MIASMA

Звонок будильника разрезал утреннюю тишину, резкий и безжалостный. Юнги вздрогнул всем телом, сердце на секунду замерло, а затем заколотилось где-то в горле. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и потянулся к тумбочке. Рука, тяжелая и ватная, шлепнулась по поверхности, сметая на пол пачку чипсов и учебник по макроэкономике. Грохот страниц, ударившихся о кафель, отозвался в его уставшей голове, ноющим звоном. Наступившая тишина оказалась оглушительной. Он лежал, уставившись в потолок, где утренние тени сплетались в причудливые, незнакомые узоры. Мысли были вязкими, медленными, каждая требовала невероятных усилий, чтобы проступить из тумана. «Зачем?» — пронеслось в голове, просто и безысходно. Затем, словно щелчок, в мозгу вспыхнула цифра. Стоимость обучения. Огромная, неумолимая, давящая грузом невыполнимого обязательства. Потом — уставшие, просевшие лица родителей, их молчаливое ожидание, которое было хуже любого упрёка. И последняя капля — аренда этой квартиры, этих стен, которые не защищали, а лишь методично съедали последние деньги, высасывая силы. С тихим стоном, который был скорее выдохом отчаяния, он поднялся с кровати. Кости ныли, скрипели от немого протеста. Он потер веки пальцами, онемевшими от неудобной позы, пока в глазах не запестрило. Ноги сами понесли его к душевой, обходя баррикады из разбросанной одежды. На краю стола, под парой грязных кружек, лежала потрёпанная тетрадь в чёрной обложке. Уголок её был заляпан кофе. Иногда, в редкие минуты затишья, он выводил там строчки. Он не называл это песнями. Это были крики, запертые на бумаге. В душевой кабине он с силой дернул рычаг, не глядя. Ледяная вода обрушилась на него, сбивая с ног. Он вжался в стенку, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. По телу пробежала крупная дрожь, смывая остатки сна, но не касаясь той усталости, что вросла глубоко внутрь, в самую кость. Сквозь стиснутые зубы вырывались хриплые, бессильные ругательства — проклятия этому утру, этому дню, всей своей жизни. Но холод делал своё дело — выжигал дотла туман в голове, возвращая к реальности. Жесткой. Некрасивой. Неотвратимой. Вытершись грубым полотенцем, которое оставляло на коже следы раздражения, он побрел на кухню. Включил свет — лампочка моргнула и замигала, отбрасывая на стены нервные тени. На плите стояла сковорода с засохшим соусом от вчерашней лапши. Он открыл холодильник — внутри жалко ютилась банка дешевого кимчи, пачка молока и пустая упаковка от сосисок. Картина маслом, блин. Вздохнув, он потянулся к коробке из-под пиццы на столе. Одинокий, заветренный кусок. Он отломил его, и хруст прозвучал оглушительно громко в тишине маленькой кухни. Пока он жевал безвкусную, резиновую массу, он включил электрический чайник. Тот зашипел и захрипел, словно жалуясь на жизнь. Засыпал в кружку ложку самого дешевого растворимого кофе, залил кипятком. Глоток обжег губы, но согрел изнутри. Хотя бы это. И тут в его голове всплыло лицо Чимина. «Как он там? Он уже позавтракал? Надо вечером написать. Обязательно.» Мысль была простой, но она несла в себе странное утешение. Это стало крошечным якорем, за который можно было держаться. Мопед ждал его у подъезда, покрытый инеем. Его боевой конь. — Ну что, старина, — прохрипел Юнги, проводя ладонью по ледяному сиденью. Он закурил, сделав первую глубокую затяжку, чувствуя, как дым прогоняет остатки сна. — Только не подведи сегодня. Движения были выверенными до автоматизма, лишенными всякой мысли: стереть иней с зеркала рукавом, воткнуть в уши наушники, запустить приложение. Смартфон завибрировал — первый заказ. Точка А, точка Б. Он вдохнул полной грудью колючий, обжигающий лëгкие воздух и рванул с места, врезаясь в утренний поток машин. Улица поглотила его сразу и без остатка, став продолжением его воли, а он — лишь частью её бесконечного, шумного течения. Следующие несколько часов слились в однородное месиво из адресов, мелькающих лиц и бесконечных подъемов по лестницам, от которых ноги наливались свинцом. Очередной заказ: «Офисный центр «Тэхан», 17 этаж. Не опаздывайте». Фраза, звучащая как приговор. Лифт ехал мучительно медленно. Юнги смотрел на таймер в приложении — опаздывал на три минуты. Когда дверь наконец разъехалась, его уже ждал мужчина в помятой рубашке, с телефоном у уха. — Где вас носило? — бросил он, не отрываясь от разговора, его голос был плоским, лишенным интонаций. — Я заказал на обеденный перерыв, а не на ужин. — Простите, пробки, — пробормотал Юнги, протягивая пакет, чувствуя, как жар стыда разливается по его щекам. Мужчина взял его, заглянул внутрь, и его лицо скривилось в гримасе брезгливости и раздражения. — Суп протëк. Идиот. Весь контейнер в пакете. Я сейчас же оформлю жалобу. Он сунул Юнги смятые купюры. Одна из них, зеленая и незначительная, сорвалась и упала на глянцевый пол. Мужчина не удостоил ее взглядом, развернулся и ушёл, хлопнув дверью с таким финальным щелчком, что Юнги вздрогнул всем телом. Он замер, глядя на бумажку. Наклонился. Поднял. И в этой простой последовательности движений не осталось ничего человеческого — лишь отработанный рефлекс обслуживания. Спускаясь в лифте, он увидел, как его рейтинг упал. И тут же  пришло уведомление о новом, выгодном заказе неподалёку. Он рванул к мопеду, но было поздно — заказ уже взял кто-то другой. «Тэиль». Вечный спутник его неудач, вечный соперник в этой гонке за крохами. У светофора он поравнялся с ним. Тот, невзрачный парень в потертой куртке, метнул взгляд на его мопед и коротко ухмыльнулся, подняв телефон с заветным уведомлением. — Опоздал, умник, — бросил он, прежде чем рвануть на зеленый, растворяясь в потоке машин. Юнги сжал руль так, что пальцы побелели. Позже, когда они оба ждали заказы у входа в кафе, Тэиль, прислонившись к стене и затягиваясь сигаретой, бросил через плечо, не глядя на него: — Чего уставился? Расслабься, не твое. Думаешь, твой универ тебя вытянет? Брось. Одни по жизни едут, другие — возят. А мы... мы как пыль — нас просто сдувает с заднего стекла. Юнги ничего не ответил. Но слова, острые и ядовитые, впились в мозг, оставаясь там занозой. Работа была не просто усталостью, она была унижением. Он мчался по скользким улицам, обдуваемый ледяным ветром, который проникал под одежду, до самых костей. Люди брали заказы, бросая короткое «спасибо» или вообще ничего не говоря, хлопая дверью прямо перед носом. Он был призраком, который приносил обед и растворялся, не оставляя следа в их жизни. И тогда телефон снова вибрировал. Но это был не заказ. Хосок. Хосок: Ты тепло одет? На улице сегодня ужасно холодно. Он притормозил у обочины, сняв варежку, чтобы ответить. Пальцы задеревенели на холоде, плохо слушались, становясь чужими. Юнги: Одет так хорошо, что не уверен, что смогу все это снять в одиночку. Ответ пришел почти мгновенно, согревая быстрее, чем любой кофе. Хосок: Хорошо. Уж лучше так, чем моя кнопка простудится. Юнги фыркнул. Это прозвище… «кнопка». Оно было таким миленьким и нежным, таким не вписывающимся в этот жестокий пазл его дня. Юнги: Сегодня только к третьей успею прийти. Хосок: Хорошо. Люблю тебя. Юнги: Люблю. Он вложил телефон в карман. Эти два коротких слова сработали как живительный эликсир, подпитав его новой силой. Он снова рванул в бой. Когда смена подошла к концу, он почти падал с ног, его тело горело и ныло одновременно. И тут пришло СМС. Мама: Юнги, ты сможешь отправить нам денег? Твоему отцу снова не заплатили. Он замер посреди тротуара. Мир вокруг превратился в отдаленный, монотонный шум, потерявший все краски и смыслы. Он прислонился лбом к холодному, почти ледяному стеклу витрины, чувствуя, как холод проникает в кости. Пальцы сами, на автомате, нашли приложение банка. Он перевел деньги. Цифра на счету уменьшилась до жалких, почти символических остатков. И почти сразу, словно насмешка судьбы, пришло новое уведомление — от банка. «Напоминаем: ежемесячный платеж по кредиту за обучение — 185,000 вон. Спишется 25 числа». Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было все — усталость, отчаяние, безысходность. Единственным спасением, тонкой нитью, ведущей из лабиринта, была мысль о Хосоке. Он представлял его объятия, его запах. Забыть. Раствориться. Перестать быть собой. Университетские коридоры оглушили его своим гамом, криками, смехом — чужими, непонятными звуками. Он шел, не видя лиц, пробираясь сквозь шумный поток, как против течения. И у высоких арочных окон в конце главного коридора, стоял он. Хосок. В его руках был бумажный стаканчик с паром, струившимся в холодном воздухе, и бумажный пакет, из которого шёл согревающий душу запах свежей выпечки. Увидев его, Юнги почувствовал, как по щекам разливается тепло — смесь стыда за своё состояние и дикого облегчения. Он не смог скрыть ни этого румянца, ни влажного, предательского блеска в глазах, выдававшего всю его накопленную усталость. Он подошел, и его пальцы, еще не отошедшие от холода, сцепились вокруг стаканчика, жадно, почти отчаянно впитывая тепло. В тот же миг сильная рука Хосока обвила его талию, прижимая к себе, и привычное напряжение стало медленно отступать. Потом губы Хосока, теплые и мягкие, коснулись его макушки. — Как ты? — голос Хосока был тихим, предназначенным только для него. — Сильно устал? Юнги не ответил. Он не мог. Он просто вцепился в дорогую  ткань его пальто, вжался в него всем телом, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, и в этот момент ему позволили быть слабым. И снова его предал собственный организм. Громкое, позорное урчание в животе заставило его неловко отпрянуть. — Извини, я… я съел только кусок пиццы сегодня, — пробормотал он, глядя в грязный пол коридора. — Этот запах сводит меня с ума. Хосок улыбнулся, но в его глазах, таких внимательных, читалась тревога, тень боли за него. — Пошли покушаем. Прямо сейчас. Забьем на пары. Искушение было мучительным. Но реальность вновь накрыла его с головой. — Не могу. Меня вышвырнут. И тогда все это… — он махнул рукой, охватывая жестом и коридор, и учебу, и всю свою изматывающую гонку, — будет напрасно. Хосок не спорил. Он лишь протянул ему пакет с булочкой. — Хоть это съешь. Пока идем до аудитории. Пары тянулись мучительно долго. Юнги механически водил ручкой по конспекту, но в голове не оставалось ничего, кроме навязчивого гула усталости. Цифры и формулы расплывались перед глазами, профессорский голос доносился будто сквозь толщу воды — он существовал где-то между сном и явью, полностью истощённый, но вынужденный продолжать. Когда учебный день наконец подошел к концу, Хосок был непреклонен, его мягкость сменилась тихой, но твердой настойчивостью. — Мы идём ужинать. И не спорь. Он взял его за руку и повел не оставляя выбора. Они поели в закусочной, где пахло жареным маслом и комбу. Хосок заказал большую порцию свинины на гриле и сам перекладывал ему самые большие ломтики, следя, чтобы тот ел. Юнги чувствовал, как горячая, жирная еда согревает его изнутри, возвращая ощущение, что он все ещё живой, что его тело — не просто инструмент для работы, а нечто, что тоже требует заботы. Выйдя из закусочной, они свернули в сквер. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, расплывчатые тени. Морозный воздух обжигал лёгкие, но был чистым и свежим после душного помещения. Юнги шел, чувствуя, как острое напряжение понемногу отступает, сменяясь глухой, почти физической усталостью. Он уже почти не чувствовал холода. Хосок заметил, как он непроизвольно съёжился, пряча покрасневшие пальцы в карманы. Молча сняв с себя тёплый шарф, он обмотал шею Юнги, заботливо укрывая его от колючего ветра. И тогда он снова сделал осторожную попытку вернуть себе хоть каплю контроля. Легко толкнул Хосока плечом. — Может, поедем ко мне? — прошептал Юнги, и в его голосе слышалась та самая робость, которую он сам ненавидел. Хосок покачал головой, его взгляд был мягким, но твердым. — Тебе нужно выспаться. Тебе и завтра рано вставать. Помнишь? Юнги кивнул, пытаясь улыбнуться, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса. — Да. Ты прав. — Пойдём, я тебя отвезу. Хосок повёл его к стоянке, где под фонарём стояла его Audi R8 — низкий, стремительный алюминиевый корпус сверкал под фонарём, словно дорогой клинок. Он открыл пассажирскую дверь. Юнги рухнул на тёплую кожу сиденья, и его тело с облегчением приняло эту неслыханную роскошь. Запах чистоты и дорогого, едва уловимого парфюма обволок его, создавая иллюзию защищённости. Забравшись за руль, Хосок выставил подогрев сидений на максимум. Тепло медленно просачивалось сквозь замëрзшую ткань джинсов, размораживая окоченевшие мышцы. Он тронулся с места, и мягкий, почти неслышный гул двигателя стал колыбельной после воющего мотора мопеда. Юнги откинул голову на подголовник, закрыл глаза. Из колонок лилась приглушённая, знакомая гитарная меланхолия Курта. И парадоксальным образом музыка, рождённая из боли и бунта, здесь, в салоне, становилась саундтреком к его покою. В этой наполненной аккордами, теплой и надежной капсуле мир наконец отступил. Давивший на плечи груз на секунду стал невесомым. Он не спал — он просто растворялся в тепле, в заботе, в этом человеке. И пока машина плавно катила по ночным улицам, увозя его от дневных кошмаров, Юнги впервые за весь день перестал чувствовать боль. Он был в безопасности. Машина остановилась у его подъезда, и этот толчок вернул его к реальности с жестокой резкостью. Юнги нехотя открыл глаза, встречаясь взглядом с серой панельной плиткой и забитым мусорным контейнером. Возвращаться обратно было физически больно. — Спасибо, что привëз, — его голос прозвучал хрипло, немного простуженно. Хосок выключил музыку, и наступила звенящая тишина. — Конечно. Ты хоть немного отдохнул? — Да, — Юнги кивнул, чувствуя, как слабость возвращается. Импульс, внезапный и острый, заставил его поднять взгляд. — Хочешь… подняться на минутку? Хосок посмотрел на него, и его глаза смягчились, наполнились безмолвной нежностью. Он потянулся, чтобы смахнуть прядь волос со лба Юнги, и его прикосновение было легким, как дуновение. — Тебе нужен сон, кнопка, а не я. У тебя завтра в пять подъëм. Юнги медленно кивнул, смиряясь. Улыбка, которую он заставил себя изобразить, была слабой. — Да. Ты прав. Я… я почти мëртвый. Его пальцы снова нашли ручку двери, холодную и неумолимую. — Напиши, как ляжешь, — мягко сказал Хосок, и в этих словах была целая вселенная заботы. — Обязательно. Люблю тебя. — Я тоже. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. Юнги не оборачивался, слушая, как звук мотора растворяется в ночи, забирая с собой последние крупицы тепла. Он стоял на холодном, безразличном бетоне, потом потянулся к карману, нащупывая ключи — единственные, что по-настоящему принадлежали ему в этом городе. Дома, в своей каморке, он рухнул на стул. На столе лежала та самая, заляпанная кофе тетрадь. Прежде чем открыть её, он потянулся к телефону. Пальцы сами нашли знакомый номер. Юнги: Завтра погуляем? Ответ пришёл почти мгновенно. Чимин: Конечно, хён. Юнги нежно улыбнулся. Он был рад, что Чимин возвращался в своё прежнее состояние. И в этой радости за другого так остро, так физически ощутимо проступила его собственная, невысказанная боль — тихая и привычная, как биение сердца. И только тогда он открыл тетрадь. Пустая страница смотрела на него вызовом. Он схватил карандаш. Начал водить им по бумаге с такой силой, с какой бессилие сжимало его горло, и грифель ломался с тихим щелчком. Это не были слова. Это был крик, рождавшийся где-то в глубине, в том месте, где уже не осталось ничего, кроме боли. Он рвал страницы, комкал их, швырял в угол, но хаос не складывался в порядок, а боль не находила выхода. В ярости, отчаянной и бессильной, он отшвырнул тетрадь. Она ударилась о стену и упала на пол с жалким шлепком. Он сидел, тяжело дыша, слушая, как его собственное дыхание рвется в тишине. Потом, движением, полным глубочайшего нежелания и покорности судьбе, он медленно подошел, поднял её. И снова сел. И начал писать. Он выводил корявые, некрасивые строчки о тягости судьбы, что легла на его плечи. О том, как цифры на экране съедают тебя заживо. Он писал о стыде, который горит щеками при каждом «спасибо», как за подачку. О безысходности, что встаёт за спиной каждое утро вместе с будильником. И о несправедливости, что вошла в привычку, как утренний кофе. Это был не шедевр. Это был вопль, вырвавшийся наружу. Но впервые за долгое время, выводя эти уродливые, честные, выстраданные слова, он чувствовал горькое облегчение. Как будто он выпускал наружу тот самый ком, что душил его изнутри. И на опустошённом, выжженном месте рождалось нечто новое — молчаливое, яростное, отчаянное сопротивление. Его личная, никем не видимая война. Он дописал последнюю строчку, и рука сама потянулась к телефону. Едва различимое в темноте лицо Хосока на экране вызвало в нём волну тихой, болезненной нежности. С трудом поднявшись, он повалился на кровать и, уже почти теряя связь с реальностью, нашёл в себе силы написать. Юнги: Добрых снов. И... спасибо что рядом. Пальцы разжались, телефон соскользнул на подушку. Он не услышал, как через минуту тихо завибрировал экран. Хосок: Спи сладко, кнопка. Я тебя люблю. Юнги уснул — проваливаясь в забытие, где не было ни заказов, ни долгов, ни усталости, а только тихий голос Хосока, смешивающийся со звуком его собственного дыхания. ​