MIASMA

«Мы все носим свои тени,

но именно борьба с ними

определяет наш путь.»

Луч резкого утреннего солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямиком на лицо Чимина. Он зажмурился, пытаясь отвернуться, но было уже поздно. Следом на него рухнуло что-то тяжëлое, шумное, пахнущее едкой свежестью дешёвого шампуня и безудержной детской радостью. — Чимин, проснись и пой! — голос Ёнджуна был громким, радостным и ещё сонным. Он всем своим весом, всем своим неукротимым существом обрушился на кровать друга, заставляя пружины жалобно взвизгнуть. — Сегодня отборочный день! Чимин, сегодня они будут формировать группу! Чимин попытался отбиться, оттолкнуть это возбужденное, слишком громкое существо, но Ёнджун был неумолим. Он сидел на нëм верхом, тряся за плечи, и каждое движение было каплей, выбивающей крошечную выемку в ледяной глыбе, что вросла в грудь Чимина. — Чимин, они точно выберут нас! Мы же лучшие по таблице! Мы станем айдолами! Ура-а-а! — он закричал так, что, казалось, задрожали стекла в окне, и этот звук достиг глубин, где пряталась его усталость. И тут Чимин увидел это. Увидел сияющее, абсолютно счастливое лицо своего друга. Его глаза горели таким неподдельным, чистым восторгом, что в ответ внутри что-то надорвалось, как старый шов на зашитой ране, заставив его на мгновение перехватить дыхание. Сквозь остатки сна и въевшуюся в кости утреннюю тяжесть пробилась тонкая, хрупкая, но настоящая ниточка тепла. Его собственная душа, словно спазмом, ответила на это счастье — и ему пришлось на мгновение отвести взгляд, будто от слишком яркого света. Уголки его губ сами собой, почти против его воли, потянулись вверх, рождая ту самую, искреннюю улыбку, которую он в себе похоронил. Она была слабой, едва заметной, почти призрачной — но она была. И в этом была своя, отдельная боль. — Ура, — тихо, почти неслышно прошептал он в ответ. Ёнджун, заметив это, засмеялся ещё громче, и его смех был солнечным ударом по апатии Чимина. Он обнял его так сильно, что у того перехватило дыхание, сжало рёбра. Они валялись на кровати, смеясь и борясь и в этом хаосе Чимин на мгновение позволил себе раствориться. Он обнимал друга в ответ, чувствуя, как в его груди что-то огромное и замёрзшее начинает с треском ломаться, оттаивать после долгой, безмолвной зимы. Он позволил себе на мгновение поверить. Поверить в то, что так оно и будет. Что их мечта, ради которой они пролили столько пота и слёз, наконец сбудется. Что он сможет идти вперёд . Он поднялся с кровати, и вскоре комната наполнилась суматошными, бытовыми звуками сбора — шуршание ткани, щелчок зубной щетки, шнуровка кроссовок. Они провалялись слишком долго, увлёкшись детской возней, и теперь могли опоздать в агентство — непростительный грех для трейни. — Я слышал, что на отборочных будут какие-то айдолы, — болтал Ёнджун, натягивая спортивные штаны и пытаясь одновременно чистить зубы, и его слова были обрывистыми, путаными. — Будут оценивать не только технику, но и наш стиль, и органичность образа в целом. Как мы вписываемся в концепцию. — Ого, — удивился Чимин, на мгновение оторвавшись от шнуровки кроссовок. В его голосе прозвучала вежливая, почти рефлекторная заинтересованность, за которой скрывалась лишь привычная пустота. — А кто будет? — Не знаю пока, — пожал плечами Ёнджун, вытирая рот. — Кто-то из наших же, из главного здания. Голос его дрогнул, пробиваясь сквозь нарастающую улыбку. — Неважно кто! Я всё равно переволнуюсь! Это же... это же легенды, я на них, блин, молюсь! Чимин улыбнулся в ответ кивком. Его улыбка была похожа на старую, выцветшую фотографию — в ней угадывались очертания прежнего восхищения, но сами чувства будто выцвели, выгорели на солнце чужого успеха. Даже встреча с теми, кого он когда-то ставил так высоко, не могла растопить лёд внутри. Она лишь напомнила ему, что между ним и этим сияющим миром навсегда стоит толстое, непробиваемое стекло. Он мог лишь смотреть сквозь него, вспоминая, каково это — чувствовать. Они выскочили из общежития и помчались по улицам Сеула, подгоняемые страхом опоздать. Их сердца колотились в унисон — от бега и от предвкушения, которое для одного было чистым огнём, а для другого — его бледным, выцветшим отражением. Войдя в знакомое здание агентства, они проскочили в свой зал. Воздух здесь был густым от смеси надежд и страхов сотни трейни. Всё здесь — от шёпота до звенящей тишины — напоминало: сегодня решается судьба. Им предстояло выйти на сцену в составе небольших групп, и каждый знал насколько этот шанс важен. И в этот момент гул голосов стих, сменившись гробовой тишиной. На сцену вышла она. Женщина в безупречном костюме, чьи каблуки отбивали ритм, подобный отсчёту до приговора. Её взгляд, холодный и оценивающий, медленным лучом прожектора скользнул по рядам трейни. И Чимину показалось, что на нём он остановился, всего на доли секунды, выжигая всё нутро. — Доброе утро. Я — продюсер отдела артистов HYBE, — её голос был ровным, без единой эмоции, и от этого звучал громче любого крика. — Сегодня начинается финальный этап отбора. Три тура. Три испытания. После них будет сформирована новая мужская группа под руководством лейбла ADOR и лично директора Мин Хиджин. Она сделала паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и неоспоримым, как закон. — Для кого-то из вас это — единственный шанс. Единственные ворота в ту жизнь, о которой вы мечтаете. Я не буду желать вам удачи. Удача — удел слабых. Я желаю вам быть достаточно голодными, чтобы выжить. Начинаем. По залу пронесся сдавленный вздох — смесь благоговейного ужаса и жгучего азарта. Сотни глаз горели, видя в ней не человека, а ключ. Ключ к мечте. Именно в этот момент Чимин увидел списки и с досадой отметил про себя: он и Ёнджун в разных командах. Значит, на сцене не на кого будет опереться взглядом. Придётся справляться в одиночку. Они разошлись по разным углам зала, чтобы настроиться. Чимин сел на пол, прислонившись спиной к прохладной, почти ледяной стене, закрыл глаза и пытался дышать глубже, прогоняя прочь назойливую, острую тревогу, сверлившую виски. Он не молился в привычном смысле, но мысленно просил у вселенной сил, уверенности, хоть капли того былого огня, что когда-то пылал в нём так же ярко, как сейчас в Ёнджуне. Одна за другой команды выходили на сцену в главный зал, откуда доносились обрывки музыки и голосов судей — приглушённые, неразборчивые, но полные власти. Возвращались они разными. Кто-то — в слезах, не в силах сдержать разочарование, и эти слёзы были солёными и горячими. Кто-то — крича от счастья, подпрыгивая на месте, не веря, что его пропустили на следующий уровень, и этот крик резал слух. Из обрывков разговоров, доносившихся из-за двери, по залу пополз шёпот, быстро переросший в возбужденный гул. — Говорят, в жюри сидит Мингю из SIXTEEN! — прошептал парень рядом с Чимином, его глаза были круглыми от благоговейного ужаса. Чимин и Ёнджун, услышав это, переглянулись с широко раскрытыми глазами. Ёнджун был главным фанатом SIXTEEN, он знал наизусть все их танцы, все песни, биографии каждого участника. — Ахуеть... — выдохнул Ёнджун, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто пытаясь ухватиться за реальность, которая уплывала вместе с осознанием: он увидит его. Совсем скоро. Когда очередь дошла до команды Чимина, его сердце заколотилось где-то в горле, учащённо и громко, заглушая все другие звуки. Перед тем как выйти за кулисы, он обернулся, поймал взгляд Ёнджуна и улыбнулся ему — слабой, но ободряющей улыбкой, в которой была вся их общая история. Тот в ответ поднял большой палец, его лицо было бледным от волнения предстоящей встречи. Выйдя на сцену, Чимин был почти ослеплён софитами. Он щурился, пытаясь разглядеть лица в полумраке зала, где сидели судьи, но видел лишь смутные, размытые силуэты. И это было к лучшему. Он мысленно отключил всё лишнее, позволив себе раствориться в музыке, утонуть в её ритме.  Каждый шаг, каждое движение руки, каждый поворот головы были выверены до идеала. Его голос, чистый и высокий, лился легко и свободно, заполняя пространство, и в эти несколько минут он перестал быть Пак Чимином, пережившим кошмар. Он был просто воплощением танца и музыки. И это было блаженным, временным забвением. Когда музыка смолкла и он, тяжело дыша, с лёгким звоном в ушах, вместе с другими участниками своей команды подошёл к краю сцены для вердикта, зрение наконец адаптировалось к свету. И он увидел их. За длинным столом сидело несколько человек. Но его взгляд сразу же, магнитом, выхватил одно лицо. Мингю. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с рассеянным видом смотрел на сцену, попивая что-то из бумажного стаканчика. Его взгляд скользнул по стоящим перед ним ребятам, и вдруг… замер. Застыл на лице Чимина. Произошло это за доли секунды. Глаза Мингю, вдруг округлились от чистого, немого шока. Он будто увидел призрака, явившегося из самого тёмного уголка его памяти. Бумажный стаканчик выскользнул из его ослабевших пальцев, упал на стол, и темно-коричневая жидкость хлынула на бумаги, на стол, брызнула на сидевшую рядом Юнджин. Та вскрикнула от неожиданности и резко отпрянула. Но Мингю не видел этого. Он не видел ничего, кроме Чимина. Он уставился на него, его лицо побелело, как полотно, губы приоткрылись. Дыхание его, казалось, перехватило. Он смотрел на этого парня — такого хрупкого, нежного, стоявшего сейчас с покрасневшими от напряжения щеками и смотрящего на него своими тёмными, невероятно добрыми глазами, полными надежды и ожидания вердикта. Чимин замер, смущенный, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Почему этот Мингю, смотрит на него с таким… леденящим ужасом? Может, он всё сделал неправильно? Может, он опозорился, и его позор теперь так очевиден для всех? Он нервно начал покусывать губу, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мингю вдруг резко дернулся, словно очнувшись от кошмара. Он что-то пробормотал, извиняясь, не глядя на коллегу, и, почти опрокинув стул, стремительно вышел из-за стола и направился к выходу из зала, оставив после себя недоуменный шëпот и лужу разлитого кофе, как метку своего смятения. Чимин стоял, чувствуя себя совершенно потерянным, выброшенным из потока. Он перевёл взгляд на других судей, пытаясь прочитать в их лицах разгадку. Юнджин, вытирая платочком капли с кофты, с деловым, отстраненным видом сказала им: — Пройдите, пожалуйста. Мы позже позовëм и озвучим вердикт. Ребята неуверенно поклонились и потопали за кулисы. Чимин шëл последним, его спина горела от смущения и непонятной, липкой тревоги. Юнджин, закончив с собой, вышла из зала на поиски Мингю. Она нашла его минут через десять. Он стоял в пустом, безжизненном коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, выходившего на улицу. Его плечи были напряжены, он был бледен, как смерть. — Все в порядке? — спросила Юнджин, её голос звучал скорее вежливо, чем с искренним участием, отстранённо и ровно. Мингю вздрогнул и медленно обернулся. Его глаза были стеклянными, пустыми. — Да, да, всё в порядке, — его голос звучал хрипло и неестественно высоко, голос сломанного человека. — Просто… нужно было подышать. Душно там. Он выглядел не просто испуганным. Он выглядел разбитым, раздавленным невидимой тяжестью. Но Юнджин не стала вдаваться в подробности. Ей было не до того. — Ладно. Возвращаемся. Ещё половина групп впереди. Когда они вернулись на свои места, лужу уже убрали, но в воздухе все еще витал сладковатый запах кофе, смешанный с напряжением. Чимина и его команду снова попросили выйти для оглашения решения. Чимин нервничал теперь ещё сильнее. Его руки были ледяными и слегка дрожали, будто от холода. Он понимал разумом, что это не конец света. Что будут другие отборы, другие агентства. Но сердцем он отчаянно хотел именно этого. Хотел доказать самому себе, что он может. Что тот злополучный день не перечеркнул всё то, ради чего он жил, не превратил его в тень. Мингю, сидя за столом, больше не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован только к Чимину. Пристальный, тяжёлый, почти невыносимый, будто он пытался просверлить его насквозь. Он изучал каждую чёрточку его лица, каждую мельчайшую эмоцию, каждое движение. Искал в них… что? Следы того кошмара? Боль? Или подтверждение своей собственной вины? И когда Юнджин назвала его имя — «Пак Чимин, проходит!» — на лице Чимина расцвела улыбка. Та самая, искренняя, сияющая, детская улыбка, от которой защемляло сердце, которая резала по живому. В этот миг он почувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное внутри него отступает. Ненадолго. Всего на мгновение. Но это миг был таким ярким, таким ослепительным! Он почувствовал, что жизнь — его жизнь — не закончилась в ту ужасную ночь. Что она продолжается, пульсирует, вопреки всему. Мингю, наблюдая за этой улыбкой, за этим чистым, ничем не омрачëнным восторгом, почувствовал странное, едкое облегчение, смешанное с ещё большим смятением. «Он улыбается, — промелькнула у него мысль, слабая и жалкая. — Он счастлив. Может… может, не всё было так ужасно, как мне казалось? Может, он уже забыл?» Эта мысль была слабым, жалким оправданием, но он ухватился за неё, как утопающий за соломинку, чувствуя, как она впивается в ладонь. Чимин, выбежав за кулисы, первым делом бросился к Ёнджуну. — Я прошёл! — выдохнул он, и его глаза сияли, как два озера, в которых отразилось солнце. Ёнджун завизжал от восторга и снова заключил его в объятия, сжимая так, что кости трещали. — Я знал! Я так и знал! Ты лучший! Они прыгали и смеялись, как сумасшедшие, привлекая недоумëнные, ревнивые взгляды других трейни. Но вот прозвучало имя Ёнджуна, и он, побледнев, отправился на сцену, как на эшафот. Чимин, затаив дыхание, следил за каждым его движением из-за кулис, сердце его замирало. И когда объявили, что Ёнджун тоже проходит, их радости не было предела. Они снова сцепились в медвежьих объятиях, готовые кричать на весь мир, выплëскивая наружу всё накопленное напряжение. Когда долгий, изматывающий день наконец подошёл к концу, и список прошедших на следующий этап был оглашён, Ёнджун, всё ещё на взводе, с глазами, полными огня, обнял Чимина за плечи. — Пошли в тот клуб! Как в прошлый раз! Надо отметить! У Чимина перехватило дыхание. Тот клуб. По спине пробежал ледяной пот. Это был не клуб. Это был обрыв. Край, с которого его когда-то столкнули. Тело помнило это падение. И там, внизу, всё та же бездна. Тихая. Голодная. Ждущая. Он посмотрел на сияющее лицо Ёнджуна и понял, что не может сказать «нет». Не может объяснить, что самый страшный монстр поджидает в образе двух обычных парней. — Ладно, — его голос прозвучал хрипло. Он сделал шаг, будто ступая на тонкий лёд. — Только... пообещай, что мы уйдём вместе. — Да без проблем! — Ёнджун уже прыгал на месте от нетерпения. — И... э-э-э... а можно я твои те самые джинсы надену? Ну, в которых у тебя просто... афигенная попка. Хочу сегодня быть в ударе! Уголки губ Чимина дрогнули, вытягиваясь в слабую, но настоящую улыбку. Эта глупая, бытовая просьба на секунду вернула его в нормальность — в тот мир, где самое страшное, что может случиться вечером, это друг, занявший твои лучшие джинсы. — В шкафу, на верхней полке, — выдавил он, и голос прозвучал уже чуть твёрже. — Только не растяни их. Он смотрел, как Ёнджун пулей несётся к их комнате, и это знакомое зрелище стало его первым якорем за сегодняшний вечер. Маленьким, хрупким, но якорем. Тем же вечером Мингю сидел в шумном, дымном ресторанчике с барбекю напротив Чонгука. Он настойчиво позвал его, сказав, что нужно поговорить, срочно и важно. Чонгук пришёл с неохотой, мрачный и замкнутый после провальной ночи в Smeraldo. Он молча, с отрешённым видом, переворачивал мясо на гриле, явно не в настроении для разговоров, его взгляд был пустым и скучающим. — Ну и как? — наконец спросил Мингю, избегая прямого взгляда, уставившись на шипящий жир. — Сходил в то место? Чонгук тоскливо хмыкнул, отпивая из бокала с пивом, и звук был глухим, окончательным. — Было... совсем не то. Мингю кивнул. Он уже слышал шепотки о визите Чонгука, о его разочаровании. Он долго смотрел на друга, на его скучающее, неудовлетворëнное лицо, раздумывая, стоит ли говорить, выпускать джинна из бутылки. Где-то глубоко внутри, под грузом вины и страха, шевельнулась какая-то странная, извращенная надежда. Надежда, что если Чонгук узнает, что тот парень в порядке, что он улыбается, живёт своей жизнью, то возможно, просто возможно, это как-то искупит их вину. Или хотя бы заставит Чонгука остановиться, насытиться этим знанием. — Я был сегодня на отборах в HYBE, — начал он осторожно, подбирая слова. — Для нового бойз-бэнда. Чонгук лишь поднял на него скучающий взгляд, жестом показывая официантке принести еще пива. — И там был… тот парень, — выдохнул Мингю, не в силах больше держать это в себе, чувствуя, как слова вырываются наружу против его воли. Чонгук замер. Бокал с пивом застыл на полпути ко рту. Он медленно опустил его на стол, не сводя с Мингю глаз. В его взгляде, ещё секунду назад сонном, вспыхнула опасная, хищная искорка. — Что? — его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной мощью, что у Мингю по спине пробежал холодок. — Тот парень. С той ночи. Он оказался трейни. В нашем же агентстве. Его зовут Пак Чимин. И ему… — Мингю сглотнул комок в горле, — всего семнадцать. Похуй на возраст. Весь его мир сузился до одного имени. Пак Чимин. Трейни. HYBE. Он залпом, одним длинным глотком, допил оставшееся пиво и резким, отточенным жестом подозвал официантку. — Ещё, — отрезал он, и после тяжёлым, пригвождающим взглядом уставился на Мингю. — Повтори, что ты только что сказал. С самого начала. Мингю, под пристальным, гипнотизирующим взглядом Чонгука, снова, уже подробнее, рассказал всё. Про отбор, про выступление, про шок, который он испытал, увидев его на сцене. Он старался говорить о том, что Чимин выглядел хорошо, что улыбался, что был счастлив, проходя отбор, вплетая в рассказ нити оправдания. Но Чонгук не слушал эти детали, эти его слабые попытки успокоить совесть. Он выхватывал только сухие, голые факты: имя, возраст, место. Его разум, острый и расчетливый уже работал на полную катушку, выстраивая планы, схемы, возможности, связывая точки в единую, ясную картину. — Пак... Чимин... — его голос был низким, почти шёпотом. Он растягивал каждый слог, будто пробуя на вкус, перекатывая имя во рту, как глоток редкого вина. И в этой дегустации сквозила не просто жажда — а та первобытная, хищная алчность, с какой голодный зверь чует свежий, тёплый след. Каждый звук превращался в клятву, каждый вздох — в обещание безраздельного обладания. Это было не просто имя. Это была его добыча. Они допили в почти полном молчании. Чонгук был погружен в себя, в свои вычисления, а Мингю уже начал сомневаться, чувствуя, как нарастает тревога, правильно ли он поступил. На прощание Чонгук лишь кивнул, сухо, без эмоций бросил «спасибо за ужин» и растворился в ночи, его быстрая, уверенная походка выдавала в нём хищника, идущего по свежему следу. Вернувшись в свои огромные апартаменты, Чонгук подошёл к панорамному окну, за которым лежал ночной Сеул, слепящий рассыпанными бриллиантами огней. Его сознание звенело от перегруза, от новых, головокружительных перспектив. Пак Чимин. Семнадцать лет. Трейни. Его агентство. Его территория. Его правила. Лицо Чонгука озарила улыбка — медленная, хищная, по-настоящему искренняя. Не та, что светилась на постерах. Та, что появляется, когда после долгого времени бесплодных поисков нужное имя наконец само падает тебе в руки.  Он чувствовал не просто предвкушение. Он чувствовал абсолютную, несокрушимую уверенность. Судьба сама, будто насмехаясь, протягивала ему то, чего он так отчаянно, так мучительно желал. Их встреча была неизбежна. Неотвратима.  Всё будет так, как он захочет. Только так.

✗ ✗ ✗

Ночь разорвалась в клочья ослепительными вспышками неона и густым, физически осязаемым гулом басов, выплёскивавшимся из дверей дешёвого, но модного среди трейни клуба. Ёнджун, всё ещё заряженный адреналином победы, тащил Чимина за руку, его пальцы сжимали его запястье с силой, не оставляющей вариантов для отступления. — Мы обязаны это отпраздновать! Обязаны! — кричал он, перекрывая музыку, и его голос был гимном их сегодняшнего триумфа, таким же ярким и безоговорочным, как утренний луч. — Сегодня мы живём, Чим! Мы — будущие айдолы! Чимин кивал, стараясь, чтобы его улыбка выглядела такой же широкой и искренней, как у друга. Но внутри все было иначе. Радость от прослушивания, тот хрупкий, сияющий миг, когда лёд внутри треснул, уже начала выдыхаться, как воздух из проколотого шарика. Её вытесняла знакомая, тяжёлая усталость, накатывающая волнами, и тревожный звон в ушах, который теперь всегда появлялся в слишком громких местах. Сквозь открытую дверцу клуба на них пахнуло плотным, горячим воздухом, пахнущим потом, сладкими коктейлями и парфюмом, пытающимся это все перебить. Они влились в хаотичное море тел. Ёнджун почти сразу же растворился в танцующей толпе, подхваченный общим ритмом, став его частью. Его фигура, увлечённая и беззаботная, мелькала между вспышками стробоскопов. Чимин же остался на окраине, прислонившись к стене, чувствуя, как прохладная штукатурка холодит его разгорячëнную кожу через тонкую ткань футболки. Он наблюдал. Наблюдал, как смеются, пьют, обнимаются незнакомые люди. Они выглядели такими… свободными. Их движения были размашистыми, неотточенными, лишёнными той выверенной до миллиметра точности, что годами вбивалась в его мышцы. Они просто жили. А он стоял, как на тренировке, анализируя каждое свое дыхание, каждый вздох. «Расслабься, — сурово приказал он себе. — Ты заслужил этот вечер. Всё хорошо». Он подошёл к барной стойке и заказал пиво. Бутылка была ледяной, и он надеялся, что холод прогонит внутреннее напряжение. Сделал первый глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло — и знакомый страх, липкий, как паутина, сжал желудок. Вкус, запах, шипение пузырьков на языке — всё потянуло за собой шлейф из той ночи. Темноты. Беспомощности. Чужих рук на своём теле. Он поставил бутылку, едва пригубив. Рука дрожала. — Эй, с тобой все нормально? — чей-то голос, мягкий и заботливый, прозвучал совсем рядом. Чимин обернулся. Рядом стояла девушка с короткими тёмными волосами и большими, подведёнными стрелками глазами. Она смотрела на него с участием, в котором, однако, угадывалось любопытство. — Да, — быстро ответил он, заставляя уголки губ снова поползти вверх в ту самую, вымученную улыбку. — Просто устал. — Вижу, — она кивнула, её взгляд скользнул по его зажатой позе, по почти полной бутылке. — Похоже, тебе нужно немного… помощи. Чтобы отпустить. Она небрежным, почти невидимым движением руки вручила ему маленькую, белую таблетку. Она лежала на её ладони, как крошечная, безобидная конфетка. — Это просто. Поможет расслабиться. Снять барьеры, — её голос стал тише, доверительным, словно она делилась с ним великой тайной. — Один раз — и мир заиграет другими красками. Без паники, без мыслей. Чистая лёгкость. Чимин смотрел на таблетку. Она была такой маленькой. Ничего не значащей. Внутри него боролись два чувства: животный, первобытный ужас перед чем-то неизвестным, идущим извне, и жгучее, отчаянное желание — желание хоть на час, хоть на минуту стать таким же, как все. Как Ёнджун. Сбросить с себя эту свинцовую мантию той ночи и просто почувствовать себя живым. — Спасибо, — тихо прошептал он и взял таблетку. Его пальцы сомкнулись вокруг неё, и она стала липкой от влаги его ладони. Девушка улыбнулась, довольная, и растворилась в толпе, оставив его наедине с его решением. Чимин развернулся и почти побежал в сторону указателя, ведущую к туалетам. Ему нужно было укрыться. Остаться наедине с собой и этим крошечным ключиком, который, возможно, отопил бы дверь в его личную тюрьму. Уборная комната была относительно чистой, но пропитанной запахом дезинфектора и сигаретного дыма. Он щёлкнул замком двери и, наконец, остался один. Зеркало над раковиной, тусклое и в пятнах, отражало его бледное, испуганное лицо. Волосы были взъерошены, глаза слишком широко открыты, в них читалась паника. Он разжал кулак. Таблетка лежала на его ладони, белая и загадочная. «Жалкий, — прошептало его отражение. — Ты даже повеселиться нормально не можешь. Все они там смеются, танцуют, а ты тут прячешься, как трус. Ты портишь Ёнджуну праздник. Ты — обуза». Слова были острыми, как лезвие, и такими же правдивыми. Он сжал зубы. Нет. Он не позволит своему страху управлять им. Не сегодня. Сегодня он победил. Он прошёл отбор. Он имел право на эту ночь. Он имел право на лёгкость. Решимость, острая и безрассудная, вспыхнула в нём, как спичка. Он сунул таблетку в рот и, наклонившись, зачерпнул горсть воды из-под крана. Проглотил. Горло сжалось спазмом, но маленький белый шарик проскользнул вниз, в темноту, неся с собой обещание покоя. Он поднял голову и снова посмотрел в зеркало. Ждал. Прошла минута. Две. Ничего. Никаких изменений. Все та же тяжесть в конечностях, тот же ком тревоги, тот же назойливый голос в голове, твердящий, что веселье для него закрыто. И тут в дверь резко, настойчиво постучали. — Эй, там всё в порядке? — прозвучал чей-то раздражённый, сдавленный голос из-за двери. — Занял будку навечно? Горькая опустошëнность накатила волной. Он сжал раковину так, что костяшки побелели. Никакого кайфа — лишь стыд и тяжёлое, унизительное поражение от самой надежды. Разочарование было сладковатым и горьким одновременно. С одной стороны — не придется бояться последствий. С другой — он так надеялся… Он вытер лицо мокрыми ладонями, вздохнул и вышел из кабинки. Пора возвращаться. Найти Ёнджуна, извиниться за свое отсутствие и попытаться изображать веселье. Он вышел из туалета и направился обратно в зал. И вот, на полпути, случилось Нечто. Это было не так, как он ожидал. Никаких взрывов цвета, никаких галлюцинаций. Это было растворением. Как будто невидимая рука плавно повернула регулятор его существа, убавив всё лишнее. Сначала приглушился шум — оглушительный грохот басов отступил, превратившись в ровный, пульсирующий фон, обволакивающий, а не атакующий. Потом ушла тяжесть. Та свинцовая мантия, что давила на плечи, вдруг растворилась, испарилась. Его тело стало невесомым, почти воздушным. И тогда пришло блаженство. Тёплая волна,поднимающаяся от самого центра груди, разлилась по венам вместо крови. Каждое нервное окончание, обычно напряжённое до предела, теперь мягко пело. Тревога, этот вечный гулкий фон его существования, не просто замолчала — её словно и не было никогда. Впервые за долгое время в его голове воцарилась полная, оглушительная тишина. И в этой тишине рождалось новое ощущение: лёгкая, пьянящая эйфория, щекочущая основание черепа. Мир не изменился. Но впервые он не причинял боли. Он остановился посреди коридора, и странная, беззаботная улыбка тронула его губы. Он посмотрел на свои руки. Они были красивыми. Он провел ладонью по своему лицу, по щекам, по линии подбородка. Кожа была гладкой, черты — гармоничными. Он снова был красивым. Таким, каким его когда-то считали. Таким, каким он себя давно не чувствовал. Тревога исчезла. Страх испарился. Мысли… мыслей не было вовсе. Никакого внутреннего диалога, никакого анализа, никакого прошлого и будущего. Был только текущий момент. Здесь и сейчас. И он был прекрасен. Ноги сами понесли его на танцпол. Он не думал о движениях, не вспоминал заученные связки. Его тело просто слушалось музыки. Оно изгибалось, вращалось, пульсировало в такт басам, которые теперь проходили сквозь него, становясь частью его кровотока. Каждое движение было плавным, томным, исполненным грации и скрытой, животной силы. Он танцевал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь потоку, и это было самым чистым, самым освобождающим ощущением в его жизни. Он был не трейни, не жертвой, не человеком с разбитой душой. Он был просто воплощением ритма и энергии. Его танец был настолько заряженным, настолько магнетичным, что не мог остаться незамеченным. Сквозь полуприкрытые веки он заметил, как к нему приблизился парень. Высокий, с острыми чертами лица и тёмными волосами. Он улыбался, его взгляд был заинтересованным, и он начал двигаться рядом, входя в его ритм, отвечая на его движения. Чимин улыбнулся ему в ответ. Улыбкой, лишённой всякого напряжения, чистой и открытой. Всё было хорошо. Идеально. Парень приблизился. Его руки нашли талию Чимина, сначала осторожно, потом увереннее. Пальцы скользнули по его спине, бёдрам. Чимин чувствовал эти прикосновения, но они были частью общего кайфа, частью этого сладкого, ничем не омраченного блаженства. Они не несли угрозы. Они были просто тактильными ощущениями, добавляющими новые краски в его экстаз. Музыка сменилась на более медленную, чувственную. Импульс был мгновенным и неосознанным. Чимин вплотную прижался к парню, их тела слились в едином порыве. А следующее, что он осознал, — он сидит на бёдрах незнакомца в тесной кабинке, где их дыхание смешалось в один влажный, горячий воздух. Его ноги обвили его талию, а его губы были прижаты к губам незнакомца. Поцелуй был жарким, влажным, полным неконтролируемой страсти. Он двигал бёдрами, чувствуя, как под ним тело парня отвечает напряжением, и это возбуждение, эта власть над кем-то, была опьяняющей. Он хотел больше. Хотел чувствовать, дразнить, доводить. И вдруг, как гром среди ясного неба, в его сознания мелькнула искра. Маленькая, холодная искра осознания. «Что я делаю?» Он замер. Его губы перестали двигаться. Он оторвался от поцелуя и посмотрел на лицо парня. Тот был красивым. Глаза закрыты, губы приоткрыты, щеки раскраснелись. Он дышал тяжело, с явным удовольствием. Парень медленно открыл глаза. В них было недоумение, дымка страсти. — Чимин? Ты чего? Всё хорошо? — его голос был хриплым. Чимин смотрел на него. Он вглядывался в эти черты, искал в памяти хоть какую-то зацепку, хоть намёк на узнавание. Но его разум был чистым листом. Абсолютно пустым. Он не знал этого человека. — Мы знакомы? — спросил Чимин. Его собственный голос прозвучал отстранённо, как будто доносился из другого конца длинного туннеля. Парень на секунду завис, затем усмехнулся, решив, что это шутка. — Конечно, знакомы. Я Сонхун. — Сонхун, — повторил Чимин. Имя не вызвало ни единой ассоциации. Ничего. В глазах Сонхуна промелькнуло раздражение, смешанное с непониманием. — Ну, Сонхун. Мы с тобой оба прошли отборочные сегодня. В одной группе, вообще то. Ты что, издеваешься? Но Чимин лишь смотрел на него, и в этой тишине нарастала тревожная нестыковка. Ему нужно было уйти. Сидеть на этом человеке, чувствовать его возбуждение сквозь тонкую ткань джинсов, стало внезапно отвратительно и неправильно. Тот самый страх, что ушёл, еще не вернулся, но его место заняла леденящая, абсолютная пустота. — Ладно, Сонхун. Но мне нужно идти, — сказал он и попытался приподняться, чтобы слезть с него. Рука Сонхуна резко сомкнулась на его запястье, крепко, почти больно. — Э-э-э, подожди. Почему? Все же было хорошо… Чимин опустил взгляд на свою руку, сжатую пальцами парня. Вспомнил ту ночь. Последующую боль. Затем медленно поднял голову и встретился с его взглядом. Внутри не было ничего — ни страха, ни гнева, ни даже отвращения. Лишь вымершее пространство, где раньше билось что-то живое. И из этой мёртвой тишины поднялись слова. Простые, отточенные, будто высеченные из льда. — Если ты сейчас не отпустишь мою руку, то я воткну тебе в горло нож. Он произнёс это ровным, спокойным тоном. Его лицо было маской абсолютного бесстрастия. Ни угрозы в глазах, ни злобы. Только констатация факта. Железная и неоспоримая. Глаза Сонхуна расширились, застыв в немом шоке. Смятение, растерянность, а затем — леденящая тревога исказили его черты. Он смотрел на Чимина, этого хрупкого, нежного мальчика с глазами-щëлочками, и видел в них что-то совершенно иное. Что-то пугающе настоящее, обнажённое и незнакомое. Его пальцы разжались сами собой, будто коснувшись раскалённого металла. Чимин, не сказав больше ни слова, спокойно поднялся на ноги. Он отряхнулся, поправил мятую футболку, его движения были плавными и точными. Затем он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Ему нужно было найти Ёнджуна. Найти и уйти отсюда. Чимин отыскал Ёнджуна в самом эпицентре танцпола, обливающегося потом, счастливого и беззаботного. Его пальцы вцепились в рукав друга с той же силой, с какой Ёнджун тащил его сюда несколько часов назад. — Уходим. Сейчас, — его голос прозвучал глухо, но не оставляя пространства для возражений. Ёнджун перевел на него затуманенный весельем взгляд. — Чим? Ты чего? Все же только начинается! — Уходим, — повторил Чимин, и в его глазах было что-то, заставившее Ёнджуна отложить вопросы. Дорога назад прошла в молчании. Оно заполнило салон такси, густое и тяжёлое, пропитанное запахом чужого парфюма и сладковатым перегаром от Ёнджуна. Тот, размякший от выпивки и усталости, бормотал что-то невнятное, и слова его тонули в рокоте двигателя, не долетая до Чимина. Тот сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как за окном проплывают размытые огни ночного города — чужие, безразличные, как далёкие звёзды. Адреналин и таблетка отступали, оставив после себя лишь выжженную пустыню внутри. Ни страха, ни стыда, ни радости — только абсолютный, оглушительный ноль, в котором отдавалось лишь мерное постукивание дворников о стекло. В их комнате Ёнджун, не раздеваясь, рухнул на кровать. Его тело, расслабленное и беззаботное, стало живым укором. —Ладно… завтра… завтра всё расскажешь… — выдохнул он, и его голос был последним рубежом, отделявшим обычный мир от того, в котором теперь существовал Чимин. Ещё через мгновение его дыхание превратилось в ровный, безмятежный храп — финальный, ироничный аккорд праздника, которого для Чимина не было. Этот звук был таким простым, таким естественным, что казался самым изощрённым издевательством. И в центре этой бури спокойствия стоял он один — с выжженной душой и тишиной, что звенела в ушах громче любого оркестра. Он остался стоять в темноте, не решаясь включить свет и окончательно разорвать хрупкую плёнку, отделявшую его от спящего мира. Бледный свет из окна выхватывал из мрака бледный овал его лица и глубокие тени на месте глаз. Рука сама потянулась к карману — и вот уже холодная сталь ножа лежит на ладони, притягивая взгляд. Он медленно переводил взгляд с размытого отражения в стекле на тонкую линию лезвия. Иллюзорная лёгкость таблетки таяла, обнажая бездну, что всегда ждала своего часа. И со дна этой бездны, медленно, как последний пузырь воздуха, поднялся единственный, выстраданный вопрос. Он был обращён не к совести, не к морали, а к самой его сути, что обнажилось сегодня в кабинке. «Я бы правда воткнул?» Вопрос висел в воздухе. Он не требовал ответа. Он требовал признания. Признания в том, что в нём, в этом хрупком теле живёт нечто, способное на холодную, расчётливую жестокость. Не в порыве ярости, а в ледяном спокойствии. И самое страшное было не в гипотетическом «да» или «нет». Самое страшное было в том, что, глядя на сталь на своей ладони, он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Лишь пугающую, абсолютную уверенность в том, что смог бы. Что в тот момент в кабинке это была не пустая угроза, а констатация возможности. И эта возможность, тёмная и бездонная, была теперь частью него навсегда.