыкнул — короткий, презрительный звук. Но Мингю, увидев это ледяное равнодушие, собрал остатки сил и сделал шаг вперед. — Чонгук, ты мой друг. Мы тогда сделали это вместе. Неужели ты не понимаешь, какой это ужас? Ты не чувствуешь ничего? — Нет, — ответил Чонгук без тени сомнения, голос был плоским, как лезвие ножа. — Я чувствую только, что больше не могу смотреть на одну эту фотографию. Она уже не даёт мне тех ощущений. Мне нужно… больше. Поэтому я хочу повторить. Мингю смотрел с откровенным ужасом. Но в этом ужасе, среди обломков его морали, вдруг мелькнула искра чего-то иного. Что-то тёмное, глубоко спрятанное, шевельнулось в ответ на этот гипнотический, разрушительный напор Чонгука. Он сглотнул, горло пересохло. Сделал большой глоток виски, чтобы хоть немного его смочить. — Ты же помнишь Сынри и его скандал? — тихо, почти шепотом сказал Мингю. — Причастный к тому клубу… Чонгук медленно кивнул, глаза сузились, почуяв неожиданный поворот, в них вспыхнул острый, хищный интерес. — Его закрыли. — Да, тот закрыли, — подтвердил Мингю. Отвёл взгляд, не в силах выдержать пронзительный взгляд Чонгука. — Но у них… теперь есть новый клуб. Более закрытый. Для более узкого круга лиц. Очень… избирательный. По уголкам губ Чонгука поползла медленная, понимающая улыбка. — Знаешь, как туда можно попасть? Мингю снова сделал глоток, рука дрожала. — У меня есть знакомые, которые любят его посещать. Я… могу узнать, как тебя туда провести. — Узнай, — приказал Чонгук, не повышая голоса, но в тоне не было места для обсуждения. Мингю кивнул, словно в трансе, и потянулся к телефону. Пальцы скользили по экрану, набирая сообщение кому-то по имени Джексон. Чонгук не сводил с него глаз, грудь вздымалась от предвкушения. Он уже мысленно представлял себе темное помещение, музыку, новые лица. Новые тела. Податливые. Беспомощные. Его прервал тихий и неуверенный голос Мингю. — Эм… Джексон говорит, что сможет провести тебя сегодня. Если захочешь. Чонгук откинулся на спинку дивана, на лице расцвела широкая, победная улыбка. В глазах плясали чёрные огоньки. — Ещё как хочу, — произнес он, и в голосе звучала плохо скрываемая, ненасытная жажда.​