MIASMA

«Самая большая тайна — это тайна

человеческой души.»

Воздух за пределами Сеула был иным — не просто холодным. Выхолощенным. Вымершим. Он впивался в лёгкие: отходы, влажный асфальт, пыль, въевшаяся в швы бетонных плит. И смог — едкий, душный. Здесь он был не фоном. Он был навязчивой реальностью. Чёрный внедорожник, матовый и бесшумный подкатил к невзрачному промышленному зданию, сливающемуся с грязным ночным небом. Это было место-призрак, место-невидимка. Ни ярких вывесок, ни намека на жизнь. Лишь тусклая, едва заметная в густых сумерках табличка, прибитая к грубой, шершавой бетонной стене. На ней — изящная, стилизованная надпись: «Smeraldo». Цветок, который никто и никогда не видел. Чонгук вышел из машины. Его высокая, мощная фигура, отточенная годами изнурительных тренировок, казалась инородным телом в этом унылом, заброшенном пейзаже. Он был кинетической энергией, собранной в кулак, в то время как мир вокруг застыл в параличе. Куртку он не надел, лишь расстегнул верхние пуговицы рубашки, подставив горло прохладному ветру. Ему нужно было ощутить что-то реальное, даже если это был лишь дискомфорт. Его уже ждали. Из тени, отлипнув от стены, отделилась фигура. Человек в элегантном, но нарочито неброском костюме, который стоил больше, чем вся эта промзона. — Джексон. Давно не виделись, приятель, — Голос Чонука был ровным, без радости или удивления. Джексон пожал ему руку крепким, деловым рукопожатием. Его глаза, острые и оценивающие, скользнули по Чонгуку. — И я не ожидал, что ты когда-то захочешь посетить здешние места, — сказал он без предисловий. — Думал, ты у нас золотой мальчик, чистокровный. Душой и телом принадлежишь сцене и камерам. Чонгук криво усмехнулся. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой гримасе — безмолвным ответом на напыщенную надменность Джексона. В этой усмешке читалось отточенное до совершенства презрение. Он играл в эту игру лучше любого из них. — Экспериментирую, — бросил он коротко, отводя взгляд к мрачному, слепому фасаду. В этом слове была лишь десятая доля правды, но и её было достаточно. Джексон кивнул, не выражая ни малейшего интереса к его мотивам, и жестом пригласил следовать за собой. Они миновали неприметную, почти невидимую в стене дверь. За ней — небольшой тамбур, где стояли двое. Не просто охранники. Их внушительные, громоздкие силуэты казались частью самой темноты, порождением этого места. Их взгляды, быстрые и безошибочные скользнули по Чонгуку, сканируя, оценивая, взвешивая степень угрозы. Мгновение — и они отступили, пропуская дальше. Молча. Беззвучно. И тогда мир перевернулся. На Чонгука обрушилась стена. Плотная, почти осязаемая субстанция, что заставила его веки сомкнуться в рефлекторном сопротивлении. Он ощущал, как глухие, каменнотяжелые басы входят в резонанс с его собственным сердцем, заставляя вибрировать рёбра, сотрясая все нутро, вдавливая сознание в самую темную глубь черепа. Воздух стал густым и спёртым, он чувствовал его вес на своей коже, липкой от конденсата, выступившего вмиг. Этот воздух пропах дорогим парфюмом, который не маскировал, а лишь подчёркивал другие, более глубокие и тревожные запахи — выдержанный виски, едкий пот возбуждения, и что-то еще… сладковато-химическое, щекочущее ноздри и вызывающее легкий спазм где-то в основании горла. Это был не просто клуб. Это был гигантский зверь, погруженный в полумрак и разрываемый изнутри спорадическими, ослепляющими вспышками. На миг в свете возникали обрывки чужих реальностей: закинутое лицо с закрытыми глазами, скользящие по вспотевшей коже пальцы, изгиб спины, немой крик в открытом рту. И он стоял посреди этого, чувствуя, как его собственное тело становится чужим, прибором, регистрирующим каждый чужой удар, каждый квант чужого наслаждения, которое он не мог разделить. Пьяная, разгоряченная молодежь теснилась у барных стоек, танцевала на возвышениях, сливалась в темных углах. Смех был слишком громким, истеричным. Движения — резкими, размашистыми, лишёнными природной грации, будто марионетки, чьи нити дергали в случайном порядке. Некоторые были явно под чем-то более мощным, чем алкоголь. Их глаза — стеклянные и пустые, как у мертвой рыбы. Улыбки — застывшие, неосмысленные маски. Кто-то двигался в замедленной съемке, кто-то — лихорадочно-резко, словно пытаясь вырваться из собственной кожи. Чонгук не моргнул глазом. Он давно жил в Сеуле и бывал в местах и посквернее, хоть и тщательно скрывал это за лощеным, отполированным до блеска фасадом айдола. «Smeraldo» изнутри выглядел даже прилично — дорогая отделка, качественный, хоть и агрессивный звук, видимая, но ненавязчивая безопасность. Но под этой глянцевой, дорогой оболочкой пульсировала та же знакомая грязь, тот же порок. Он чувствовал его дыхание — тошнотворное и притягательное одновременно — на своей коже. Оно было ему знакомо. Им навстречу, лавируя между танцующими парами с легкостью акулы в воде, вышел Сынри. На нем был идеально сшитый тёмный костюм, пиджак расстегнут. Ткань — матовая, тяжелая, вероятно, кашемир с шелком. Он сидел на нем безупречно, но с легкой, едва уловимой небрежностью, будто Сынри только что сбросил его с плеч и снова накинул. — Какие люди! — выкрикнул он поверх оглушительного грохота, его голос был сиплым от сигарет и чего-то еще, более едкого. Он обнял Джексона по-приятельски, похлопал по спине, а затем потянулся к Чонгуку. Тот ответил на объятие холодно, почти машинально, позволив Сынри на мгновение прикоснуться к себе, но всем телом, каждой напряженной мышцей демонстрируя отстраненность. Физический контакт был частью его работы, но здесь, в этом месте, он был актом насилия. — Рад, что заскочил, — улыбнулся Сынри, его глаза, острые и проницательные, бегали по лицу Чонгука, пытаясь прочитать скрытый текст за каменной маской. Он искал трещины. Они отошли в более тихую зону, где низкий диван стоял в полукруглой нише. Здесь можно было разговаривать, не перекрикивая адский грохот, который теперь стал давящим гулом, вибрацией в костях. — Какими судьбами решил заскочить? — спросил Сынри, делая глоток из своего бокала с темно-золотистой жидкостью. Вопрос звучал непринужденно, но Чонгук уловил подтекст, скрытый под тонким льдом светской беседы. Его интересовало не «почему», а «для чего». Какую именно услугу, из ассортимента, собирается приобрести их новый гость. Прежде чем Чонгук успел ответить, к ним подошла девушка. Не просто красивая, а сотворенная, вылепленная с безупречным, бездушным мастерством. Идеальные черты лица, гладкая кожа, сияющие волосы. Но взгляд… взгляд был пустым, отрепетированным, как у манекена. Она склонилась перед Сынри с подобострастием, которое казалось и искренним, и театральным одновременно. — Мистер Ван, прошу пройти. Всё уже готово. Джексон улыбнулся, повернулся к Чонгуку и похлопал его по спине с фамильярностью, которую Чонгук едва сдержался, чтобы не оттолкнуть. Каждый нерв в его теле взвыл от этого прикосновения. — Развлекайся, — бросил он, подмигнув с притворным дружелюбием, и растворился в толпе, следуя за девушкой. Сынри, проводив его взглядом, снова уставился на Чонгука. Музыка, казалось, отступила, и молчание между ними стало тяжёлым, густым, насыщенным невысказанным смыслом. Оно давило сильнее, чем басы. — Что входит в… особые услуги этого заведения? — спросил наконец Чонгук. Его голос был низким, ровным, без единой нотки волнения или любопытства. Он звучал как деловой запрос. Сынри улыбнулся шире. Это была улыбка не друга, а торговца, предлагающего эксклюзивный, запретный товар. Улыбка, знающая цену каждому греху. — Для вип-гостей ограничений не существует. Абсолютно никаких. Все, что пожелает твоя душа. Мужчина, женщина… — он сделал едва заметную, но оглушительно громкую паузу, его взгляд стал ещё более острым, будто буравящим плоть, — …ребенок. Все, что угодно. Время не ограничено. Полная конфиденциальность. Вип-комната со всем необходимым. Чонгук медленно поднял бровь, делая вид, что обдумывает, взвешивает варианты. Внутри же все сжалось в тугой, ликующий и в то же время порочный узел предвкушения. Он подошел к краю. Он произнесет это сейчас. — Парень, — четко, без колебаний, произнес он. — Не особо взрослый. Лет двадцать. Милое лицо. И… полное отсутствие сознания. Чтобы не мешал. Сынри не моргнул. Не дрогнул ни один мускул на его отутюженном, спокойном лице. Он лишь кивнул, как будто Чонгук только что заказал еще один бокал виски. Деловым, почти бюрократическим тоном ответил: — Конечно, Чонгук-а. Ты наш особый гость сегодня. Но… — он сделал многозначительную паузу, в которой звенели неслышные нули, — нам нужно подписать кое-какие бумаги. Формальности. И, думаю, стоимость наших вип-услуг покажется тебе сущими копейками. Чонгук ухмыльнулся своей самой обаятельной, с тысяч постеров, улыбкой. Деньги его не волновали. Они были разменной монетой в мире, где все имело цену. — Веди. Сынри провел его вглубь зала к неприметной черной двери, которая сливалась со стеной. За ней был просторный лифт, отделанный матовой сталью цвета вороненого железа и темным, почти черным мрамором. Дверь закрылась — и оглушительный грохот клуба исчез, словно его выключили. Наступила абсолютная, давящая тишина. Воздух стал другим — прохладным, чистейшим, с едва уловимыми нотами сандала и дорогой кожи. Запах безраздельной власти. Лифт плавно опустился. На подземном уровне их встретило пространство, напоминавшее лобби частного клуба для избранных: высокие потолки, стены, облицованные зелёным мрамором верде антико, пол из матового черного базальта, приглушенное освещение… Ничего кричащего. Только намек на роскошь, доступную тем, для кого деньги — не вопрос, а данность. — Добро пожаловать в настоящий «Smeraldo», Чонгук-а, — голос Сынри прозвучал иначе — тише, почтительнее, но в нем появились новые, стальные нотки. Здесь он был не хозяином клуба, а старшим лакеем в доме своих настоящих хозяев. — Здесь… сбываются мечты. Без последствий. Без вопросов. Юрисдикции здесь тоже не существует. Чонгук медленно провел взглядом по залу. Его собственное отражение в глубокой зелени мрамора казалось ему чужим — пришельцем в этом храме абсолютной, холодной порочности. Он видел не разгул порока, не хаос низменных инстинктов, а его институализацию. Это был не ад с котлами и чертями, а выверенный до мелочей конвейер по удовлетворению самых изощренных желаний, где человеческая душа, личность, воля были просто расходным материалом, товаром на полке. — Здесь нет «услуг» в привычном понимании, — продолжал Сынри, его голос был ровным, как у экскурсовода в музее. — Есть… экспонаты. И возможности. Любой экспонат можно… опробовать. В специальных комнатах для перформансов. Или приобрести. Навсегда. Система аукционов прозрачна. Он указал взглядом на скрытый экран, встроенный в стену, где мелькали фотографии — красивые, молодые лица, мужские и женские, — и цифры, быстро сменяющие друг друга. Текущие ставки. — Полное отсутствие сознания, которое ты просил…  здесь считается базовой опцией. Для старта, — Сынри улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого. Это была улыбка демона, открывающего врата в новую, невообразимую бездну. — Хочешь посмотреть на каталог? — Я уже сделал заказ, — холодно парировал Чонгук. Сынри кивнул и провел его к одной из немногих дверей из темного, массивного дерева. На ней — лишь цифра «7», выполненная из матового черного оникса, чья глубина казалась бездонной. — Твоя комната. Он бесшумно отворил тяжелую, но идеально сбалансированную дверь. Комната снаружи казалась продолжением общего стиля: сдержанная цветовая палитра, дорогие материалы. Но стоило переступить порог, как детали начинали кричать о её истинном назначении. В центре — низкая, широкая кровать с бельём из чёрного шёлка. По ее сторонам, почти сливаясь с тенями, стояли стойки из черненого металла. На них, разложенные с безупречной аккуратностью, лежали инструменты: стерильные хромированные щипцы, набор тонких кожаных ремней с мягкими, но надежными застежками, несколько стеклянных предметов обтекаемой формы. Ничего кричащего, ничего лишнего. Все функционально, качественно и на своем месте. На низком столике из черного дерева стоял хрустальный графин с идеально прозрачной жидкостью без запаха и два тонких стакана. Рядом лежала изящная серебряная коробочка, приоткрытая ровно настолько, чтобы увидеть внутри несколько идеально ровных, белых саше с мелким, похожим на икру, содержимым. Это не было похоже на уличную наркоту; это было похоже на фармацевтический продукт высочайшей пробы для самых взыскательных клиентов. — Его приведут через несколько минут, — Сынри протянул Чонгуку браслет из черной кожи с едва светящимся циферблатом. — Это твой ключ. Персонал обучен. Если что-то понадобится… специфическое, — его взгляд скользнул по металлическим стойкам с их бесстрастным арсеналом, — просто проведи пальцем по экрану. Все будет доставлено. Он вышел. Дверь закрылась с бесшумным, но абсолютно герметичным щелчком. Мир снаружи перестал существовать. Чонгук остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь почти неслышным гулом вентиляции. Он медленно прошелся по комнате, его шаги беззвучно тонули в густом ковре. Он провел пальцами по холодному, почти ледяному металлу стоек, коснулся гладкой, податливой кожи ремней. Он подошел к столику, взял одно из саше — оно было шелковистым, приятным на ощупь. Первоначальный азарт, то лихорадочное возбуждение, что привело его сюда, начало сменяться другим, более холодным и детализированным чувством — любопытством. Эта комната не была просто местом для утех. Она была тонко настроенным инструментом, полигоном, лабораторией для исследования самых темных, самых потаенных уголков души. Каждая деталь здесь констатировала: здесь нет запретов. Только функционал. Только процесс. Возбуждение, что пульсировало в нем с момента разговора с Мингю, медленно отступало. Он опустился на край кровати, уперся локтями в колени и уставился в пустоту перед собой. Вопросы, лишенные пафоса, возникали в сознании с четкостью: Что я здесь делаю? Чего жду? Тишина не ответила. Она лишь предоставила ему полное, безраздельное поле для эксперимента. Минут через десять, проведенных в полной неподвижности, дверь открылась. В комнату вошёл тот же стафф, что встречал у входа, — крупный, бесстрастный мужчина в чёрном. Он вел за собой другого парня. Тот шел покорно, его движения были вялыми, нескоординированными, будто он плохо управлял своим телом. На нем была длинная белая рубашка-саронг до пола, делающая его фигуру хрупкой, бесполой, почти бесплотной. Волосы были светлыми, почти белоснежными, и мягкими прядями падали на лоб. Но больше всего Чонгука поразили его глаза. Они были открыты, зрачки расширены, но взгляд был абсолютно пустым, невидящим, устремленным куда-то внутрь себя или в никуда. В них не было ни страха, ни любопытства, ни осознания происходящего. Это были окна в пустой дом. Охранник остановился, все ещё держа парня за локоть. — Все устраивает? — его голос был глухим, лишённым интонаций, как у автомата. — Если что, можно заменить. Чонгук жестом, столь же бесстрастным, дал понять, что все в порядке. Его собственный голос прозвучал неожиданно хрипло, будто он долго не пользовался им. — У него есть имя? — Можешь сам придумать, — равнодушно ответил мужчина. — Или называй его Чонин. Так его здесь зовут. Охранник развернулся и вышел. Дверь снова закрылась. Чонгук остался наедине с этим… существом. Чонин не двигался с места, куда его поставили. Он просто стоял, слегка раскачиваясь, его пустой взгляд был устремлен в стену. Через несколько секунд его ноги подкосились, и он беззвучно, мягко рухнул на пол, словно тряпичная кукла, у которой перерезали все нити. Он что-то бормотал себе под нос — бессвязный, бессмысленный поток слов, похожий на детский лепет или молитву сумасшедшего. Чонгук какое-то время просто стоял и наблюдал. Его первоначальное возбуждение, тот самый азарт охотника, окончательно угас, сменившись странным, леденящим чувством недоумения и разочарования. Он подошел и присел на корточки перед парнем. Аккуратно, почти с научным интересом, он взял его за подбородок и приподнял голову, чтобы лучше рассмотреть лицо. Оно было прекрасным. Идеальные, кукольные черты, фарфоровая, почти прозрачная кожа, слегка приоткрытые  губы. Лицо невинности, почти ангельское. Но оно было пустым. Совершенно пустым. И по сравнению с тем, первым парнем, чье лицо он видел тогда, в своих апартаментах, чье лицо было живым, одухотворенным даже в беспамятстве, чьи эмоции, пусть и вызванные алкоголем и наркотиками, были настоящими, — это совершенство казалось мертвым, восковым, ненастоящим. Подделкой. Чонгук почувствовал приступ разочарования, такого острого и физического, что аж затошнило. Он приподнял Чонина — тело было удивительно легким, почти невесомым — и потащил его к кровати, усадив на край. Парень безвольно покачнулся и чуть не упал на бок, будто у него не было костей. — Как тебя зовут? — попытался спросить Чонгук, тряся его за плечо. — Ты меня слышишь? В ответ послышался лишь тот же невнятный, бормочущий поток. Чонин словно находился в другом измерении, полностью отрезанный от реальности, заключенный в собственный разрушенный храм разума. С раздражением, грубо, Чонгук стянул с него длинную рубашку. Под ней оказалось худое, почти андрогинное тело, бледное и гладкое, как у статуи. Он уложил парня на спину и снова принялся изучать его. Он водил руками по его коже, пытаясь вызвать в себе хоть какую-то искру, хоть какое-то подобие того животного, всепоглощающего желания, что пожирало его изнутри все эти недели. Но его пальцы скользили по холодной, инертной плоти, не встречая ответа. Не было того трепета, той мурашечной реакции, того тихого, захлебывающегося дыхания, что сводило с ума. Не было жизни. Он перевернул Чонина на живот. Тот безропотно, обмякше подчинился, уткнувшись лицом в черный шелк простыни. Чонгук лег рядом и начал водить пальцем вдоль его позвоночника, касаясь ягодиц, наблюдая за малейшей реакцией мышц. Но ее не было. Парень лежал неподвижно, его бормотание стало чуть тише, но не прекратилось. В отчаянии, переходящем в ярость, Чонгук начал ласкать его ягодицы, водить пальцем вокруг входа. Тело под его руками оставалось расслабленным, податливым, но абсолютно безжизненным. Он вспомнил того, другого. Вспомнил, как тот непроизвольно сжимался от его прикосновений, как по его коже бежали мурашки, как его губы были пухлыми и обветренными, а запах кожи — неуловимой смесью лучшего нектара. Вспомнил тот дикий, всепоглощающий, почти болезненный всплеск желания, который он чувствовал тогда. Его пальцы, все ещё скользящие по холодной, идеальной коже Чонина, казались ему чужими, бесчувственными, как щупы робота. Он вошел одним пальцем внутрь. Тело легко, слишком легко приняло его. Не было ни сопротивления, ни напряжения, ни того сжатия, что сводило с ума. Он добавил второй, потом третий. Была лишь влажная, инертная, безразличная теснота. Он вынул пальцы и откинулся на спину, уставившись в красноватый, светящийся изнутри потолок. Его член, ради которого он затеял всю эту унизительную, дорогую игру, оставался вялым и безразличным, как и этот парень на кровати. Его обуяла ярость. Глубокая, всесокрушающая ярость на себя, на этого куклоподобного, бездушного парня, на Сынри, на весь этот проклятый, безупречный клуб. Ему дали игрушку высшего качества, с которой можно делать все что угодно, а он не мог захотеть. Он не мог обмануть собственное тело, свою похоть, своё желание. Он хотел только одного. Конкретного. Того самого. Его тела. Его лицо. Его жизни. Его имени, которого он никак не мог вспомнить. Сжав зубы до хруста, он снова попытался. Он сел на Чонина сверху и попытался представить под собой другого. Представить бледную, но живую кожу, тёмные, чуть вьющиеся волосы, падающие на лоб, ту доверчивую, глупую улыбку. Чуть приподнялся, чтобы стянуть с себя штаны и освободить свой все ещё мягкий, отказывающийся подчиняться член. Отчаяние и ярость придали ему сил. Он закрыл глаза, представляя себе того парня — его спину, его ягодицы, звук его смеха, переходящего в испуганный вздох. И понемногу, силой одной только яростной, насилующей собственный мозг фантазии, ему удалось достичь хоть какого-то, чисто механического, отстраненного возбуждения. Не открывая глаз, он с усилием, с сопротивлением собственной плоти, вдавил, вошел в него. Тело под ним приняло его слишком легко, без малейшего сопротивления, без того спазма, что он так жаждал почувствовать. Чонин издал хриплый, безэмоциональный стон, больше похожий на выдох спящего. Чонгук начал двигаться. Резко, грубо, глубоко, с силой входя в это податливое, безжизненное тело. Он впивался пальцами в его ягодицы, оставляя красные, кровавые следы на бледной, фарфоровой коже, сминал его под собой, стараясь не видеть, не слышать, не чувствовать ничего, кроме картинки у себя в голове. Он представлял того, другого. Его стоны. Его слезы. Его абсолютную, животную покорность, отдающую болью и жизнью. И это сработало. Ненадолго. Его дыхание участилось, движения стали ещё более яростными, почти звериными. Воздух в комнате наполнился влажными, хлюпающими звуками и тяжелым, густым запахом секса, смешанным со сладковатым ароматом благовоний. Тело под ним сотрясалось в такт его неистовым толчкам, как марионетка. Когда он наконец кончил, с глухим, сдавленным стоном, больше похожим на крик ярости, он размазал сперму по покрасневшей, истерзанной дырочке почти бытовым жестом. Он откатился на спину, тяжело дыша, и открыл глаза. Реальность врезалась в него, едва он повернул голову. Не было того парня. Лишь бледное, безразличное, прекрасное лицо Чонина, уткнувшееся в простыню. Белокурые волосы. Пустой, ни в чем не повинный взгляд, устремленный в никуда. Волна такой всепоглощающей, бешеной ярости нахлынула на него, что он едва не задохнулся. Он резко выдохнул, подскочил и схватил парня за волосы, с силой отрывая его голову от кровати. — Ты не он! — прошипел он, смотря в эти стеклянные, ничего не выражающие глаза. Его голос был хриплым, полным ненависти. — Ты не он! Его бесило всё. Бесило, что он оказался прав — не любой пацан сходил. Бесило, что он не знал о том парне ничего — ни имени, ни того, где его искать. Бесила эта беспомощность, эта невозможность получить то, что он хотел, купив это, как всё остальное в его жизни. Бесила эта идеальная, мертвая кукла, которая не могла дать ему даже тени тех эмоций. Он ударил Чонина по лицу. Это был резкий, звонкий, сухой удар. Голова парня отлетела в сторону, и из его разбитой, идеальной губы медленно, лениво потекла тонкая, алая струйка крови. Она была яркой, живой, кричащей на фоне его мертвенной бледности. Вид крови словно встряхнул Чонгука. Оживил. В его глазах, до этого пустых от разочарования, вспыхнул знакомый, хищный, голодный огонёк. Он ударил снова. И снова. Его кулаки, твердые и натренированные, обрушивались на это прекрасное, беззащитное лицо с методичной жестокостью. Он бил безжалостно, пока лицо не распухло, не покрылось сине-багровыми пятнами и ссадинами, а кровь не залила подбородок, шею, стекая на чёрный шелк простыни. Это было уничтожение подделки. Потом, тяжело дыша, он снова перевернул его. На волне новой, жестокой волны возбуждения он снова вошел в него — теперь это было легко до неприличия, слишком легко, почти отталкивающе. Разорванные ткани и его же собственная сперма делали тело ещё более податливым, расслабленным, почти неощутимым. Он двигался с той же яростью, с какой бил его, сотрясая хрупкое тело под собой, слушая лишь приглушенные, хриплые стоны, которые теперь, наконец, звучали хоть с каплей настоящей, физической боли. Приближаясь к новому, уже чисто физиологическому оргазму, он с силой развернул парня к себе, желая кончить на это изуродованное, окровавленное, неузнаваемое лицо. Он сделал это — с коротким, животным рыком, выпуская на него всю свою фрустрацию, всю свою неутоленную ярость, всю свою ненависть. Когда всё закончилось, он встал. Его руки дрожали от напряжения, но внутри царила пустота. Медленно, почти с любопытством, он размазал пальцем сперму, смешанную с кровью, по лицу Чонина — будто художник, добавляющий последние мазки на давно испорченную картину. Потом поправил свою одежду, застегнул рубашку, подтянул джинсы, привёл себя в порядок с автоматической, выверенной годами точностью. Фасад должен был быть безупречным. Напоследок он бросил ещё один, беглый взгляд на тело, скомканное на кровати. Оно было всего лишь объектом. Испорченным, сломанным, бесполезным объектом, который не смог дать ему того, чего он хотел. Оно было свидетельством его поражения. Уже ближе к выходу, в том же тихом коридоре, его остановила та самая красивая девушка, что уводила Джексона. — Вам всё понравилось? — спросила она своим нежным, мелодичным, безжизненным голосом. Чонгук улыбнулся ей. Ослепительной, профессиональной улыбкой, которая не дотягивалась до его холодных, мертвых глаз. Не удостоив ее ответом, он прошёл мимо, толкнул тяжелую дверь и вышел на ночную улицу. Воздух снаружи ударил в лицо — холодный, свежий, грубый, пахнущий свободой, которой не существовало. Он достал сигарету, прикурил, затягиваясь так глубоко, что дым заполнил легкие и закружилась голова. Машина уже ждала. Подъезжая к своему дому, к своей идеальной крепости, он глядел в затемнённое стекло на мелькающие огни города. И наконец, с четкостью, обжигающей как удар током, осознал простую и ужасающую истину, которая кристаллизовалась в нем после этого вечера полного фиаско: кто угодно больше не мог ему сгодиться. Замена была невозможна. Ему нужен был один. Конкретный. Тот самый. Ему нужно было найти этого парня.